"Был ребенком"

[arbeka]

Даниил Жуковский
(1909 – 1938)

Даниил Дмитриевич Жуковский родился в семье поэтессы Аделаиды Герцык и ученого-биолога, издателя философской литературы и журнала "Вопросы жизни" Дмитрия Евгеньевича Жуковского 5(18) августа 1909 года во Фрайбурге.

Годы его раннего детства прошли в замечательном творческом окружении: друзьями семьи, частыми гостями в их доме на Арбате были многие известные философы, писатели и поэты. Волошин и Брюсов, Шестов и Бердяев, Ильин и С. Булгаков, Цветаева, Ремизов, Вячеслав Иванов – вот только наиболее громкие имена. Здесь царил культ творчества, кипели споры, издавался даже свой журнал "Бульвары и переулки".

На вопрос анкеты ГПУ "Что вы делали во время революции?" Даниил отвечает: "Был ребенком".

http://vcisch2.narod.ru/ZHUKOVSKY/Zhukovsky.htm

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Беда не миновала и его: 1 июня 1936 года пришли с ордером на обыск и арест. Ему предъявлено обвинение в "хранении контрреволюционных стихов Волошина" и "измышлении о жизни советских людей" (где-то в разговоре упомянул о голоде на Украине).
В архиве КГБ сохранилась папка с его делом. Даниил Дмитриевич, проведя двадцать месяцев в застенках, держался черезвычайно мужественно, с достоинством, не изменяя себе. На вопрос следователя о волошинских стихах он отвечает: "Я хранил эти стихи из любви к ним..." И далее начинает приводить свое определение поэзии... С кем он пытается говорить человеческим языком?
Первый приговор – пять лет. Но там же, в тюрьме, по доносу – новое обвинение и новый приговор, подписанный особой тройкой 15 февраля 1938 года. Вероятно, на следующий день, в день рождения матери, двадцативосьмилетний Даниил Жуковский был расстрелян.
15 февраля, быть может, уже зная, что обречен, он пишет последнее письмо отцу: "Несмотря на болезнь, обо мне не беспокойся. Думаю, что сейчас на свободе моя болезнь развивалась бы более прогрессивно. Даже в худшем случае, если я никогда уже не буду чувствовать себя здоровым –– и то ничего. Я пожил хорошо, все, что нужно, испытал в жизни, хотя и в маленьких дозах, но ведь я сам "маленький". Ну, еще раз прощай, крепко, крепко целую тебя. Твой Далик".

Мысли о детстве и младенчестве.

[belkafoto.livejournal.com]

Анализу особенного, детского восприятия окружающего, начальному постижению мира и его влиянию на становление мышления — рационального и художественного — Даниил Жуковский посвятил свои «Мысли о детстве…» — три школьные тетрадки рукописного текста, чудом уцелевшие при его аресте в 1936 году (название «Под вечер на дальней горе…» дано публикатором). Примечательно, что он следует здесь своего рода семейной традиции: детской психологии, ранним переживаниям посвящены очерки Аделаиды Герцык «Из мира детских игр», «О том, чего не было», «Ненаказуемость Котика»; эта тема проходит и в «Воспоминаниях» ее сестры Евгении Герцык, которые писались в 30-е годы.

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1997/6/pod-vecher-na-dalnej-gore.html

[belkafoto.livejournal.com]

Я не вспоминаю.
Процесс абстрагирования моего детского «я» из моего теперешнего несуразнее всего назвать воспоминаниями.
Трудность, которую я ощущаю во время писания этих отрывков, есть не трудность воспоминаний, а трудность абстракции и несовершенство языка. Они же являются и причиной тех неточностей и неверностей, которые мне придется допускать. Иначе не может быть, ибо те вещи, о которых я хочу говорить, — рождение понятий и детские эмоции, — лежат вне нашего языка, и сама попытка выделить их в наиболее чистой форме с помощью слов взрослого человека несет в себе противоречье.
Ребенок же имеет слов еще меньше. Поэтому он — осужден на молчанье, невольно является самым замкнутым из всех существ.
Память участвует в моих мыслях лишь косвенно. Оказывается, что сделать абстракции детских веяний из психики взрослого человека можно только тогда, когда сохранилась память о внешних фактах, с которыми связано то или иное созерцательное состояние, та или иная эмоция.

[belkafoto.livejournal.com]

В десять лет я увлекался Жюль Верном. Но были среди всего этого такие игры, такие сказки и такие восприятия, которые явились чем-то очень большим и чреватым последствиями.
Когда я вспоминаю то, что было в прошлом году или пять лет назад, — я вижу, как все события катастрофически быстро сжимаются, тускнеют и как года превращаются в белые страницы. То, что казалось главным и важным, когда оно совершалось или недолгое время потом, — через год, через два оказывается вовсе не важным и совсем не главным. И только несколько младенческих переживаний каждый раз снова сияют нетускнеющим блеском. Они — моя единственная соломинка…
И, когда я спрашиваю себя, что же значительное было в моей жизни, мне хочется ответить словами Блока: «Это было в детстве; а теперь со мной вообще ничего не бывает».

[belkafoto.livejournal.com]

Мы живем на «даче Морозовых». Я уже тогда знаю ее под этим именем. Застекленный, залитый солнцем балкон и маленький палисадничек с анютиными глазками. Помню, как мне сообщили их названье и как я сосредоточенно разглядывал их. Было что-то соблазняющее и приятное в их пестроте.
Мне исполнилось три года в то лето. Должно быть, уже и тогда я по многу часов проводил на берегу моря. Широкий судакский пляж был довольно пустынен; и под аккомпанемент волны на фоне динамической и яркой картины воды и неба далеко слева вырастало что-то большое, желтое, зубчатое, немного страшное, длинно вытянувшееся в море. Это была гора Алчак, ограничивающая Судакскую бухту с востока.
Глядя на детей, я впоследствии не раз спрашивал себя: видит ли ребенок дали? Как воспринимает он горизонт, бахрому дальних лесов, профили и фасы гор, складки на их поверхности?
Конечно, он видит их, но видит совсем по-иному. В душе его, не заполненной предметностями, не устроенной еще для упорядочения и классификации вещей, отдаленные предметы отражаются не красками, не линиями, на которые их разлагает взрослый, вооруженный нужным для этого материалом, — а какою-то иной сущностью, действующей непосредственно на чувство. Я ощущаю сейчас Алчак как что-то жуткое и большое, тяготеющее над всем моим ранним детством.
Уже впоследствии, в пять-семь лет, смотря на него, я различил его цвет, его скалистые ребра, его каменную корону на самом конце и выделил все это из единого непередаваемого чувства-ощущения. Чувства-ощущения — вот точное психологическое наименование тех переживаний, которые уже непостижимы для взрослого в таком количестве и с такой яркостью. Они-то и есть неотъемлемое богатство ребенка, которым живет и созидается его мир.

[belkafoto.livejournal.com]

Отдаленные же ландшафты, в частности горы, несут в себе всегда нечто непривычное, неразложимое на столь простые элементы. Недосягаемость далей и их отъединенность от всего интимного, домашнего практически сохраняют за ними их свежесть. Они — предмет величайшего любопытства ребенка, но безмолвного, с которым он большей частью не обращается к взрослым.
Известно, что ребенок задает очень много вопросов, но известно ли, что это лишь ничтожная доля того, что ему хочется знать и о чем он не может спросить?
Как только ребенок стал осознавать свои взаимоотношения с окружающими, как только он начал понимать, что нянина и мамина роль заключается в том, чтобы называть вещи, чтобы утешать его в его горестях, потакать ему в его капризах, — он полусознательно все свои действия приспосабливает к создавшейся ситуации. Он плачет, когда знает, что будет утешен, радуется, когда знает, что будет поощрен. Во всем ему важно сожительство со взрослыми. Я заплакал, когда турок взял меня на руки, ибо очень хорошо знал, что и няня, и мама понимают, как это для меня ужасно. Если же я испугался Алчака или обрадовался ему — как я мог заставить понять эти мои, теперь уже оставшиеся вне возможности выражения, эмоции.
Я знаю уже, что взять его рукой нельзя, что это «далеко», — но я не знаю, как это называется, даже смысл указательного жеста не полностью еще постигнут мной. Но если мне и назовут его, что мне делать с этим его именем? Разве оно ответ на вопрос? И я углубляюсь один в невыразимое. Только другой ребенок может теперь понять меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Взрослые видят, что их сын стал вдруг серьезен, что его лобик наморщился, что в глазах у него что-то новое, что он не плачет и не улыбается, а находится в странном для него состоянии неподвижности и напряженно, даже мучительно что-то обдумывает. Иногда, впрочем, эти моменты сопровождаются еще и иными рефлексами: мой брат имел в детстве привычку дрожать. Он полураскрывал рот и зубы, полусгибал руки, ноги, пальцы, приводил все мускулы в предельно напряженное состояние и начинал дрожать, причем делал он это именно в те минуты, которые и для меня были самыми волнующими. Помню, как он дрожал, глядя на огонь, стоя перед печкой, дрожал, попав в купе поезда, от нестерпимого чувства уюта и незнания, что с ним делать, с этим чувством, требующим проявления. Мне было тогда лет семь-восемь; ему — года три-четыре. Взрослые беспокоились, обращались к врачам, строили теории, кричали: «Ника, не дрожи!» А плохо знавшие его принимали это даже за Виттову пляску. Но так понятен был мне психологизм этих дрожаний, эта безвыходность одиночества, эта нестерпимость молчать. Ведь я и сам дрожал в свое время, если не внешне, то как-то внутренне. Я смотрел на взрослых, думал, какие они глупые, слушал их обсуждение Никиной «болезни», но даже и тогда мне не приходило в голову вмешаться в их разговор и попытаться сообщить им то, что они как-то не понимали.

[belkafoto.livejournal.com]

Величайшей радостью жизни стало для меня, оставив няню, сидеть на краю рощицы, обходить вокруг стволиков, переходить от одного к другому, методически изучать каждое дерево — углубляться в самый глухой угол этого небольшого квадратного участка, где деревца уже начинали бросать маленькую тень. Меня больше всего радовало, что, отойдя на некоторое расстояние от няни и от дороги, я уже не видел их (хотя и боялся отходить от них слишком далеко), не видел вообще ничего, кроме моря светлых макушек и веточек; и мне хотелось, чтобы такая рощица тянулась во все стороны далеко-далеко, чтобы я мог извилисто идти по ней все дальше и дальше, ничего другого не видя.
Это желание теперешними словами можно назвать только стремлением к дезориентации в мире: все забыть, все потерять, чтобы все стороны смешались, утратив свой абсолютный характер, сделались относительными, чтобы направление моего движения было единственной координатой мира, и то все время колеблющейся, мира однообразного, хотя и наполненного смутно ощущаемым многообразием форм веточек и макушек.
И было чувство досады, усугублявшееся по мере того, как я обнаруживал геометрию их расположения, нарушавшую все обаянье запутанности: деревца стояли правильными рядами и между ними открывались прямые просветы. Их перспектива всегда заканчивалась знакомыми предметами, в них виднелись наша дача, дорога, няня. Я старался всегда стать так, чтобы они мне не были видны; я радовался, когда находил деревцо, отступившее от общего правила и росшее немного сбоку от остальных…

Не помню, откуда возникло это слово впервые, кто первый сказал мне его, кто первый частично смог угадать мои тогдашние радости и назвал эту рощицу «путынкой». «Путынка» стало любимое мое слово, при одном произнесении которого во мне что-то трепетало. В путынке проведено много счастливых часов.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда, однако, я не плакал по вечерам и не звал няню, хотя и не спал, а снова жил замкнуто. Это было тогда, когда являлось мне одно видение, особенно яркое и особенно лирическое и, по-видимому, самое раннее.
Лежа в постели, я начинал улавливать, что при некоторых положениях тела, при равномерном темпе дыхания где-то в горле или в носу раздается особый легкий свист… И под этот чуть слышный свист все яснее начинало вырисовываться, как я лежу уже не в своей постельке, а в какой-то люльке, подвешенной высоко-высоко, возле того, что было самым чужим и страшным, под самым колесом бабушкиной водокачки, которое крутится со зловещими ритмическими постукиваниями. Чувство предельного неуюта и затерянности охватывает меня, но в то же время и чего-то неизъяснимо-сладкого. И под эти ритмические постукивания ветер моего дыхания слагается в какую-то отдаленную, едва слышную мелодию, в какой-то колыбельный речитатив, такой жалобно-одинокий и такой страшный, что я не знаю, прекратить мне это мое состояние или продолжать его. И кто-то близкий, наверно мама, склоняется надо мной, не нарушая, однако, чувства затерянности и одиночества, и не то она меня качает, не то это мне только кажется, а на самом деле это колесо вертится и машина стучит.
Это не было ни кошмаром, ни — тем менее — грезой, ни галлюцинацией — это было только воображением, не перешедшим своих узаконенных граней. Прекратить это состояние — всегда в моей власти. Для этого надо только переменить положение тела, изменить ритм дыхания. Но вернуть его труднее. Иногда мне удается возобновить этот свист в горле, иногда же — нет. И это самое мучительное.
Поэт или писатель, когда они, «оглядываясь», вспоминают миги своих величайших творческих напряжений и хотят вернуть их и не могут, — все же не испытывают такого страдания, ибо лирика их образов не может быть так сильна и ясна, ибо они могут говорить о своих страданиях, делиться ими с бумагой, которую они так любят, и с людьми… Они даже могут заплакать… А я и этого не мог. Не было и не могло быть человека, который сказал бы мне, дал бы мне понять как-нибудь, что от этого можно плакать.
Иногда я часами лежал, сгорая от нестерпимого вожделения к этим переживаниям, стараясь вернуть их и довести до апогея (ибо всегда было чувство, что они не дошли до самого сильного), думая, где и когда это было со мной, ища вообще — где эта реальность. Не стоило жить на свете, если не верить в то, что это где-то есть, было или будет.
По мере того как я рос, видение становилось все бледнее и неуловимее. И теперь оно живет во мне, как бы тень от тени…

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре за железной дорогой — море.
Море — мелко. Меня пускают ножками в воду, и я, сопровождаемый няней, ухожу далеко-далеко от берега, так что люди на берегу становятся совсем маленькие. Там я нахожу крошечные песчаные отмели, через которые при самом маленьком волнении перекатывается рябь, образуя тонкий узор ручейков и лужиц. Это снова — путынка. Я стараюсь ставить ступни своих ног в русла этих ручейков, следуя их изгибам; я слежу, как рисунок их непрерывно меняется, как на месте моих следов образуются новые лужицы.
Во всей местности фигурируют два особенно важных названия, которыми мне окрестили дорожку к морю между березками и эти клочки песка с ручейками: «аллейка» и «островки». Впоследствии общее понятие острова, как и понятие аллеи, возникало во мне очень долго и трудно. Было почти невозможно понять, что называется островом и аллеей вообще, включив сюда все возможное многообразие конкретности, забыв, что это имя собственное именно той аллейки и тех островков. Помню, что даже читая Жюль Верна «Таинственный остров», я все еще чувствовал неувязку и не мог без особых неловких каких-то усилий мысли понимать слово «остров», когда оно применяется к чему-то большому, где не только песок и ручейки, а горы, леса и озера.
Это превращение имени собственного в понятие было процессом побледнения и оскудения слова. Оно теряло конкретные зрительные образы и чувственное богатство.

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя большую часть детства я жил на берегу моря, купаться в море мне было разрешено относительно поздно — лет десяти. Только тогда я научился плавать. (Дети, живущие на море, часто с семи-восьми лет превращаются в амфибий.)
До этого времени вода не утрачивала для меня чего-то загадочного — загадочного в смысле отношения между нею и нашим телом: как оно живет в воде? Что с ним делается? Как все это бывает?
Произвести теперь абстракцию моего тогдашнего восприятия воды всего труднее.
Одно — это вода в стакане, в водопроводе, в графине на столе, в самоваре. Она понятна и малоинтересна.
Совсем другое — вода в больших количествах, и прежде всего в ванночке, в которой меня купают. Удовольствие физиологических ощущений смешивается со смутной радостью от сознания того, что я объят этим теплом, в котором так странно, так особенно двигать руками, в котором все тело становится другим… И как благая память от водяных касаний — когда меня вынимают из ванны — кожа на кончиках моих пальцев оказывается сморщенной, появляются «рисуночки», которые я с наслаждением разглядываю, забывая, что при выходе из воды мне холодно и неприятно.
Вода в реке, в море, вообще вне дома, — это опять нечто качественно иное и гораздо более любопытное, ибо гораздо менее понятное. Я вижу, как плавают люди там, куда мне нельзя, где мне «выше головы», я вижу, как идет пароход по реке Ас. Смутное представление о громадной несущей силе воды, о ее могучести, непонятной для такого пластического и текучего, во что можно легко погрузить руку и ногу, неясные мысли о потере веса вещей в воде, в том числе и моего тела, — все это таящееся, полуразгаданное, невыявленное, неназванное превращает мое любопытство в нечто большее — в скрытую страсть к воде.
Но самое ее важное свойство — всепроницаемость.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды мы были в гостях у моих тетушек в Майоренгофе, куда отправились из Ассерна на поезде. Это было большим событием и хорошо запомнилось. Гуляя там один в садике, я провалился одной ногой в бочку, врытую в землю. Тотчас же я ощутил под своим чулком что-то холодное и неприятное, слегка пощипывающее. Никого кругом не было, а я один не мог выбраться, поднял рев. Меня вынул какой-то садовый работник, но ощущение скользкости и пощипывания в ботинке не прекратилось. Прибежала мама, няня, меня мыли, переодевали, сушили… Этот факт должен был сыграть большую роль в процессе созидания водной концепции, хотя в чем эта роль — не осталось в памяти. Должно быть, именно здесь я доосознал наиболее отчетливо волшебное свойство проникновения воды сквозь самые маленькие щелки. Чулочки, башмачки — ничто не предохраняло от нее. Неприятные ощущения не замутили, по-видимому, всеобщего ее очарования. Эта ассоциация выпала из общего ряда, или я сам вытравил ее, ибо вода должна была быть только приятной.
И вот по мере того, как мне полураскрывались все эти свойства, — возникали все более захватывающие гипотезы о том, каковы ощущения купающегося в море. Приятнее всего, должно быть, купаться в одежде. Почему — не знаю. Но ощущаю воду, проникшую сквозь одежду, и мокрые одежды на себе в воде, где и прикосновения к ним стали другими, — это сделалось каким-то сладострастьем мысли, другим именем не могу это назвать. Кажется, рай представлялся мне тогда как берег моря, где все люди купаются в одежде, то входя в воду, то выходя, стоя по пояс в ней или совсем погружаясь.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, что все это родилось впервые при взгляде на картинку, которая фигурировала в моем детстве очень долго. На ней были изображены маленькие дети, копошащиеся в одежде в грязи. Глядя на них, я смутно думал, как грязь и вода проникают сквозь их платье, заполняют там все промежутки, особенно когда они ерзают и шевелятся в ней, не боясь погружать в нее руки, — как окутывает, обнимает их… И мне казалось, что они счастливые герои, что-то посмевшие, что-то преодолевшие и получившие за это блаженство.
Мне говорили о том, какие они непослушные и плохие, как они будут наказаны, когда мама увидит их, употребляли слово «стыдно»… Я смотрел, слушал и никогда ни одним словом не возразил, только едва заметно слово «стыдно» связалось для меня с какой-то запретной сладостью. Помню эту картинку уже через год опять в Судаке, затрепанную и грязную настолько, что на ней ничего нельзя было различить… Я вдруг покидал свои игры, кубики, книжки с другими картинками и, вспомнив, что есть нечто гораздо более приятное, шел из садика или с балкона в комнаты, чтобы смотреть непослушных детей. Помню всю яркость, с какой возвращался особый «вкус» их созерцания после длительных промежутков «забвения» и как в конце концов он все же стал бледнеть и притупляться с годами, — помню потому, что я тогда уже ощущал этот процесс усыхания эмоций и тогда уже думал о нем с безмолвной горечью.

[belkafoto.livejournal.com]

Из ярких событий в Ассерне мне хорошо запомнилось, как осенью, когда уже было холодно и дождливо, на меня надели новые башмачки с приятно щелкнувшей застежкой и отправили гулять с няней, сказав, что теперь у меня «ножки не промокнут». Последнее я понял только в том смысле, что мне можно будет делать то, что обычно запрещалось, — становиться в самые большие лужи. Это я и стал исполнять: выискивал ямки, наполненные водой, и топтался в них, стараясь стать поглубже. Ощущения не было никакого, оно было заглушено нахлынувшим обаянием мига, того, что я в одежде, хотя бы только ступнями, погружаюсь в воду. Когда я вернулся домой, был крик и была суетня, меня бранили, бранили няню, что-то делали с моими ногами, давали мне что-то пить… «Да как же недоглядели?!», «Какой ты скверный мальчишка!» — доносятся до меня еще сейчас смятенные возгласы.
Один раз не то в Судаке, не то еще в Ассерне я увидел рыбаков, вытаскивающих лодку на берег; они все еще стояли и ходили в воде в очень высоких сапогах. Само собой разумеется, что я так и прилип к ним глазами. Тут начинала воплощаться моя греза о рае. Мне объяснили, что сапоги их не пропускают воду. Я долго обдумывал это, не зная, принять или не принять, что есть одежда, которая защищает от воды; разрушит ли это очарование, или это еще более интересно и загадочно, что можно стоять в воде и быть сухим…

[belkafoto.livejournal.com]

Миса была воспитательница мамы, друг нашего семейства, милая, хромающая, уютная, чьего приезда или прихода я всегда ожидал с большой радостью и волненьем. Она меня баловала.
Кажется, она первая сообщила о том, что у меня скоро будет сестрица Ирочка, с которой я буду играть. Должно быть, было сообщено мне это имя или игра с перечислением имен, из которых мне представлялось выбрать то, которым я хочу назвать сестрицу, — и меня потянуло именно к этому… Больше мне, конечно, ничего не было, да и не могло быть сказано. Остальное приложилось изнутри, может быть, под действием каких-нибудь кажущихся ничтожными, забытых мною восприятий или, скорее всего, вовсе без них. Не знаю, случайно ли это или неизбежно так должно быть, что памятью наложен запрет на самое интересное.

[belkafoto.livejournal.com]

Только я помню себя уже охваченным большой и упорной мечтой. Она была столь сильна, что, несмотря на всю невозможность сожительства в ней со взрослыми, вырвалась наружу и внешне стала видной для них.
Я мечтал и я играл, что я вместе с Ириной погружаюсь в одежде в воду, купаюсь с ней, плаваю, ныряю, «летаю» с нею внутри воды, поднимаясь и опускаясь. Бегая по двору, я пытался имитировать пловца, собирал щепки и мхи и приносил их Мисе. Это были рыбы, которых я ловил руками.
Ирочка неизменно была рядом со мной.
В этом имени было сосредоточено все богатство мечтаний. Оно так прочно вошло в меня, что через три года, когда все эти игры были забыты, когда уже давно над моей жизнью тяготело иное имя — Елена — и когда я встретил на судакском берегу девочку, которую звали Кира, я был вдруг странно взволнован и подружился с нею сразу тепло и открыто, забыв ту враждебность и стыдливость, в которую всегда прятался при приближении нового незнакомого человека.

[belkafoto.livejournal.com]

Ирина, И-ри-на, — сливая струи,
Поют прерываясь два медленных «и».
И входит, рапирой пронзив забытье,
Мне в душу высокое имя твое.


Так пишет поэт, не страшась самое сокровенное называть громкими красивыми словами, произнося эти слова со всей наглостью взрослых в людских сборищах и даже надеясь, что его поймут.
Хорошо или плохо это бесстыдство поэта?
Если оно хорошо и нужно — и ему, и всем, — то зачем оно приходит так поздно?

[belkafoto.livejournal.com]

Что здесь был пол, для меня теперь нет никакого сомнения; и если меня кто-нибудь попросит рассказать мой самый лучший роман, я не колеблясь поведу спрашивающего в свое детство к Ирочке или несколько позже к Елене.
И была еще одна важная деталь, еще один предмет, к которому уж совсем непонятно устремлялось мое вожделение: я вожделел к женским платьям. Это было тем непонятнее, что я сам ходил в юбочках и, казалось, не мог выделить платье как женский атрибут. При этом мне нравились мои собственные платья. И было одно, с лиловенькими цветочками, которое меня особенно волновало. Я ждал с нетерпением того часа, когда, пройдя через известный цикл переодеваний, длящийся несколько дней, я опять вернусь к нему, снова чистенькому и выглаженному. Я требовал, чтобы всегда на меня надевали «платьице с цветочками», кажется, даже плакал. Ждал я его специально для того, чтобы в нем поиграть с Ирочкой. И, бегая по двору и собирая мхи, я постоянно смотрел, как оно шевелится при моих движениях.

[belkafoto.livejournal.com]

Вожделение к платьям сохранялось столь же долго, как и к избранным мною женским именам. Оно заменилось другим только в десять лет, когда я поступил в школу. Пяти, шести, семи лет я постоянно изучал праздничные платья прислуги, которые мне бросались в глаза, вероятно, своей вычурностью и яркостью красок. Я особенно любил те, на которых было больше всего узоров. Я требовал от нашей Аннушки, чтобы она всегда их носила. И даже изобрел хитрость: разными злыми детскими шалостями я изводил ее, кажется, даже доводил до слез, и объявлял, что это будет продолжаться до тех пор, пока она не наденет «то» платье. А когда она надевала его — бегал за нею и «созерцал». Увидя у бабушки лиловый платок, на котором были особенно запутанные узоры, я требовал, чтобы из такой материи сделали кому-нибудь платье. Ясно ощущалось, что когда из материи шьют платье — с нею происходит что-то таинственное, что придает ей особую прелесть.

то и тогда это было бы совсем, совсем не то

[belkafoto.livejournal.com]

Время появления Ирочки приближалось. Мама и папа уехали в Ригу, и связь этого отъезда с моей мечтой не была от меня скрыта.
Я жил с Мисой.
Миса пошла в телефонную будку, а я бегал по двору. Потом, целуя меня, она мне сообщила, что у меня родился братец, а не сестрица, но что это ничего, что я с ним тоже буду играть.
Не знаю, был ли слышен крик отчаяния в моем голосе, когда я спросил, хватаясь за последнюю какую-то гибнущую надежду, можно ли его назвать Ириной. Не помню, осмелился ли я плакать, когда мне было сказано, или я сам почувствовал, что — нельзя.
Последние обломки рухнувшего моего рая были накрыты пластом ярких и совсем иных впечатлений — поездки в Ригу, какой-то узкой улицы, узкой комнаты, женщины в белом, мамы, лежащей в постели. Его я тогда не видал. Я сразу понял, что это совсем не то; может быть, даже понял, что если бы это была и она, то и тогда это было бы совсем, совсем не то. Я не интересовался ни им, ни его именем и спустя некоторое время равнодушно услышал, что его будут звать Ника.
Смутная, смутная память о большом узорном железном чане и о паре, поднимающемся над ним… кругом — люди, священник…

Нужно знать отношения между практически осязаемыми и

[belkafoto.livejournal.com]

Я стою среди двора, мучим тремя важными, связанными друг с другом вопросами: о родстве, об именах людей и о рождении детей.
1. С понятием мамы и папы была связана тайна возникновения нового живого в нашем мире. Почему? Почему каждое дитя имеет и то и другое, а не только маму или не только папу. Миса объяснила, что ребенок бывает, когда женятся. Почему? Бог посылает.
В существовании Бога я не сомневался, но почему он посылает именно тогда, когда женятся, и главное — какова техническая сторона этого посылания? Исследовательское направление психики ребенка трезво-реалистично. Нужно знать отношения между практически осязаемыми и видимыми предметами, и абстрактный ответ вроде «Бог посылает» равен нулю. Повторив вопрос несколько раз, я замолчал, почувствовав невозможность спрашивать, может быть, решил, что Миса не знает.
2. Надо было, очевидно, идти более окольным путем, создав общие категории, вполне точно определенные для понятий мамы, папы, дяди и т. д. Методически я составляю для Мисы анкету и приступаю к ней с пунктом первым:
— Миса, кому ты мама?
— Никому, — был ответ, и была легкая улыбка, залившая какое-то смущение на Мисином лице, вызванное, вероятно, неожиданностью вопроса. Миса была старая дева.
Я начал возражать, но опять ничего не добился и прекратил анкету.

[belkafoto.livejournal.com]

3. Понятия мамы и папы еще потому было важно уточнить и снабдить конкретными примерами, чтобы окончательно отделить их как общие термины от собственных имен. Ибо с именами мне было труднее всего. Помимо того что мама — мама, я слышал, как ее называют Адя или Адель Казимировна. Как примириться с тем, что у людей по нескольку имен? Меня зовут Даля, иногда называют Даниил, и Жуковский, оказывается, относится тоже ко мне. Ценность имени — нарушена и раздроблена. Что отвечать, когда спрашивают, как зовут? Имя должно быть единое, и звук его должен составлять как бы одно целое с данным субъектом.
Необходимо было воссоздать его единость хотя бы для себя. Я стал связывать вместе все свои имена и остановился на одной наиболее легкой для произношения и наиболее ритмической комбинации: Даниил Жуковский — Даля. Кажется, я не только отвечал так на вопрос о моем имени, но даже и требовал, чтобы меня всегда звали только так.