красивая родинка...
May. 2nd, 2021 12:15 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaу нее на груди красивая родинка...
((Так была ли родинка??))
1950
20 января. Во вторник Аннушка лежала, лизала пробочку нитроглицерина, и мы уныло странствовали по литературе. <…>
“Это, конечно, праздная попытка, но все равно, невозможно себе представить, как бы Пушкин жил, если б не дуэль”. — “Это праздно и совершенно невозможно. Он был так запутан материально, должен огромные суммы государству. Когда он женился, он предполагал жить по средствам, но madame, видимо, не могла сократиться. А когда он умер, она осталась богатой женщиной.
Так она нужды никогда и не знала”. И: “Такая трагическая судьба. Для Пушкина его семейные отношения были так священны, что он даже музу свою не подпускал к ним, и как раз они стали предметом обсуждения”. — “Анна Андреевна, а это одно стихотворение”... — “Я знаю, о чем Вы говорите... „Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...„ Оно написано в 30 году, т<о> е<сть>, за год до женитьбы. Нет, это относится к какой-то очередной смиреннице. С какой стати он стал бы публику пускать к себе в постель”.
Немножко о Лермонтове. “Я не занималась этим никогда, но дуэль по дуэльному кодексу, была такая страшная, в пяти шагах и т. д., а оскорбленья самые незначительные. В таких случаях не становятся над обрывом...” — “Значит, как дуэль Грушницкого с Печориным”... — “Известно, что Лермонтов очень плохо относился к женщинам... Есть воспоминания — (? не помню, чьи), там он пишет, что был у Мартынова. Лермонтов держится женихом. Тогда это значило очень определенные вещи, очень отличалось от поведения мужчины в других условиях. По видимому, были матримониальные планы... Потом его, конечно, провоцировали (кто? опять не помню) он сказал что-нибудь о ней (т. е. сестре Март<ынова>)... Достаточно тогда было сказать, что у нее на груди красивая родинка... В таких случаях были такие дуэли. По видимому, они сговорились молчать. Придумали другую причину, кот<орую> секунданты потом под присягой показали... Но первый слух, который пошел от жандарма, кот<орый> первый обследовал дело, был именно такой... т. к. сестра была девушка, его сразу петушили... Но даже близкие друзья Лермонтова пишут, что он был виноват”. И на мои слова о том, что я к стихам его равнодушна: “Лермонтова надо читать в обратном порядке. К сожалению, сохранилось бесконечное количество его юношеских стихов, <...> порнографических поэм ужасного юнкерского периода... А последние его стихи одно гениальней другого... „Есть речи — значенье темно иль ничтожно...„”
Бедная моя Аннушка, как ей скучно со мной!
Что-то заговорили мы о Толстом: “Очень счастливый человек” — “А мне всегда казалось, что он несчастливый, несмотря ни на что”. — “О, он мог себе позволить эту роскошь, и мастерскую под лестницей — и вегетарианские блюда, кот<орые> были дороже и хлопотливей обыкновенных. С ним ничего плохого не случилось”. — “Но все-таки ушел же он из дому”. — “А мог бы он уйти, если б его старуха валялась в параличе, и нетопленой комнате?” Анна невольно посмотрела на свою постель... “Он оставлял сумасшедшую климактерическую старуху в бриллиантах и деньгах... Да, все это в какой-то степени графские штучки”».
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2384%5D
((Так была ли родинка??))
1950
20 января. Во вторник Аннушка лежала, лизала пробочку нитроглицерина, и мы уныло странствовали по литературе. <…>
“Это, конечно, праздная попытка, но все равно, невозможно себе представить, как бы Пушкин жил, если б не дуэль”. — “Это праздно и совершенно невозможно. Он был так запутан материально, должен огромные суммы государству. Когда он женился, он предполагал жить по средствам, но madame, видимо, не могла сократиться. А когда он умер, она осталась богатой женщиной.
Так она нужды никогда и не знала”. И: “Такая трагическая судьба. Для Пушкина его семейные отношения были так священны, что он даже музу свою не подпускал к ним, и как раз они стали предметом обсуждения”. — “Анна Андреевна, а это одно стихотворение”... — “Я знаю, о чем Вы говорите... „Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...„ Оно написано в 30 году, т<о> е<сть>, за год до женитьбы. Нет, это относится к какой-то очередной смиреннице. С какой стати он стал бы публику пускать к себе в постель”.
Немножко о Лермонтове. “Я не занималась этим никогда, но дуэль по дуэльному кодексу, была такая страшная, в пяти шагах и т. д., а оскорбленья самые незначительные. В таких случаях не становятся над обрывом...” — “Значит, как дуэль Грушницкого с Печориным”... — “Известно, что Лермонтов очень плохо относился к женщинам... Есть воспоминания — (? не помню, чьи), там он пишет, что был у Мартынова. Лермонтов держится женихом. Тогда это значило очень определенные вещи, очень отличалось от поведения мужчины в других условиях. По видимому, были матримониальные планы... Потом его, конечно, провоцировали (кто? опять не помню) он сказал что-нибудь о ней (т. е. сестре Март<ынова>)... Достаточно тогда было сказать, что у нее на груди красивая родинка... В таких случаях были такие дуэли. По видимому, они сговорились молчать. Придумали другую причину, кот<орую> секунданты потом под присягой показали... Но первый слух, который пошел от жандарма, кот<орый> первый обследовал дело, был именно такой... т. к. сестра была девушка, его сразу петушили... Но даже близкие друзья Лермонтова пишут, что он был виноват”. И на мои слова о том, что я к стихам его равнодушна: “Лермонтова надо читать в обратном порядке. К сожалению, сохранилось бесконечное количество его юношеских стихов, <...> порнографических поэм ужасного юнкерского периода... А последние его стихи одно гениальней другого... „Есть речи — значенье темно иль ничтожно...„”
Бедная моя Аннушка, как ей скучно со мной!
Что-то заговорили мы о Толстом: “Очень счастливый человек” — “А мне всегда казалось, что он несчастливый, несмотря ни на что”. — “О, он мог себе позволить эту роскошь, и мастерскую под лестницей — и вегетарианские блюда, кот<орые> были дороже и хлопотливей обыкновенных. С ним ничего плохого не случилось”. — “Но все-таки ушел же он из дому”. — “А мог бы он уйти, если б его старуха валялась в параличе, и нетопленой комнате?” Анна невольно посмотрела на свою постель... “Он оставлял сумасшедшую климактерическую старуху в бриллиантах и деньгах... Да, все это в какой-то степени графские штучки”».
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2384%5D
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-05-02 06:07 am (UTC)При жизни не публиковалось. Не успел уничтожить.
При жизни не публиковалось.
Date: 2021-05-02 06:15 am (UTC)RE: При жизни не публиковалось.
Date: 2021-05-02 06:22 am (UTC)Ни одного неприличного слова
Date: 2021-05-02 07:12 am (UTC)RE: Ни одного неприличного слова
Date: 2021-05-02 07:16 am (UTC)кощунство
Date: 2021-05-02 07:24 am (UTC)Русалка над водой...
"Святота́тство (также кощунство, лат. sacrilegium) — оскорбление, осквернение святыни, язвительные насмешки, издевательство, неуважение к правилам жизни или обрядам христианства. Фома Аквинский видел в кощунстве «непочтительное обращение со священной вещью»[1]. К священным вещам он относил священников (personis sacris), священные места (locis sacris) и собственно священные вещи: освящённые сосуды (vasa consecrata), священные образы (imagines sacrae), реликвии.
Русский термин «святотатство» связан с церковнославянским понятием о воровстве — татьбе — и первоначально означал имущественное преступление, направленное на священную или освящённую собственность церкви. Он сохранял это значение в русском праве до 1917 года. В современном словоупотреблении порча или причинение ущерба церковному имуществу может квалифицироваться как «осквернение» (в значении вандализма)[2].
Изначально понятия «святотатство» и «кощунство» строго различались. Первое, или «церковная татьба», долгое время вообще рассматривалось как обычное корыстное преступление, и только с 1653 года постепенно стало рассматриваться как преступление против религии. Кощунство по статье 182 Уложения о наказаниях определялось как «язвительные насмешки, доказывающие явное неуважение к правилам или обрядам церкви православной, или вообще христианства». Кощунник, согласно Библии, — насмешник, ругатель, осквернитель[3]
1953
Date: 2021-05-02 07:29 am (UTC)Анна читала новый перевод, вернее переложения из Юаня, еще не отшлифованный, но я прошлую поэму его слушала лучше и получила больше впечатления. Среди всякой болтовни <…> Анна по поводу отсутствия масштабов вспомнила чудесный анекдот. Когда хоронили Достоевского (а это были первые массовые похороны), лавочник, увидев это, спросил, кого хоронят. — “Достоевского”. — “И кто это был?” — ”Писатель”. — “Писатель? Что же будет, когда господин Гейнуке помрут?” (Гейнуке был бульварный писака того времени).
Очень забавен был и разговор о Казакевиче. Я спросила, что она думает. Она ничего не читала, кроме отрывков, <…> прочитанных ей Романом Альбертовичем, где, по ее мнению, невероятные и вполне нежизненные психологические мотивировки (впрочем, в психологических мотивировках она не сильна и далеко не все понимает). “Там у героини подруги очень плохие, кот<орые> прежде много, а теперь, конечно, меньше, читали стихи Анны Андреевны Ахматовой. Вы знаете, я его возненавидела за это. При чем здесь отчество, откуда? Как писатель, я им или Ахматова или Анна Ахматова... Так я привыкла про себя читать... Андреевна — это какая-то такая провинция, такой ксенотоп…” — “Я понимаю, Анна Андреевна — это Ваше личное имя, так Вас зовут знакомые…” — “Нет, это просто так не профессионально... Вы знаете, в Москве я была на даче, Казакевич пришел, его мне представили, а я взяла и ушла... Мне потом говорили, что он очень жалел, так хотел со мной о многом поговорить, посмотреть... А мне совсем не хотелось...”
Мне как-то очень стало за нее горько.
Что-то о Шостаковиче я еще говорила, что до меня не дошла 8-я симфония, а она: “Но Вы понимаете, что это Ваше личное дело”...
<…> Потом позвонил Глеб. “Если это супруг, пусть зайдет за Вами”.
Я боялась излишеств, но был один <водочный> аромат, и держался он ужасно мило. Тут же попросил: “Анна Андреевна, ведь Вы у нас будете?... Можно, когда Вы будете разговаривать, я пристроюсь сбоку и Вас порисую в профиль…” — “Конечно. Я позирую совершенно профессионально”. — “Да я рисую совсем не профессионально”. — “Тем более”.<…>
Глеб сказал комплимент Модильяни <речь идет о рисунке Модильяни, висящем на стене комнаты>, она объяснила, что, по словам Эренбурга, ему цены нет, а у нее было 12 штук. <…>
Я за столом немножко хозяйничала. Ира нашла, что очень приятно не быть хозяйкой для разнообразия. <…> В одном, м<ожет> б<ыть>, только в одном я чувствую в ней общее с собой: она берет на себя тяжелые задачи, людей, кот<орые> на ней висят. Не люблю я в ней только ту черту, кот<орая> сказалась в том, что она пихнула в Аннину комнату еще Левушкин стеллаж и, наоборот, унесла в общую зеркало. Моя расстановка была как можно более просторной, а эта большая лишняя вещь подчеркивает тесноту, кот<орая> Анну оскорбляет, а зеркало она любила, и вообще я старалась сделать как можно похожей на прежнюю ее собственную расстановку.
1954
Date: 2021-05-02 07:33 am (UTC)4-го было иначе. <…> Я пришла, никого не было, кроме того же Алеши Баталова — в столовой она что-то разбирала, ища квитанцию от платья, очень красивая, в каком-то полузадумчивом, полупечальном, но и с юмором настроенье... Показала мне ташкентскую карточку, я подшивала распоровшийся подол на платье, укладывала ее туфли в чемодан, потом разыскивалась Аспазия, т<о> е<сть>, подстрочник, кот<орую> она отказалась делать. <…> Насчет М<оск>вы я так и не поняла, что же она решила, ибо “у меня никогда уже не будет комнаты. Все это туда везти нельзя, оно рассыплется” (что и правда) и “Сюда некуда будет приезжать”, но на прямой вопрос не последовало никакого путного ответа. <…> Что-то со вздохом произносилось нечленораздельное, пока я укладывала (вроде “я несчастная”), я уговаривала взять мой платок, т<ак> к<ак> вдруг сделался страшный мороз: “Нет, ну, что Вы! Вдруг взять и раздеть человека... Не мой стиль работы”. Уж не знаю, почему, но мне как-то очень ясно вспомнилось как раз шереметевское время, когда я у нее проживала из трех вечеров один или два — м<ожет> б<ыть>, потому, что никого не было дома... А м<ожет> б<ыть>, т<ак> к<ак> она в поисках теплого выгребла Левин красный шарф (потом ей Ира дала платок) и вместе с ним его костюм с махрами на штанах из бюро на пол, а потом позвала меня уложить на место, и я руками ощутила знакомую ткань, или потому, что до того рассказывалось при разборке ящика: “Вот какую я подпись вырвала, чтобы книгу послать Леве” (Это была дарственная надпись Пастернака, очень дифирамбическая на переводе Гамлета), но художественные книги не дошли, ни “Дон Кихот”, ни эта, “а научные доходят”... уж не знаю, почему”. Только словно он прошел даже не по этой, а по Шереметевской своей комнате, ступая тяжелыми своими ботинками, согнувшись, с чашками в руках и ногой открыл дверь. И профиль его, обрисованный там на стенке... И захотелось обратно в те годы — боюсь я, что все теперешние — шелуха, и при всей добросовестности и жалости иногда хочется, чтоб дядя Протасов доиграл свою роль до конца... Но грешная, ужасная мысль... тем более, что прошлого не вернешь, а если б у меня была надежда, ничего этого бы не было. <…>»
no subject
Date: 2021-05-02 07:34 am (UTC)no subject
Date: 2021-05-02 07:35 am (UTC)Нет на свете человека, кот<орый> имел бы на меня права мужа, даже любовь моей жизни, оставаясь в сущности ее единственной любовью. <…> Будучи очень верным человеком, я всегда в принципе, неверна как женщина. <…> Этого не понимает ни один мужчина, даже Лев, кот<орый>, конечно, хочет новой жизни. Пока он не вернулся, я осторожно отвожу его от слишком увлекательных замыслов. Когда вернется... Придется ему решать, хочет он такую меня или нет. Но это очень тягостно, ибо он принадлежит к числу дорогих мне людей.
1957
Date: 2021-05-02 07:44 am (UTC)no subject
Date: 2021-05-02 07:46 am (UTC)[Без даты.] <Через несколько лет Варбанец узнала от Алексея Козырева, мужа Марьяны: Ахматова говорила и ему, и Льву, и «приближенным дамам» о том, что она> из высоких источников (даже из документов!) знала, что я была вызвана по делу Льва и на него клепала, и якобы она отказалась от всяких моих услуг и внимания и сказала мне об этом. Ахматова уснащала <…> вымысел ложными реалиями — якобы, сказали «в высоких инстанциях», якобы, она мне «отказала от дома»… <…> Конечно, после разрыва ей очень хотелось утешить Льва и удовлетворить его и свое самолюбие — но зачем клевета? Зачем эти выдуманные документы? Зачем этот выдуманный вызов? Так рухнуло еще одно величие души — я знала, что в ней есть злые страсти, но думала, что она просто будет плохо отзываться обо мне. <…> И в общем, интересен не Лев и не Анна, а социальное явление: в начале 50-х годов ложный донос был способ сделать карьеру, получить нужное место, которое составляло предмет вожделений, комнату, свести личные счеты, так теперь — и это, в общем, то же самое — клевета, распусканье ложных слухов, создание “общественного мнения” служат тем же целям. <…> Это их благородная месть мне.
no subject
Date: 2021-05-02 07:47 am (UTC)1966
Date: 2021-05-02 07:49 am (UTC)Горя я не испытываю и ощущения, что в мире стало чем-то меньше, тоже нет: в мире стало меньше, когда Ахматова унизилась до роли дон Базилио, и осталась на этом — жить, пользоваться славой, величьем и преклонением. Что ж я пойду провожать? Какой лжи, какой очередной легенде дам повод? Если бы она могла встать и сказать «Я солгала и оклеветала», но она не встанет и не скажет. Пусть хоронят ее те, кто что-то похоронит вместе с нею — для меня все, что с ней связано, мертво и ничего не значит, не имеет цены. И это не очередная премьера, как для многих, да я на премьеры не хожу. <…>
no subject
Date: 2021-05-02 07:52 am (UTC)И каждый по своему меня осуждает — кто знает и кто не знает, - за неучастие в большом событии и за что-то еще — за счеты перед лицом смерти, вероятно.
Счеты ли? Не знаю. Я знаю только, что я не могла идти на эти похороны с тем чувством, которое во мне было. И даже сама не подозревала, как оно сильно, как силен удар, нанесенный мне Анной, пока вдруг не расплакалась в кабинете Фауста — там сегодня никого не было — уж под вечер.
Судить со стороны легко, и гению легко прощают чужое оскорбление и чужое горе. Горе не просто в том, что Аннино измышление — а уж она-то знала цену клеветы! — останется на веки вечные прилепленным к моему имени (кто ради меня станет рыть архивы, чтобы доказать, что этого никогда не было!), хотя это само по себе достаточно, горе еще потому, что я не могу горевать об Анне. Я знала всякие ее слабости и смешные стороны, у кого их нет?, но для меня они все побеждались ее величием, не просто гения, а человеческим величием, как мне казалось. <…>
После этого она десять лет жила, славилась, писала стихи, ссорилась с Львом. Получала Международные премии, и этого не исправила! Не исправила, хотя знала, что это пойдет не только слухом по городу, но и будет записано в мемуарах. Она все боялась, что я напишу про нее мемуары, и порой позировала мне для них. Вообще она меня словно опасалась — не всегда, но по большей части. М<ожет> б<ыть>, во мне было недостаточно рабского восхищения. <…> И еще пренебрегла честью быть ее невесткой — будь сын другой, я, м<ожет> б<ыть>, и не пренебрегла бы.
Но она знала, что лжет, когда говорила, знала точно. М<ожет> б<ыть>, она этого опасалась, когда я ходила к ней топить печь, убирать комнату или покупать еду в страшную зиму 49—50 и потом, пока ее положение не улучшилось. Этот страх я понимаю — она была загнана и навидалась всякого. Но страх тогда был общий. Хотя оскорблял меня, как и многое другое в ее поведении со мной. Вообще она меня все-таки не любила и ряд ли утруждала себя понимать — об этом я ничего не знаю. Знаю только, что она со мной расплатилась не по- царски, а по-лакейски — это и был самый тяжелый удар для меня, потому что рухнула Анна, ее не оказалось. <…>
Я смотрю на ее портрет в газете — и не вижу в нем Анны. Я читаю ее стихи и воспринимаю их как красивую ложь, что меня гложет в этом — она умерла и, значит, уже не исправит своей клеветы. Я и не ждала, что она исправит, пока она жила, но неисправимость ее смерти сейчас для меня только в этом.
<…> Я совершенно разбита сегодняшним днем, больше, вероятно, чем те, кто стоял в церкви и ездил в Комарово. Они выполняли торжественный долг, переживали возвышенные минуты, очищенье души от прекрасной службы и величия момента, они прощались с целой эпохой, с Анной. И я сознавала, что нет для меня ни великой эпохи, ни Анны, ни возвышенных минут, есть только опустошение души и оставленная мне в наследство самой великой Анной грязная клевета.