блондинки невинны

[arbeka]

((Вот оно что, при Сталине и блондинки были невинными.
Слегка удивила резвость юной девы: "Приказы на то и издаются, чтобы их обсуждать."
Правда, она это не сказала, а только в уютненьком прочирикала.))

1952
15 лет

1 апреля. Вчера у нас была линейка, а потом классный час. На линейке М.П. «иносказательно» упомянула обо мне «девочка в 8«г» из комсомольского актива позволяет себе обсуждать приказ министра». Подумаешь! Приказы на то и издаются, чтобы их обсуждать.

Ну, ладно, хватит на сегодня. Хотя нет, опишу ещё Таню.

Небольшого роста, смуглая, волосы вьются мелкими кудрями, чёрными как смоль. Глаза небольшие, но очень живые, чёрные. В них всегда будто чортики скачут. Брови темные, густые; красивые брови. Губы, правда, немного толстоваты, но зато всегда яркокрасные. Телосложение очень правильное. Прекрасная фигура, руки, ноги. Ноги только и нижняя часть туловища чуть-чуть сильно полнее, чем надо. Но вообще она очень хорошенькая. На этой фотокарточке она не очень удачная хорошая на себя похожа. Я где то вычитала, что брюнетки знают больше, чем положено по их возрасту, блондинки невинны, а рыжие преставляются блондинками, но знают столько, сколько и брюнетки.

Характер у неё очень тяжёлый. Она так уж воспитана: единственная дочь. За неё, конечно, трясутся, на коньках и на велосипеде кататься не разрешают, купаться в реке тоже, Падать не разрешают, болеть не разрешают, без разрешения итти куда-нибудь тоже не разрешают, таскают по больницам, хотя она пышет здоровьем; И, однако, она не маменькина дочка: мама ей каждый день закатывает истерики, бьёт её частенько по щекам, плакать не разрешает, кричит — и это всё из-за любви к ней.

Однажды я ей заявила, что ухожу из фотокружка, где мы вместе с ней занимались. Она говорит: «Иди сама скажи А.В., почему ты уходишь». Я говорю ей, что пусть она сама скажет, ей ведь всё равно туда итти, тем более, что причину-то мою не так уж трудно и объяснить: стало у меня много троек, вот и запретили ходить. Так она прищурилась и зло-зло мне говорит: «А я ведь тебе могу дать в кружке такую характеристику, что тебе будет стыдно по городу ходить». Я даже остановилась от неожиданности.

Да, вчера вечером мы сидели на скамейке и она мне заявила: «Никто меня не понимает».

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2594%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

30 августа. Целое лето не писала. Вот это да! Уже тридцатое число! Послезавтра — в школу. Как-то, и хочется, и … не хочется.

У меня очень много событий за лето. Я была в 2х лагерях. Сначала о «Медике».

Там мне понравился один мальчишка. Нет, не мальчишка, а юноша уже — Виталий Крысин. Он занимается в Клубе Досфлота, собирается быть моряком. Довольно высокий, коренастый. Симпатичное лицо. Вьющиеся тёмнокаштановые волосы: пышная шевелюра. Нос курносый, в веснушках. У него красивые глаза: светлозеленые, окаймлённые длинными тёмными ресницами. А в общем, я сама не знаю, почему он мне вдруг понравился. Ничего особенного, кажется, в нем нет. Теперь-то я сама этому удивляюсь, а тогда…

Были ведь у нас и лучше мальчишки. Может быть, он мне нравился за сво романтичный вид? «Влажные, с поволокой, глаза; волнистая прядь на лбу» и т.д.? Нравился он и ещё одной девочке — Лиде Грязновой. Хорошенькая смазливая рожица, не особенно умна, трещотка, собирается быть актрисой, умеет прекрасно строить глазки, влюбчивая — вот всё, что я о ней знаю. Виталий, как видно, колебался: или я, или она. Были у него перевесы, то в мою, то в её сторону. Однажды, (как мне потом рассказали) он пришёл в палату, улёгся на кровать, и говорит своему другу: «Всё, Рудик. Я женился». Тот спрашивает: «На ком?». «На Лиде». А потом, когда Юля Взнуздаева его спросила, кто же ему нравится, он ответил: «Лара». В общем, сам чорт не разберёт, в чём дело. Да я и сама чувствовала это. Лида старалась быть у него на виду всё время, липла сама. Я, наоборот, старалась держаться в тени, меньше попадаться ему на глаза, как можно меньше обращать на него внимания; потому что весь лагерь, и я в том числе, был уверен, что Вите нравится Лида. 13го июля он сказал мне о том, что я ему нравлюсь. Я не поверила. 15го числа он предложил мне дружбу. Это было и противно, и приятно в одно и то же время. (Да, я не писала ещё в дневнике, что я, ради упражнения, пишу ну, книгу, что ли. Так, для себя. Когда буду большая, интересно прочесть. Назвала я её «Дружба». Хочется мне раскрыть в ней этот вопрос для себя, понять. Поэтому там я использую только факты. Выводы сделаю в конце).

Так вот, для этой книги я сказала ему «хорошо», хотя это было мн[е] очень стыдно: он не нравился мне настолько, да и потом, я знала, что никакой дружбы не выйдет. Будут лишь натянутые отношения, потому что у нас нет совершенно ничего общего.

И Таня сказала очень верно, что Виталий — человек не моего вкуса, не моего кругозора. Он ей сразу не понравился своей наигранностью, неестественностью, и она меня предупредила, что он мне надоест. Именно надоест, хотя это и грубо. Так и случилось. После приезда из лагеря, он несколько раз мне звонил, мы походили около нашего дома, неловко помолчали и разошлись. Потом была у нас встреча.

Пошли мы в сад Сталина; там Лидка наговорила мне кучу неприятностей, и я убежала. Все долго искали меня, бегали по саду, потом провожали всех, звонили мне. Виталий что-то мне наговорил, я не слушала. Утром на следующий день он сказал мне, что уезжает на охоту с другом. (Друг его очень странный: отрастил волосы, как у дьякона, строит из себя Печорина.) Через несколько дней я уезжала в лагерь «Печатник», где была в прошлом году. Лагерь вообще очень хороший, но я боялась, что будет там Женька Шрайбер, мой недруг по прошлому году: мы с ним ежеминутно страшно цапались. Это хулиган под маской смиренного, воспитанного мальчика. В нём души не чаяли вожатые, а ребята (все почти) презирали и ненавидели. Ну, в этом году он показал себя в полном блеске. Вообще в прошлом году у меня неважные отношения были с мальчишками, потому что, как сказала одна девочка, я не лазила за словом в карман. В общем мальчишки были хорошие, но, как говорится, «ложка дёгтя портит бочку масла». (Типы, вроде Шрайбера). Да, в прошлом году мне нравились два друга: Алик Васин и Владик Шлыгин. Неразлучные такие друзья, и нравились мне абсолютно одинаково (вместе). Оба очень оригинальные: Владик — волосы ~~темные ~~черные, брови и ресницы тоже, пушистые, красивые, и светлосерые огромные глаза. Сам смуглый, немножко шепелявый. Алик, наоборот, белокурый, глаза голубые, брови темные. Его все звали: «трёхлетний ребёнок».

[belkafoto.livejournal.com]

Нет, я всё-таки докажу ей, что дано и очень много. Вот со второй четверти буду всё учить, не буду грубить, вообще стану сдержанней, улажу всё с этими противными мальчишками, не буду вожатой, а, как следует возьмусь за стенгазету. Буду через день вышивать, сама всё себе стирать, каждое утро делать зарядку и обтираться холодной водой, и обязательно буду заниматься больше математикой. И докажу ей, что могу быть совсем не плохой.

[belkafoto.livejournal.com]

6 ноября. «Что со мной, что со мной?

Что со мной не знаю я!»

Боже мой, ну, что же это со мной происходит? Вот уже 1 час ночи, я только что пришла с вечера, у нас все спят. Но что же это со мной? Какое-то странное, томящее чувство. Его нельзя даже описать. Мне хочется от него плакать или стонать, и, в то же время, оно доставляет мне какое-то странное наслаждение. Нет, такое чувство у меня впервые: и больно, и хорошо. Ну, а почему?! Что же, собственно, произошло? Был на вечере один мальчик. В нём нет ничего особенного, но мне почему-то всё время хотелось смотреть только на него. Он не танцевал: или сидел в углу, или играл в шахматы в комнате отдыха. Как только он уходил из зала, мне сразу становилось неинтересно. Боже мой, какое странное чувство! Вот я пишу, а на сердце как-то…странно, что ли, если можно так выразиться. Я заметила этого мальчика ещё на новогоднем вечере в прошлом году, но не обращала внимания особого: ну, мальчик, и мальчик.

Потом на историческом вечере мы играли в ручеёк и он подошёл ко мне. Я тоже не обратила внимания почти. И вот на этом вечере! Ну, что же это такое?! Ведь я не знаю даже ни его фамилии, ни имени. Чем он меня привлекает?!

Надо будет обязательно узнать имя, фамилию. Если узнаю, пошлю на следующий вечер билет именной. Пусть думает, гадает, кто прислал. И главное, он на меня не обращал никакого внимания. Правда, взглянул несколько раз, но это объясняется очень просто: вертится какая-то маленькая толстенькая девчонка всё время на глазах, как же не взглянуть? Ой, как не хочется этому верить, хочется верить совсем другому; что он взглянул не случайно. Нет, сейчас мне нисколько не легче, хотя и много уже написала. Хочется писать, писать о нём, а что — не знаю, нечего! Неужели всё это так и останется у меня? А может быть, это просто очень сильное увлечение и всё скоро пройдёт? Пускай уж было бы так, а то неизвестность — хуже всего, а, тем более, безнадежная неизвестность.

Ну и пусть безнадежная! Я буду стараться теперь учиться как можно лучше, стану волевой, и научусь обязательно играть в шахматы. Хотя бы знать, как «его» зовут, а то ведь…

Ну, ладно, сегодня мне дневник не помог.

Странно, мне теперь все мальчишки безразличны абсолютно! (раньше так не было, если даже сильно кто-нибудь нравился). Значит, это не просто увлечение. Хотя нет, известно, что «с первого взгляда рождается только увлечение, любовь приходит гораздо позже».

А, может быть, если я узнаю его поближе, я разочаруюсь, как это было с Витькой и с Аликом. Но мне кажется, что нет, не может этого быть.

Кто знает! Кто знает! Всё может быть на свете! (Что он сейчас делает? Тоже пришёл с вечера, ест, наверное, а, может, лёг спать и сразу заснул от усталости, а, может, наоборот, лёг, а сон не идёт. А, может, даже перед ним промелькнёт… Хотя нет, этого быть не может!! Не нужно тешить себя напрасными надеждами. Напрасными? Неужели это действительно так? Вот всё таки — человек! Ему всегда свойственно надеяться, даже в самых безнадёжных случаях, иначе, наверное, он жить не может. (А на что, собственно, мне надеяться? Я маленькая, толстая, абсолютно некрасивая, и хотя Танька говорит, что — хорошенькая, я этому не верю. Покорить уж, конечно, с первого взгляда не могу! Ну, ладно, всё.) Может быть, это если хватит силы воли я поборю в себе это чувство. Или нет, лучше сначала посмотрю: если оно будет помогать мне жить — то не буду, а если — нет, то выдеру с корнем.

Ну всё! Ложусь «спать». Нет, не спать, конечно, а думать. Я ещё долго не засну. А ведь вот всё-таки легче немного стало.

[belkafoto.livejournal.com]

8 ноября. Я, конечно, начинаю опять о «нём». Нет, мне всё-таки кажется, что тогда он не случайно посмотрел на меня.

Мы стояли около Михаила Георгиевича, нашего преподавателя истории, близ вешалки и говорили о завтрашнем дне, об оформлении колонны, о демонстрации и т.д. А «они» (человек пять) сидели на скамейке почти рядом, уже одетые, и затеяли драку (в шутку, конечно). Я посмотрела так сразу на «него» и встретила такой глубокий, глубокий взгляд; у меня даже сердце вниз упало. И теперь я подумала, подумала, да и решила: почему он посмотрел именно на меня, ведь нас же много стояло там? Почему? И так глубоко, внутрь как-то. Хотя, это, может быть, плод моего разгорячённого воображения? Может быть, он посмотрел на всех и скользнул взглядом по мне, как раз в тот момент, когда я посмотрела. Вот и всё. Ведь это часто бывает у мальчишек: что-нибудь сделают и смотрят на девочек — какое это впечатление произвело. И здесь, наверное, так было. Ну, конечно, же! А насчёт глубины, так это мне показалось. Мне хотелось, чтобы так было. Вот и всё. Боже мой, как просто, и до чего не хочется верить. Лучше бы уже осталась наде мой прежний вариант. Хоть немного было бы легче. А, между прочим, я сама за собой замечаю: только размечтаюсь, сердце задрожит, как я уж будто ушат холодной воды спешу вылить на свою разгорячённую голову. А до чего же жалко расставаться с радостными мечтами! И сразу плакать хочется, как-то тяжело становится. Ну, как бы узнать, что будет дальше, хорошо это или плохо! Вот только сейчас я почувствовала, что значит, когда нет друга, которому всё можно было бы рассказать, который поддержал бы и посоветовал в трудную минуту; что значит, когда нет сильного, справедливого, умного друга! Дневник дневником, а человека живого нет.

Фу, как противно думать о таких «друзьях», как Витька и Алик. У меня нет в отношении к ним ни капли правды, а это — самое главное. Я мечтаю о таком друге, при котором можно быть самой собой; у которого можно даже всплакнуть на плече, когда трудно. Я уверена, таким другом был бы папа. Ну, всё. Хватит.

(Увижу я его ещё или нет? Да, мне пришла в голову интересная мысль насчёт «литературной польки и Жени из «Тимура и его команды». Как бы не забыть сказать о ней Миле Терек.

Вот мне хотя и легче и с ней, но всё же она больше занята собой, требует доказательств для себя, а, когда говорит что-нибудь мне, чувствуется, что она думает всё же о себе. Да чего же я от неё требую, когда сама только и занята собой. Хотя, я могу похвастаться, что умею слушать внимательно других, не перебивая, искренне интересуясь ими. Наверное, наши девочки поэтому и любят говорить со мной, поэтому же часто просят «помечтать о будущем». Я чувствую сама, что становлюсь лучше. Другим, может, и не заметно, а я чувствую, хотя это ещё и не очень значительные изменения. Это благодаря «ему» и моему чувству.) Ой, я так боюсь, что кто-нибудь прочитает всё это. Я так не хочу, чтобы знал кто-нибудь, кроме меня и Милки, не хочу, чтобы обнажили и как-то… Да, ладно, что это я! Никто не прочитает.

Ну, до завтра, пожалуй! Да, ещё: я вот сижу, сижу, что-нибудь делаю, вдруг, как нахлынет что-то, сердце будто вниз упадёт. Так тяжело станет. Нет, не тяжело, а…не объяснишь даже. Так я сама себя уговариваю: «Не надо; ну, не надо!» Забавно!) Мне почему-то не хочется, чтобы знал ещё кто-нибудь. Кажется, что тогда будет как-то не так, опошлится. Да и научена уж я опытом. Ну всё, хватит, а то никак не могу расстаться.

[belkafoto.livejournal.com]

20 ноября. Вот уже и четверг. А у меня сегодня огромная радость. Мы были в кино, и там была «их» школа. Я стою, с кем-то из девочек разговариваю. Потом случайно обернулась, смотрю, — он напротив сидит. У меня чуть брикет (мороженое) из рук не вывалился. Я, конечно, чуть ли не бегом к двери, Милу ждать. Стою там, а сама нет-нет, да и посмотрю туда. А Милки всё нет. Вот уже последний звонок. Я забегаю в зал, а она там сидит. Я ей только глазами говорю: он здесь. А она показывает пальцем на себя, потом на меня. Я киваю головой, показываю на себя. Потух свет. Началась картина. «Композитор Глинка». Такое глубокое впечатление осталось. Все артисты играют прекрасно, особенно Дурасов (Пушкин). Поставлена картина очень хорошо. Теперь я поняла, как трудно было в то время создавать русскую музыку. А Глинка! Какая безмерная, горячая любовь к Родине! И какой талант. В общем, я лучше зарываться далеко не буду, а то целое сочинение напишу. В общем, я сидела, раскрыв рот и не дыша. А всё-таки нет-нет, да и вспомню о нем. Ну, вышли мы. Как всегда, горячо обмениваясь мнениями, споря. И опять я его увидела. Правда, я старалась не смотреть на него, но всё же мне показалось, что он на меня взглянул. Да нет, он, скорее всего, взглянул на Милу. Она ведь такая миленькая, а особенно сегодня была. Ну, я, воб в общем, совсем потеряла и последнюю надежду. Конечно, никогда он на меня даже и не посмотрит. Ну, об этом всё. «Чему не бывать, о том и говорить стыдно».

[belkafoto.livejournal.com]

Да, я ещё подумала, что, если бы какой-нибудь мальчишка попал в женскую школу, он бы там и 5и минут не выдержал. Особенно, если бы на в «тот» день к нам попал.

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас опишу Милу Терек. В прошлом году у неё умерла мама от рака (в сентябре). Мила теперь живёт с папой, который сам всё умеет: и стряпать, и стирать, и всё, что хочешь. Он, конечно, балует Милку. А та и рада стараться. Я помню, как в 5ом классе привела её Мария Фёдоровна и сказала: «Вот новая девочка, зовут её Мила». Нам всем сразу понравилась она, особенно её улыбка. Такая милая, хорошая улыбка. Мила как-то щурит глаза, когда улыбается. У неё огромные пушистые ресницы, а глаза светло-карие. Я впервые встречаю такие глаза: с хитринкой, они излучают мягкий свет. Вот именно, излучают свет, будто там, внутри — электрическая лампочка. Иначе даже и не скажешь. У неё очень милое, приятное лицо, красивые тёмные брови. Она странная немного. Какая-то вся быстрая, мгновенная: налетит, расцелует, засмеётся, умчится. Честная, довольно умная, но сложная какая-то. У неё нелёгкий характер. Чуть-чуть эгоистка.

[belkafoto.livejournal.com]

11 декабря. Сегодня у меня что-то такое, я даже сама, не знаю, что. Пришли Валя с Милой, посидели. Мы поели, похохотали, они ушли. Может быть, вот это чувство, которое я сейчас испытываю, и есть тоска? Да, наверное, нет. Я почему-то сейчас подумала: (хотя, это, может быть, глупо).

Я вот люблю и знаю только свою голову. Наверное, потому, что чаще всего вижу её в зеркале. Нет, правда. Моя голова одна мне близка. Она и есть я. Своё другое тело я не знаю и не люблю. Может быть, поэтому я так и ненавижу себя, когда вижу в смотрю на всю себя в зеркало. А лицо я рассматриваю отдельно, и оно совсем не такое, как издалека. Вот вблизи оно действительно симпатичное очень. (Всё это весьма похоже на бред сумасшедшего). Тоска это что ли? Вот тихо в комнате, только гудок заводской слышно, гудки автомобилей, Н.И. шаркает ногами в кухне — это, пожалуй, ещё больше подчёркивает тишину. За полчаса я передумала очень много, но всего, конечно, записать не смогу. Одни мысли запрещённые (я сама их боюсь), другие забыла уже. Вот и про эту голову. Сначала подумала: записать или нет? Решила записать: может больше и не испытаю этого так остро. Это правда. Я — только тогда я, в полном смысле этого слова, когда я одна. А во всех других случаях я, но с большими прибавлениями. Ну, ладно, об этом хватит. Что же я ещё думала? Ах, да:

Вот жила я, жила, и вдруг — нет меня. Нет, как будто и не было никогда. И никто потом, через сотни лет, не вспомнит, не подумает. Да что, через сотни? Уж через год забудут. Зачем же я тогда родилась? Зачем есть на свете все люди? Только для того, чтобы остались какие-то никому не нужные кости? Зачем? Зачем люди, дома, всё — когда это всё равно разрушится, умрёт, когда всё это бесполезный хлам. Бесполезный? Ведь мы живём, чтобы нашим потомкам было лучше! Ну, а они зачем? Тоже для потомков. И в конце концов все эти потомки превратятся в перегной. Как ничтожно мала человеческая жизнь: будто 1 песчинка во всех вместе взятых пустынях и песках; будто 1 капля во всех вместе взятых водах. И бессилен всё-таки человек. Нет у него средства от смерти, бессмертного лекарства. Да и не нужно. Было бы тогда слишком тесно на земле. А если всё одним и тем же жить, так наскучило б: повторялось бы всё одно и то же из века в век; те же чувства, те же дела. Зачем же все эти наши двойки, пятёрки, слёзы, несчастья, радости? Ведь мы умрём, и они умрут вместе с нами. Нет, здесь без смерти не обойтись. А всё-таки невозможно представить себе — меня нет; есть жизнь, но меня нет; также идут поезда, облака, люди плачут, смеются, а меня нет. Совсем нет. Невозможно отделить понятия: я и жизнь. Да это и вполне понятно. Ведь мы живём условно. Вот я сплю, я одна дома — я ведь не знаю, есть ли другие люди на свете в это время, я их не вижу, я только представляю их себе, но не вижу. А вдруг всё это декорация, и я одна на земле. Откуда я могу знать! А может их сейчас и нету. Ведь надо представить себе и людей других стран. Я ведь знаю, — они есть, они живут… Но здесь мне помогает только моё воображение: я их не вижу. И всё таки странно — я и в сырой земле, без родных и друзей. Фу, как глупо. И не решить никогда этой загадки человеческому уму. И это ещё только одна треть мыслей промелькнувших у меня в эти полчаса. Странное тоже понятие — мысли. Они вот возникают и проносятся, не облекаясь в готовую форму, в слова, но я всё же знаю, о чём именно я сейчас подумала. Вот ещё что я думала:

[belkafoto.livejournal.com]

Н.И. сказала мне, что теперь те же самые буржуи, но под другим названием. Это, конечно, грубо сказано, но в общем верно. Почему я то и дело вижу ужасное неравенство? Одни в шелках и бархате, другие — чуть ли не в лохмотьях. Одни всегда сыты, другим нечего есть. Например, Светка Шемлёва и я. Меня не считают пустой и глупой девочкой, а о ней все говорят это в голос (не все, а дети только). Почему же она прекрасно одета, а я нет, почему она бросает белые булки с маслом собакам на улице, а у нас часто дома даже чёрного хлеба нет? Почему это так? Ну, хорошо, отец заслужил, а она-то здесь при чём? Ну, со мной сравнивать ещё что! Я одета вполне прилично, гораздо лучше многих других. Но другие-то дети?! Разве я не вижу. Ходят в заплатанных платьях и чулках, полуголодные, редко ходят в кино, в театр. И ничего удивительного нет в том, что они иногда плохо учатся. А и к ним, и к таким, как Светка, предъявляют одинаковые требования, да ей ещё нередко завышают отметки. Это ли справедливо? А почему у нас ещё часто судят о людях по одежде? А, что, если человеку, хоть он и хорош, не на что купить красивое платье? Почему такие маменькины сынки и дочки смотрят с пренебрежением на тех, кто плохо одет, смеются над их невоспитанностью. А где им было получить хорошее воспитание, если отца нет, он погиб, допустим, на фронте за счастье наше, за то, чтоб жили эти самые маменькины сыны и дочки, погиб, когда их отцы отсиживались в тылу, а мать у неё — грузчик, чернорабочий. Где же им было получить воспитание такое, какое надо. В школе?! Да в школе не особенно-то этим занимаются. Далеко ещё нам до социализма, а уж о коммунизме и думать нечего. Он ещё за горами. Я, конечно, люблю свою страну, я не променяю её ни что, я ценю то, что она мне дала. Я татарка, а получаю образование, как и все мои русские подруги, никто меня этим не попрекает, мне предоставлены такие же права; но всё же… далеко ещё до социализма. И потом: нам говорят о трущобах капиталистических стран, о нищих там на каждой улице. Но я бы, например, не могла себе представить трущоб, не увидев их на берегу Оби, у нас, я бы не могла представить себе нищего, не увидев его на улице, у нас. Так какое же право мы имеем кричать с насмешкою о том, что у нас ещё у самих не изжито. Вот если бы, для того, чтобы представить нищего, нужно было бы создать образ в кино, показать в театре, а иначе советским гражданам непонятно было б, что это такое, тогда, я понимаю, можно было бы осуждать и возмущаться. Или ещё: тоже все газеты, журналы кричат о ложной свободе слова, свободы печати в Америке и т.д. А вот попробуй я напечатать всё это, так не только не напечатают, а ещё возьмут на заметку, из школы исключат, безусловно, и т.д. А до чего противны эти льстивые восхваления, эти трафаретные серийные книги, так называемых писателей, ужас просто. Ещё, спрашивается, почему я дол не должна верить журналу «Америка», где говорится то же самое, что и в нашем журнале «СССР», где печатаются фотографии негров рядом с фотографиями белых? Ведь у нас кричат о угнетённости негров, о судах Линча, а почему же у нас евреи, точно такие же люди, как все, подвергаются такому гонению со стороны других наций, или армяне. О них рассказываю[т] непристойные анекдоты, истории даже руководящие лица, начальство. Что же дети тогда? Иногда так и хочется съездить по роже, еле удерживаешься. Но всё же это случай частный, пройдёт. И большинство наций пользуются у нас одинаковыми правами. А в Америке то, наверное кричат, как и у нас,: «Это ложь, это красная пропаганда!»

«Ай-яй-яй! Такие великие державы, а сплетничают друг о друге, как маленькие». Ну, да, ладно. Это всё ещё нужно проверить. Вырасту большая, видно будет. А пока — остаётся учиться и думать. Ну, не могу я забыть этого мальчишку. Вот сейчас опять почувствовала себя «внешним» ничтожеством.

Ну и пусть. Я буду только думать, да изредка мечтать, а надеяться не буду уж. Хватит, насмотрелась на себя, «понаделалась» выводов. Всё равно он даже не посмотрит на меня, и думать об этом не надо. Успокоюсь со временем. На глупое не буду обращать внимание и т.д. Ну всё. Ого, сколько много написала сегодня. Почти всё, что накопилось. Но только почти и кратко.

[belkafoto.livejournal.com]

Да, еще. Вот сейчас я читаю Горького «Жизнь Клима Самгина». Я чувствую, что становлюсь чуть умнее, но в то же время мной овладевают часто приступы пессимизма. Неужели в жизни так много грязи? Неужели верно, что тетя Таня мне недавно сказала: «Ты еще не знаешь жизни. Подожди, вырастешь. Жизнь, Кларочка, нехорошая. Пошлая штука жизнь». Тогда я ей не поверила. Но, думаю, это только для нее. А, пожалуй, верно это. Я теперь все больше убеждаюсь в этом, благодаря наблюдениям и книгам. Наверное, мы действительно видим все пока через розовую дымку. А снять ее, сдуть — а жизнь-то штучка серая. Да, ну, что это я?! Вот теперь это у меня так часто бывает, что я сама себя боюсь.

[belkafoto.livejournal.com]

1 июня. Через 12 дней кончатся экзамены. Скорей бы уж! Завтра письменная работа, а я только еще одну тему повторила. А, лишь бы на троечку написать! Бог с ним, с этим сочинением. Ведь не на аттестат. Вообще-то я дура, конечно. Пробегала 3 дня, вот осталось уже только полдня. Не успею, наверное. Да, как-нибудь напишу ведь все равно. Нет, я боюсь, а вдруг на двойку напишу? Почему я стала так часто обращаться к дневнику?

У меня опять неразбериха. Вот вчера мы ездили на остров на лодке. Вернее, туда мы ехали на пароходе, а обратно на лодке. Приехали, а там мальчишки с лодкой. Так пахнуло летом, разомлевшей травой, черемухой, смородиной, свежестью и речной водой. Бежали босиком через заросли, потом переехали на мель. Там мелко, мелко. Я ведь не умею плавать. И вот, странно. Мы все были в трусиках и шортиках, кроме Милы и Тамары (они в динамовских купальниках). Мне было жутко неудобно. Я все время сидела или в воде, или где-нибудь подальше на песке. Мне было так стыдно, так стыдно. Я ругала себя: зачем приехала, зачем купальник не одела. Не знаю, или я не привыкла, или потому, что я была белее всех. Но ведь Валя, она в два раза полнее меня. Я по сравнению с ней вообще былиночка, да еще в экзамены сильно похудела. А она ничего, стояла рядом с мальчишками, разговаривала. Ну, почему я так не могу? Когда мы ехали уже обратно на лодке, я одела платье: было стыдно. Нет, я, наверное, действительно хуже всех. Какая-то ненормальная и не простая. Я чувствовала сама, что с каждым днем пустею. Именно пустею, не могу уже говорить ни о чем, кроме внешности, чувств, мальчишек и всякой подобной ерунды. И все наши девочки тоже. Но как с этим бороться, что нужно делать. Я совсем не хочу стать пустышкой. Между прочим, началось это, примерно, с Нового Года. Я только с Танькой как-то очищаюсь. Она меня вводит в водоворот свежих мыслей, включает, как она сама выражается, «в топот будней». Летом я постараюсь исправиться. Я чувствую, что мне не хватает книг. А все же, пожалуй, только книги мои настоящие друзья. Скорее бы лето, читать, читать! Хотя теперь, наверное, только этого мне будем мало. Кто в этом виноват? Возраст или я сама? Скорее, я сама.

Позволила себе распоясаться, расслабленная стала: скрип, как от несмазанной телеги. Значит, нужно смазать. Теперь я не стала читать газет, журналов. Нет, скорее бы кончить, тогда все будет хорошо. А сейчас я чувствую себя совершенно бессильной: вот знаю, что если не буду заниматься сегодня, сейчас, то провалю. А сесть не могу. Ну, что вот делать? Эх ты, пустоголовая. Нет, пока еще не пустоголовая, но может быть и так. А все же какая ерунда, эти экзамены. Они ведь почти ничего не дают, а только отбирают сил! Пустая формальность. Ну, какой дурак их выдумал. Вот я не могу сейчас заниматься, потому что у меня сильно кружится голова. Да еще и 32 градуса тепла. Это же, честное слово, можно сойти с ума. Мне нужно учить еще 600 с лишним страниц. Вот, это будет мне наукой. Буду все учить в 10-м классе. А Игорь…Что-то немного есть, но пока писать не буду. Я еще сама не разберу: хорошо или плохо! Ну, ладно, все. Постараюсь заниматься. Да ничего не выйдет, наверное. Фу, какое упадническое настроение.

[belkafoto.livejournal.com]

Ночью я не спала и…грызла подушку. Так плакала. Громко нельзя, вот я и грызла. Сегодня, вот только сейчас, я ходила по комнате и «ломала руки». Нет, правда, мне так тяжело. Я только сейчас поняла, что такое страдание. Я не знаю, может ли быть что-то еще сильнее. Тогда дело обязательно должно кончиться разрывом сердца. Нет, как больно сердцу. Я вот даже не могу описать, что со мной было. Душили слезы и сердце хотело разорваться.

Я пыталась успокоить себя тем, что это, мол, просто досада на то, что «не смогла победить сильное сердце», или просто результат, наглядная демонстрация того, что «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы им». Нет, я так рада, что хоть немного успокоилась, а то ведь жутко просто. Ночью, например, мне очень хотелось умереть. Это не пустая фраза, не ради красивости (все равно ведь дневник никто не читает). Я даже взглянула за окно — но очень страшно лететь с 6-го этажа. Нет, мне, правда, так хотелось умереть.

[klausnick.livejournal.com]

Критикует смело действительность в советской России.

Критикует смело

[belkafoto.livejournal.com]

Но уже знает, когда надо держать язык за зубами. Очень интересно сравнить дневник этой татарочки с ее ровестницей и тоже сибирячкой из 1917. Которая целовалась направо и налево.

Кстати, сын татарочки - известный современный филолог.

[belkafoto.livejournal.com]

6 июля. Ой, неспокойно у меня на сердце: чувствую я, что мне так влетит сегодня, жуть. Без спросу отдала Гале Соболевой бинокль Ирины Ивановны, которая дала его маме на несколько дней. Теперь Галя, не удосужившись принести бинокль, уехала с семьей на дачу. Что теперь делать, даже не представляю себе. Мама заметила его исчезновение и заявила мне категорическим тоном: «Чтоб сегодня бинокль был дома». И вот сейчас она должна придти, а у Гали дома никого нет, дверь закрыта на замок. Что делать? Я жду ее с замиранием сердца. Нет, правда, жутко боюсь. Чтобы ей там было пусто, идиотка. Что за скверная привычка, не отдавать чужие вещи. Сразу после того, как они не нужны. Ой, Галька — свинья. Ну что же делать. А! Придумала немного, но, во-первых это меня не спасет (только хуже будет, когда мама узнает, что они уехали на дачу. Да ведь и у нее И.И. может потребовать бинокль в любой момент). И неохота врать. Ну, все. Теперь уже запишу в следующем дневнике.

Где ты, Игорь?!!

[belkafoto.livejournal.com]

ГайнутдиноваКлара Мухаметовна
31 июля 1936 - 10 февраля 2007

В годы ведения дневника - новосибирская школьница.


Мы сердечно благодарим филолога Олега Лекманова, передавшего в "Прожито" рукопись дневника своей матери.

Оле́г Андерша́нович Лекма́нов (род. 11 января 1967, Новомихайловский, Краснодарский край, СССР) — российский литературовед. Доктор филологических наук, профессор НИУ ВШЭ.

Окончил Московский педагогический государственный университет (1991). Кандидатская диссертация о книге Осипа Мандельштама «Камень» (1995), докторская диссертация «Акмеизм как литературная школа (опыт структурной характеристики)» (2002). Профессор факультета журналистики МГУ (1998—2011), профессор факультета филологии Высшей школы экономики (с 2011).

Полгода стажировался в университете Шеффилда (Великобритания) (2012). Как приглашённый профессор читал лекции в университетах Тарту, Оксфорда, Эдинбурга, Хельсинки, Падуи.