Сын Луны

[arbeka]

Сын Луны
Песня начинается примерно так: "глупый не поймет".

Два варианта, для девачек и для обо жателей Монсеррат

https://www.youtube.com/watch?v=MR3vH6U79Ko Mecano "Hijo De La Luna"
https://www.youtube.com/watch?v=JRenWLlRHx4 Monserrat Caballe- "Hijo de la luna"

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

ский, о том что в доме Булгаковых процветала любовь к драматургии. Да, любовь к драматургии процветала, но наше основное увлечение была все-таки опера. На­пример, Михаил, который умел увлекаться, видел «Фауст», свою любимую оперу, 41 раз — гимназистом и студентом. Это точно. Он приносил билетики и накалывал, а потом сестра Вера, она любила дотошность, сосчитала... Михаил любил разные оперы, я не буду их перечислять. Например, уже здесь, в Москве, будучи признанным пи­сателем, они с художником Черемных Михаил Миха­лычем устраивали концерты. Они пели «Севильского ци­рюльника» от увертюры до последних слов. Все мужские арии пели, а Михаил Афанасьевич дирижировал. И увер­тюра исполнялась. Вот не знаю, как с Розиной было дело. Розину, мне кажется, не исполняли, но остальное все звучало в доме. Это тоже один из штрихов нашей жизни.Расскажу о занятиях Михаила естественными наука­ми и медициной. Он увлекался опытами, эксперименти­ровал. Ловил жуков. У него есть сравнение в «Театраль­ном романе»: «иссушаемый любовью к независимому театру, прикованный к нему, как жук на пробке». Да, он имел эти коробки, там он препарировал жуков или их высушивал, мариновал ужей. Были случаи, когда уж, пойманный младшим братом Колей для Миха­ила, уходил, и одного такого ужа мать обнаружила ве­чером (хорошо, что она зажгла лампу перед этим) у себя, свернувшимся клубочком, под подушкой. Михаил ловил и бабочек. И конечно, при горячем участии братьев он увлекался энтомологией, собрал очень хорошую кол­лекцию бабочек. Причем там были и сатир, и махаоны, и многие другие редкие экземпляры. Потом, уезжая из Киева, я спросила у мамы: «А где же Мишины короб­ки с энтомологической коллекцией?» Она говорит: «Он от­дал ее Киевскому университету, уезжая из Киева». Это уже было в 1919 году. Так вот, Михаил очень много ра­ботал с микроскопом. Вы сегодня услышите в чтении артиста Ю. В. Ларионова отрывок из «Роковых яиц» — сценку с микроскопом, в этой повести он играет огром­ную роль. Да, еще одно я уж скажу. 1915 год, лето. Киев эвакуировался, немецкое наступление подошло к самым границам, а Киев в 300 километрах от границы. В этот год я приехала из Москвы и в окно, из сада заглянула в комнату, где жил Миша со своей первой женой. И первое, что мне бросилось в глаза, это через53

https://imwerden.de/pdf/vospominaniya_o_mikhaile_bulgakove_1988_text.pdf

[belkafoto.livejournal.com]

всю комнату по оштукатуренной стене написано по латыни: Quod médicamenta non sanant, mors sanat. Что не изле­чивают лекарства, то излечивает смерть. Это из Гиппо­крата, древнегреческого врача. И другое изречение: Ignis sanat. Это не было написано, но, если вы помните, в «Мастере и Маргарите» огонь лечит. Когда Мастер и Маргарита улетают из своего подвала, огонь лечит, огнем сжигается подвал. Итак, огонь. Ну это, так сказать, мимоходом.А это вот «Quod médicamenta non sanant» — это очень серьезное изречение, говорящее о том, что Михаил очень много думал о смысле жизни, о смерти. Смерть ненавидел, как и войну. Войну ненавидел. Думал о цели жизни. У нас очень много в семье спорили о религии, о науке, о Дарвине. И он, задумываясь над этим, ставил вопрос о том, кем же, каким же должен быть человек. Я прочту вам то, что написал о нем его ближайший друг. Конечно, Михаил имел друзей в Москве и близких. Но самым близким его другом в жизни, я считаю, был один киевский скрипач. Мы подружились с ним подрост­ками. И эта дружба с Мишей сохранилась на всю жизнь. Этот друг умер в 1951 году. Его зовут Александр Петро­вич Гдешинский. Вот что пишет Александр Петрович да­вая характеристику Михаилу в письме после того, как Ми­хаил умер. Он мне тогда прислал письмо: «Что поражало в нем прежде всего — это острый, как лезвие, ум. Он про­никал за внешние покровы мысли и слов и обнаруживал тайники души. (Вот это обнаруживание тайников души вы найдете во многих произведениях Михаила, самых серьезных.) Его прозорливость была необычайна. От него не было тайн. Беспощадный враг пошлости, лицемерия, косности и мещанства, он хотел видеть всех лучшими, чем они есть на самом деле, — эту мысль выразил он мне однажды. Он не только боролся с пошлостью, ли­цемерием, жадностью и другими человеческими порока­ми, он хотел сделать людей лучше. Проникая в чужую душу, он безошибочно отделял правду от лжи, уродли­вое от прекрасного и выносил беспощадный приговор са­мым страшным оружием — смехом! Но это одна сторона, а с другой стороны — этот блестящий непобедимый юмор, это сверкание обаятельной неповторимой лич­ности». Вот что сказал о Михаиле его друг.Сидя в Киеве за маленьким письменным столом, Миха­ил думал. Он был мыслителем. Я вот не сказала об54

этом. Как-то отец написал своим товарищам-студентам: «Будьте честными мыслителями». Михаил был мыслите­лем, прежде всего — честным и вдумчивым. Отсюда рождение романа «Белая гвардия» и отсюда «Мастер и Маргарита», роман о добре и зле, и о справедливости.У Михаила в жизни было одно увлечение, о котором не известно его биографам. Он очень любил детей, в осо­бенности мальчишек. Он умел играть с ними. Он умел им рассказывать, умел привязать их к себе так, что они за ним ходили раскрывши рот. Вот это качество Михаила Афанасьевича я хотела бы отметить особо, кончая свои воспоминания.«Мы все были очень дружны»Выступление Н. А. может быть дополнено другими материалами семейного архива, ярко рисующими жизнь семьи Булгаковых и юные годы писателя. Особенно ин

[belkafoto.livejournal.com]

тересно в этом отношении письмо Н. А. к К. Паустовскому, в котором она дает подробную характеристику наиболее важных линий семейной жизни Булгаковых.«28 янв. 1962 г.МоскваМногоуважаемый Константин Георгиевич!Вам пишет сестра Михаила Афанасьевича Булгакова, Надежда Афанасьевна Булгакова-Земская. Намерение написать Вам возникло у меня давно, в 1947 г., когда я впервые прочитала Ваши «Далекие годы». Трудные события моей личной жизни тех лет помешали мне тогда осуществить это намерение.«Далекие годы» я очень люблю и часто перечитываю эту книгу, как и все Ваши книги, из которых складывается Ваша «Повесть о жизни». При первом же чтении «Далекие годы» поразили меня многим: созвучием моего и Вашего восприятия чудесного Киева, родного и любимого города всей нашей семьи; общностью наших с Вами пережива­ний, общностью пережитого в юности. (...)Здесь я должна написать о нашей семье. Михаил Булгаков был человеком яркой индивидуальности, раз­носторонне одаренным, очень сложным и своеобразным. Это знают многие. Но мало кто знает, какую роль в фор­мировании его личности сыграла наша большая семья... Мы все были очень дружны. Это была шумная, чересчур даже шумная, веселая, способная молодежь...Мы много работали: хорошо учились; все старшие рано начали «давать уроки» (репетиторствовать), чтобы облегчить мамины материальные тяготы; мы много помога­ли по хозяйству, особенно летом; старшие помогали младшим и отвечали за них. Мы знали трудности (ведь отец умер рано), но жили мы радостно. Это сделала наша мать — энергичная, жизнерадостная незаурядная женщина. В доме1 у нас все время звучали музыка и пе­1 Мы жили тогда на Андреевском спуске, в доме No 13, в квартире,куда переехали незадолго до смерти отца; эта квартира в точности опи­сана в «Белой гвардии», с ее оригинальным расположением по наклон­ному спуску и тремя входами.«Букеты, как венки, во всех комнатах стоят» — Мишины слова(как-то он сказал так, пройдя по комнатам на даче в Буче или в Киеве).Кремовые шторы и стоячая бронзовая лампа в спектакле «Дни Турби­ных» — из нашей квартиры в доме No 13. Лампа цела до сих пор, она сто­ит в комнате у Веры Афанасьевны.56

[belkafoto.livejournal.com]

ние и — смех, смех, смех. Много танцевали. Ставили шарады и спектакли. Михаил Афанасьевич был режиссе­ром шарадных постановок и блистал как актер в шарадах и любительских спектаклях. Весной и летом ездили на лод­ках по Днепру. А зимой — каток. Гимназист Булгаков, в кругу зрителей, демонстрировал «пистолет» и «испан­скую звезду». Летом у нас на даче (в Буче под Киевом) процветал крокет: играли со страшным азартом, играли, бывало, до темноты, кончая при лампах. Мама прини­мала участие в этих крокетных турнирах наравне с нами; играла она хорошо1. Затем крокет отошел на задний план, пришло общее увлечение теннисом. Это была дорогая игра. Ракетки и мячи покупали мы, старшие дети, на заработанные нами деньги. Стали постарше, не бросая крокета и тенниса, увлеклись игрой в винт. Играли и в шахматы, и в шашки; в доме процветали «блошки» — настольная игра.В старших классах гимназии Михаил Афанасьевич увлекся горячо, как он умел, новой игрой — футболом, тогда впервые появившимся в Киеве; а вслед за ним и младшие братья стали отчаянными футболистами. А мы, сестры и наши подруги, «болельщицами» (тогда этого выражения еще не было).Но преобладали интеллектуальные интересы. Мы ув­лекались литературой и поэзией. В семье все очень много читали. Все, начиная с матери, прекрасно знали русскую литературу. Знали и западную.Любимым писателем Михаила Афанасьевича был Гоголь. И Салтыков-Щедрин. А из западных — Диккенс. Чехов читался и перечитывался, непрестанно ци­тировался, его одноактные пьесы мы ставили неодно­кратно. Михаил Афанасьевич поразил нас блестящим, совершенно зрелым исполнением роли Хирина (бухгал­тера) в «Юбилее» Чехова.Читали Горького, Леонида Андреева, Куприна, Бу-1 Сохранились шутливые стихи М. А. тех лет:Пахнет серой над крокетом:В шар нацелясь молотком,Мама с бритым ВертолетомХочет сжечься шар с шаром.Бритый Вертолет — гимназический товарищ М. А. — Борис Богданов.В определенные моменты игры в крокет столкновение двух шаров приво­дит к их «сжиганию» — они уходят с площадки.57

[belkafoto.livejournal.com]

нина, сборники «Знания». Достоевского мы читали все, даже бабушка, приезжавшая из Карачева (город под Брянском) к нам в Бучу погостить летом.Читали мы западных классиков и новую тогда запад­ную литературу: Мопассана, Метерлинка, Ибсена иКнута Гамсуна, Оскара Уайльда.Читали декадентов и символистов, спорили о них и декламировали пародии Соловьева: «Пусть в небесах горят паникадила — В могиле тьма». Спорили о политике, о женском вопросе и женском образовании1, об английских суфражистках, об украинском вопросе, о Балканах; о науке и религии, о философии, непротивлении злу и сверхчеловеке; читали Ницше.Мы посещали киевские театры. Любили театр Солов­цова1 2 и бывали в нем. Михаил Афанасьевич чаще нас всех. Но увлечение оперой преобладало.Мы увлекались оперой, серьезной музыкой и пением. С детства мы привыкли засыпать под музыку Шопена: уложив детей спать, мама садилась за пианино. Отец играл на скрипке и пел (у отца был мягкий красивый бас). Часто он пел «Нелюдимо наше море» — эту вещь мы все полюбили. В старших классах гимназии мы стали постоянными посетителями симфонических концертов зимой и летом; с нетерпением ждали открытия летнего сезона в Купеческом саду. В доме все играли на пиани­но. Сестра Варя училась в Киевской консерватории (рояль), сестра Вера пела; кончив гимназию, она стала участницей известного киевского хора Кошица. Да и вся семья пела; у нас образовался свой домашний хор с участием близких друзей. Пели хором мои любимые «Вечерний звон» и «Выхожу один я на дорогу» (запевал нежным тенором младший брат Ваня), а наряду с этим пели «Крамбамбули», «Антоныча», «Цыпленка»; любили1 В дневнике Н. А. замечает, что брат не был сторонником жен­ского образования. Он подсмеивается над «курсихами» Верой и Лилей.«Советует мне идти на медицинский: «Из всех зол женского образова­ния выбирать наименьшее — идти в женщины-врачи» (23 февр. 1911).2 Театр Соловцова — один из лучших русских провинциальныхтеатров. Создан в 1891 г. в Киеве Н. Н. Соловцовым, Е. Я. Неделиным,Т. А. Чужбиновым, Н. С. Песоцким как «Товарищество драматическихартистов»; с 1893 г. — антреприза Соловцова, поставившего здесь основ­ные спектакли. Среди них: «Ревизор» Гоголя (1891), «Власть тьмы»Л. Толстого (1895), «Дядя Ваня» (1898), «Три сестры» (1901) Чехова.В 1919 г. театр был национализирован и переименован во Второй драмат.театр УССР им. Ленина. — Ред.

[belkafoto.livejournal.com]

петь солдатские песни, чаще других «Вещего Олега» и «Взвейтесь, соколы, орлами». Обе эти песни Михаил Афанасьевич ввел в «Дни Турбиных» — «Вещего Олега» мы пели именно так, как эта песня звучит теперь в спек­такле.В доме часто звучала скрипка; играл друг нашей юности, ученик Киевской консерватории, а потом препода­ватель Киевской музыкальной школы Александр Петрович Гдешинский. Младшие братья участвовали в гимнази­ческом оркестре струнных и духовых инструментов, у них были свои балалайки и домры, и из их комнаты часто звучали «Светит месяц», «Полянка» и другие на­родные песни1. Мама сносила все это терпеливо. Но когда один из них принес домой тромбон и начал дома разучивать свою партию на тромбоне, тут уж ее нервы не выдержали, и тромбон был отправлен обратно в гимна­зию.У Михаила Афанасьевича был мягкий красивый ба­ритон. Брат мечтал стать оперным артистом. На столе у него, гимназиста, стояла фотографическая карточка артиста Киевской оперы Льва Сибирякова — с над­писью, которую брат с гордостью дал мне прочесть: «Мечты иногда претворяются в действительность».Михаил Афанасьевич играл на пианино1 2 увертюры и сцены из всех своих любимых опер: «Фауст», «Кар­мен», «Руслан и Людмила», «Севильский цирюльник», «Травиата», «Тангейзер», «Аида». Пел арии из опер. Особенно часто он пел все мужские арии из «Севиль­ского цирюльника» и арию Валентина из «Фауста», эпи­таламу из «Нерона». Когда Киевский оперный театр на­чал ставить оперы Вагнера, мы слушали их все (Ми­хаил, конечно, по нескольку раз), а в доме зазвучали «Полет валькирий» и увертюра из «Тангейзера».Мы любили шутить друг над другом (тон задавал старший брат), а шутки бывали острые и задеваю­щие.1 Брат Коля и двоюродный брат Коля японский увлекались бала­лайками. Ваня учился играть на виолончели у сына известного скрипа­ча Воячека.2 Михаил Афанасьевич взял у преподавательницы музыки, кото­рая ходила к сестрам, всего несколько уроков, научился читать ноты;потом он уже играл самостоятельно самые сложные вещи — конечно,любительски.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы выписывали «Сатирикон», активно читали тогдаш­них юмористов — прозаиков и поэтов (Аркадий Авер­ченко и Тэффи). Любили и хорошо знали Джерома Джерома и Марка Твена. Михаил Афанасьевич писал сатирические стихи о семейных событиях, сценки и «опе­ры», давал всем нам стихотворные характеристики и ри­совал на нас и на себя самого карикатуры1. Некоторые из его сценок и стихов я помню. Многие из его выраже­ний и шуток стали у нас в доме «крылатыми словами» и вошли в наш семейный язык. Мы любили слушать его рассказы-импровизации, а он любил рассказывать нам, по­тому что мы были понимающие и сочувствующие слуша­тели, — контакт между аудиторией и рассказчиком был полный и восхищение слушателей было полное. В одном из своих писем к сестре Вере в начале 20-х годов Михаил Афанасьевич жалеет о том, что мы не вместе, и прибав­ляет: «Я прочел бы вам что-нибудь смешное. Помнишь, как мы хохотали в No 13!»Уже гимназистом старших классов Михаил Афа­насьевич стал писать по-серьезному: драмы и рассказы. Он выбрал свой путь — стать писателем, но сначала молчал об этом. В конце 1912 г. он дал мне прочесть свои первые рассказы и тогда впервые сказал мне твердо: «Вот увидишь, я буду писателем».Этот наш дружный детский, а потом юношеский кол­лектив, эта кипучая, деятельная жизнь семьи, наша се­мейная спайка не могли не наложить свой отпечаток на наши характеры, не могли не оставить след на всю жизнь. Семья воспитала в нас чувство дружбы и долга, научила работать, научила сочувствию, научила ценить челове­ка. (...)В начале 20-х годов, даря мне экземпляр одного из своих рассказов, старший брат написал на нем: «Сест­рам — я мечтаю, что мы съедемся вместе. Скучаю по своим»... Съехаться нам так и не пришлось...Я думаю, что подкупающий лиризм и сердечность «Дней Турбиных», некоторых страниц «Белой гвардии» и «Записок покойника» (в печатной публикации «Теат­ральный роман») идут оттуда — из сердечной связи на-1 Михаил Афанасьевич рисовал карикатуры на всех нас и на себя.Есть его рассказ в рисунках «Tempora mutantur (времена меняются),или Что вышло из того, который женился, и из другого, который учился»;героями этих рисунков были сам Михаил и наш двоюродный брат Костя.60

[belkafoto.livejournal.com]

шей семьи, от здорового дружного семейного коллек­тива.Киев брат нежно любил до конца своих дней. За­мышлял написать автобиографическую повесть (уже больной писал об этом другу в Киев).С глубоким уважениемН. Булгакова-Земская».Отрывки из этого письма завершим синтезирующей характеристикой семей Покровских и Булгаковых, кото­рую дает Н. А. Булгакова. Она была глубоко привязана к родителям, ко всей семье, ее очень интересовали люди вообще, их особенности, сходства и различия. Постоянная тема ее размышлений — Булгаковы (отцовский род) и Покровские (материнский род).8 янв. 1912 г. она записывает в дневнике: «...«По- кровское» — то дорогое и родное, особый милый отпе­чаток, который лежит, несомненно, на всей маминой семье. Безусловно, что-то выдающееся есть во всех По­кровских, начиная с бесконечно доброй и умной, такой простой и благородной бабушки Анфисы Ивановны...Какая-то редкая общительность, сердечность, просто­та, доброта, идейность и несомненная талантливость — вот качества Покровского дома, разветвившегося из Ка­рачева по всем концам России, от Москвы до Киева и Варшавы. ...Любовь к родным преданиям и воспоми­наниям детства........связь между всеми родственника­ми — отпрысками этого дома, сердечная глубокая связь, какой нет в доме Булгаковых. Жизнерадостность и свет».Добавим некоторые живые штрихи и факты, дополняю­щие ту характеристику основных линий семейной жизни Булгаковых, которая дана выше.Увлечение театром было одно из главных в жизни семьи и Миши — гимназиста и студента. Об этом свидетель­ствуют прежде всего любительские спектакли, в которых принимали участие все молодые Булгаковы. Спектакли ставились чаще летом, в Буче. Первая пьеса, в которой играл Миша, — детская сказка «Царевна Горошина» (текст ее сохранился). В ней 12-летний Миша играл лешего и атамана разбойников. Это был благотворительный спек­такль для богаделок, как вспоминает сестра Вера. Гимна­зистом Михаил Аф. играл во многих спектаклях. Он испол­нял роли: Лешего — в семейном спектакле; мичмана Де-ы

[belkafoto.livejournal.com]

ревеева (жениха) в водевиле «По бабушкиному завеща­нию», который ставился летом 1909 г. в Буче на даче Лерхе (друзей семьи), роль невесты играла сестра Надя; Хирина в «Юбилее» Чехова; жениха в «Предложении» Чехова.5 июля 1909 г. в Буче была поставлена фантазия «Спи­ритический сеанс» (с подзаголовком «Нервных просят не смотреть»). По словам Н. А., это был балет в стихах, сло­вом, что-то вроде эстрады; автор стихов — друг семьи Е. А. Поппер. Эта фантазия была целиком сочинена, оформлена и поставлена группой молодежи на даче Семен- цовых; М. А. был одним из постановщиков и исполнял роль спирита, вызывавшего духов.Студентом М. А. участвовал в любительских платных спектаклях, которые ставились в дачном поселке Буча летом 1910 г., под фамилией Агарина. Он исполнял роли1: начальника станции — в комедии «На рельсах», дядюшки молодоженов в комедии Григорьева «Разлука та же нау­ка», Арлекина — в одноактной пьесе «Коломбина» («роль первого любовника — не его амплуа», — замечает впо­следствии Н. А.). Вот как пишет об этом Н. А. к двоюрод­ной сестре Иларии Михайловне Булгаковой (1891 —1982) (Лиле): «В Бучанском парке подвизаются на подмостках артисты императорских театров Агарин и Неверова (Миша и Вера) под режиссерством Жоржа Семенцова... [друг семьи] ...В воскресенье вечером мы были в парке, где Ми­ша удивлял всех игрою (играл он действительно хорошо)» (13 июля 1910). И на следующий день запись в дневнике: «Миша великолепно играл 11-го» (14 июля 1910).Зимой 1913 г. всеобщим увлечением стала постановка шарад. Об этом подробно рассказывает двоюродная сестра Лиля Н. А. Булгаковой в письме от 24 ноября 1913 г. из Киева в Москву, где Н. А. училась на Высших женских курсах. Приведем отрывок из этого письма с позднейшими примечаниями Н. А., который вводит нас в атмосферу се­мейной жизни тех лет:«...что в Киеве, у нас дома, на курсах?К обеду оживляется столовая (обедает Миша с Та­сей1 2; у мамы принципиал. causeries с Мишей (знаешь,1 Сохранились афиши этих спектаклей. В них участвовала и сестраВера под фамилией Неверова.2 «обедает Миша с Тасей»: свадьба Мих. Аф. с Татьяной Николаев­ной была весной 1913 года; после этого они поселились на отдельнойквартире (сняли комнату на Рейтарской улице), но обедали в доме у ма­тери.

[belkafoto.livejournal.com]

в каком тоне!)1, Ваня кричит, Муик1 2 3 кормит Лелю. Утро и вечер, как и прежде. Вот нечетные субботы" приняли дру­гой характер. Старые друзья (которые хотя и лучше, по пословице, новых) стушевались совершенно. Один Саша (Гдешинский. — Е. 3.) стоит, как тень прошлого. Высту­пили новые люди. Я нахожу некоторых интересными. Нача­лась более общественная жизнь в нашей желтой гостиной. Даже не так! Она приняла «гостинный» характер, хотя шарады гонят маски с лиц. Разделились на две партии, каждая со своим автором — творцом картин. Они уже на­метились: Драма — Варя, Юзик Фиало (о нем следовало бы рассказать тебе подробнее; мне он и Ива Фасс кажутся самыми интересными, Мурка Герман, Лисянск<ие), Ми­ша Фасс, Коля яп(онский). Ваня, Леля+остальные, не­постоянные, случайные члены — одна партия; другая Комедия — Вера, Тася, Миша, Ива Фасс, Мишин товарищ В. В-м, Костя, Коля, Саша Гд(ешинский) -+- случайные члены... Шарады проходят эволюцию: ставят пьесы из нескольких актов в зависимости от числа слогов: на­следник, о-тра-ва. Сейчас шарады гвоздь нечетных суббот, и действительно некоторые номера очень удач­ны...В Киеве после Бейлиса делает сенсацию поставленная у Соловцова «Ревность» Арцыбашева. Говорят, вышел вальс «Мечты Бейлиса».Сочинять Миша начал рано. Как уже было упомянуто, его первое произведение «Похождения Светлана» было написано в 7 лет. Сочинительство продолжалось неутоми-1 «у мамы принципиал. causeries с Мишей»: в этих разговорах за­трагивались и житейские, и весьма широкие вопросы мировоззрения,науки, искусства. Мих. Аф. любил поражать мать, как и других своихсобеседников, парадоксальностью, оригинальностью суждений, едкойиронией; говоря с матерью, он любил ниспровергать общепризнанныеавторитеты; отсюда и замечание Лили: «знаешь, в каком тоне!»2 М у и к — это прозвище тетки, Ирины Лукиничны Булгаковой,вдовы младшего брата Афанасия Ивановича — Сергея Ивановича, жив­шей в семье Булгаковых; Леля, младшая, была любимицей Муика, этослово изобрела она, как ласковое имя; старшие дети, не любившие тет­ку, употребляли это слово иронически.3 Два раза в месяц, по нечетным субботам, в доме у Булгаковыхсобиралась молодежь. На этих вечерах было много музыки (пианино,скрипка), пения; бывали танцы и разные игры. Увлекались шарадами илюбительскими спектаклями, которые ставились чаще летом. Шарады —были основным увлечением зимы 1913 года.

[belkafoto.livejournal.com]

мо и постоянно: это были и пьесы, и сатирические стихи, и домашние журналы. Н. А. перечисляет в своих записках пьесы «для домашнего употребления», написанные М. А.: «Поездка Ивана Павловича в Житомир». Мишина драма о том, как Иван Павлович (врач, друг семьи, за которого мать, когда дети стали взрослыми, вышла замуж) из Киева к тяжелобольному в Житомир, по совету Кости, по­ехал не на поезде, а в дилижансе — автомобиле, тогда — новинке. По дороге дилижанс сломался. Пациент умер.И. П. с револьвером врывается в столовую и целится в Костю. Тот мгновенно ныряет под стол, и пуля попа­дает в Муика, которая со словами «Пианино Леле!» уми­рает.Две пьесы были связаны с женитьбой М. А. О пьесе в карикатурах «Tempora mutantur» мы уже упоминали. О пьесе «С мира по нитке, голому шиш» будет рассказано далее — в главе о женитьбе М. А.Сатирические стихи, описывающие домашнюю жизнь, составляли другую струю творческой активности юного Булгакова. Начало стихотворения, характеризующего жизнь семьи в Буче летом 1915 г., было приведено выше. Вот еще несколько отрывков из этого же длинного стихо­творения, почти поэмы:День течет в работе мило.Все, как надо, в круг идет:Сенька1 выкатил чернилаНа штаны и на живот.За калиткой, на просеке,Мама вешает говядину1 2,Маша с тихой воркотнеюВ кухне гладит юбку Надину.(Наступает вечер. Все развлекаются)Миша с Сенькой на травеПрыгают на голове. (...)Ваня в теннисе талант!Белый мячик, красный бант! (...)Помоляся Богу,Улеглася мать.Дети понемногуСели в винт играть.1 Ученик сестры Вари, «Варин урок».2 «За стол в это лето садилось 14 человек. Мясник привозил мясо,его покупали большими количествами и хранили на леднике» (при-меч. И. А.).64


(Наступает ночь)Спать давно уже нора.Все вы, жители буча некие.Спите мирно до утра.(А молодая компания за калиткой поет)Пишет-пишет царь Салтан турецкийПравославному царю:«Разорю я, разорю я,Сам в Расею жить пойду!»Мама шепчет: «Разгоню я,Спать их быстро уложу я!»М. А. писал и эпиграммы. Особенно много на Костю японского:За усердие всегдашнееИ за то, что вежлив, мил,Титул мальчика домашнегоОн от мамы получил.Дружба с Костей, которая сохранилась и в поздние года, не мешала, а наоборот - способствовала постоянно­му подтруниванию. 22 окт. 1913 г. в письме к Н. А. Костя пишет: «Приходя домой вечером, иногда нахожу у себя на столе записки приблизительно следующего содержания:Сижу я перед книгою,В ней формул длинный ряд,Но вижу в книге фигу я...Блуждает мутный взгляд.За окнами акацииВетвями шелестят...Но кончились вакацииИ грозен формул ряд.Будь прокляты фундаментыНа свайном основанииНелепые орнаменты«Скольженье» и «катание»1Или такое:В горшках ночных (зачем, Бог весть!)Уныло вьются травки1 2,Живет, по всем приметам, здесьКакая-то босявка.Это значит, что приходил Миша...»1 Костя готовился стать инженером: чертил, делал расчеты...2 Позднейшее пояснение Н. А.: «У Кости около письменного столастояли на подставках в больших глиняных вазонах какие-то комнатныерастения, действительно очень чахлого вида».

[belkafoto.livejournal.com]

М. А. включал «домашние стихи» в письма к родным, уже и будучи писателем. Так, в письме к сестре Наде от 23 окт. 1921 г. он дает такой постскриптум, описывающий его жизнь в ставшем знаменитым впоследствии доме No 10 по Большой Садовой:Р. Б. Стихи:На Большой СадовойСтоит дом здоровый.Живет в доме наш братОрганизованный пролетариат.И я затерялся между пролетариатомКак какой-нибудь, извините за выражение,атом.Жаль, некоторых удобств нет,Например — испорчен в...р-кл...т.С умывальником гоже беда:Днем он сухой, а ночью из него на полтечет вода.Питаемся понемножку:Сахарин и картошка.Свет электрический — странной марки:То потухнет, а то опять ни с тогони с сего разгорится ярко.Теперь, впрочем, уже несколько днейгорит подряд,И пролетариат очень рад.За левой стеной женский голосвыводит: ...«бедная чайка...»,А за правой играют на балалайке.Как видим, раннее «домашнее» творчество имело пре­имущественно юмористический характер. Чувство юмора высоко ценили в семье. Показательны слова М. А., сказан­ные при обсуждении характера одного дальнего родствен­ника, которые приводит в дневнике Н. А.: «Я уже не говорю о Мишиных словах, как он лез на дыбы и хватался за голо­ву: «Нет, ты подумай, ...человек, который сам про себя го­ворит, что у него нет юмористической жилки! Ведь за это расстрелять можно!» (8 сент. 1915).«Спорю с Мишей на мировые темы»О студенческом периоде М. А. много важных и интерес­ных сведений дает дневник Н. А. Булгаковой.В 1909 г. Михаил кончает гимназию (8 классов) и по­ступает в университет. Это для него годы решения многихО!)


мировоззренческих вопросов. К их числу относится вопрос: вера — неверие, который затрагивает всех молодых Бул­гаковых и окружающую молодежь.3 марта 1910 г. Н. А. записывает в дневник: «Пахнет рыбой и постным. Мальчики [братья Коля и Ваня] сегодня причащались. Мы говеем, Миша ходит и клянет обычай поститься, говоря, что голоден страшно... он не говеет...» А в конце того же месяца, 25 марта 1910 г., идет длинная запись, вся посвященная вопросам веры: «...пережила я два интересных спора мамы и Вл. Дм. с Мишей и Ива­ном Павловичем, при моем косвенном участии ...(споры, по всей вероятности, были о Дарвине и о религии. — Е. 3.). Теперь о религии... Нет, я чувствую, что не могу еще! Я не могу еще писать. Я не ханжа, как говорит Миша. Я идеа­листка, оптимистка... Я — не знаю... — Нет, я пока не раз­решу всего, не могу писать. А эти споры, где И (ван) П а в ­лович) и Миша защищали теорию Дарвина и где я всецело была на их стороне — разве это не признание с моей сторо­ны, разве не то, что я уже громко заговорила, о чем молча­ла даже самой себе, что я ответила Мише на его вопрос: «Христос — Бог по-твоему?» — «Нет!»Только, когда теперь меня спросят о моих личных чув­ствах, о моем отношении к вере, я отвечу, как И (ван) П(авлович): «Это интервью?» и замолчу... (позднейшее примечание: «Иван Павлович

[belkafoto.livejournal.com]

был, по-видимому, совер­шенно равнодушен к религии и спокойно атеистичен и вме­сте с тем глубоко порядочен в самой своей сущности, чело­век долга до мозга костей»). И сама эта запись, и тем более ее продолжение показывают, что сама Н. А. не была тогда ни спокойно атеистичной, ни спокойно верующей. Ее, сем­надцатилетнюю гимназистку, вопросы веры глубоко мучи­ли: с одной стороны, авторитет отца, воспитание, с дру­гой — влияние старшего брата. Н. А. продолжает запись так: «Я не знаю! Я не знаю. Я не думаю... Я больше не буду говорить... Я боюсь решить, как Миша (поздн. примеча­ние: неверие), а Лиля, Саша Гд(ешинский) считают меня еще на своей стороне... (поздн. примечание: т. е. верую­щей), я тороплюсь отвечать, потому что кругом с меня по­требовали ответа (курсив мой. — Е. 3.) — только искрен­но я ни разу, —■ нет, раз — говорила... Решить, решить надо! А тогда... — Я не знаю... Боже! Дайте мне веру! Дай­те, дайте мне душу живую, которой бы я все рассказала». В эти страницы дневника, вероятно, в 1940 г. вложен листок: «1910 г. Миша не говел в этом году. Окончательно,

по-видимому, решил для себя вопрос о религии — неверие.Увлечен Дарвином. Находит поддержку у Ивана Пав­ловича».Всплеск «споров на мировые темы» (как их называет Н. А.) дает зима 1912/13 гг. Осенью 1912 г. Н. А. уез­жает в Москву учиться — на Высшие женские курсы и на Рождество приезжает домой в Киев. Новая интенсивная жизнь московской курсистки помогла Н. А. повзрослеть и по-новому взглянуть на киевскую жизнь, на всю семью и в особенности на старшего брата. «Смех, смех, смех, шумный, несмолкаемый, шутки, шум, музыка и калейдо­скоп милых лиц: мама, сестры и братья — так начинает свои записи Н. А. по приезде в Киев. — Старые разговоры, «ночная жизнь» со всегдашним маминым желанием уло­жить нас спать... и смех, смех, которым я три месяца не смеялась...» (18 дек. 1912 г.). «22 дек. Суббота. Ночь. Ма­ма меня не гонит спать, т. к. думает, что я давно сплю. ...Долго говорила сегодня с Сашей (Гдешинским) и Ми­шей и натолкнулась на массу интересного... Конечно, они значительно интересней людей, с которыми я сталкивалась

[belkafoto.livejournal.com]

в Москве, и я бесконечно рада, что могу снова с ними гово­рить, спорить, что тут воскресают старые вопросы, которые надо выяснять, в новом ярком освещении».Через несколько дней (28 дек. 1912) в дневнике появ­ляется запись на 16 тетрадных страницах, вся посвящен­ная разговорам и спорам с Мишей. К этой записи 1912 г. Н. А. дает позднейшие пояснения и комментарии — в 1940 и в 1960 гг., которые я привожу в скобках:«Теперь мне надо разобраться во всем, да нет времени: гений, эгоизм, талантливость, самомнение, наука, ложные интересы, права на эгоизм, широта мировоззрения и ме­лочность, вернее, узость, над чем работать, что читать, чего хотеть, цель жизни, свобода человеческой личности, дерзнуть или застыть, прежние идеалы или отрешение от них, непротивление злу — сиречь юродивость, или свобода делания хотя бы зла во имя талантливости, эрудиция и неразвитость, мошенничество или ошибка... (Это все вопросы, поднимаемые в моих разговорах с Ми­шей — братом) (...) Все эти вопросы, заглохшие в Моск­ве, (...) воскресли тут ярко и ново, т. к. развила меня Москва — с новой силой под влиянием разговоров с Ми­шей, встречи с одним из интереснейших людей,^которых я когда-либо видела, моей давнишней инстинктивной симпа­тией — Василием Ильичом Экземплярским»1. Разговоры со старшим братом приводят Н. А. в смятение, она пугается грандиозности нерешенных вопросов, необходимости уже сейчас выбрать свой путь в жизни, а не просто учиться. В примечании от 8 дек. 1960 г. Н. А. так поясняет свое смя­тение: «Брат задел в сестре ряд глубоких вопросов, упре­кая ее в том, что она не думает над ними и не решает их, ...взбудоражил ее упреками в застое».И далее в дневнике: «Миша недавно в разговоре пора­зил меня широтой и глубиной своего выработанного ми­ровоззрения — он в первый раз так разоткровенничал­ся, — своей эрудицией, не оригинальностью взглядов, — многое из того, что он говорил, дойдя собственным умом, для меня было довольно старо, — но оригинальностью всей их компановки и определенностью мировоззрения. Правда, с моим «юродивым» благодушием (соединяю два Мишины термина) я не могу согласиться с ним, но это не оттого, что я понимаю: нет, но он «дерзнул» (хоть на сло­вах пока, — он бесконечный теоретик, как правильно заме­ре лиги озный философ.

[belkafoto.livejournal.com]

тил Саша (Гдешинский), а у меня не хватает силы пока даже дерзнуть подумать, и я молчу, и это мое бессилие мне не больно, а нудно — скучно и тяжело ложится на ду­шу (...) Плохо мне и потому, что, благодаря моей дрябло­сти, может быть, у меня такая широкая, такая с некоторых точек зрения преступная терпимость1 к чужим мнениям и верованиям, такая податливость и гибкость в их понима­нии^...) У Миши этого нет совершенно, да и у других ни у кого я этого не замечала. У Миши есть вера в свою правоту или желание этой веры, а отсюда невозможность или неже­лание понять окончательно другого и отнестись терпимо к его мнению. Необузданная сатанинская гордость, раз­вивавшаяся в мыслях все в одном направлении за папи­росой у себя в углу, за односторонним подбором книг, гор­дость, поднимаемая сознанием собственной недюжинно­сти, отвращение к обычному строю жизни — мещанско­му и отсюда «права на эгоизм» и вместе рядом такая при­вязанность к жизненному внешнему комфорту, любовь, сознательная и оправданная самим, к тому, что для ме­ня давно утратило свою силу и перестало интересовать. Ес­ли б я нашла в себе силы позволить себе дойти до конца своих мыслей, не прикрываясь другими и всосанным неже­ланием открыться перед чужим мнением, то вышло бы, я думаю, нечто похожее на Мишу по «дерзновению», проти­воположное в некоторых пунктах и очень сходное во мно­гом; — но не могу: не чувствую за собой силы и права, что главней всего. И безумно хочется приобрести это право, и его я начну добиваться. (...) И конечно, если выбирать лю ­дей, с которыми у меня могло бы быть понимание серьез­ное, то первый, кому я должна протянуть руку, — это М и­ша. Но он меня не понимает, и я не хочу идти к нему, да по­ка и не чувствую потребности, гордость обуяла... Одна справлюсь, справлюсь, управлюсь. И добьюсь права перед собой, прежде всего, потом перед другими... Правда, М иш­ка откровенней всех со мною, но все равно...» И далее: «Миша стал терпимее к маме — дай Бог. Но принять его эгоизма я не могу, может быть, не смею, не чувствую за со­бою прав. А выйдет ли из меня что-нибудь — Бог весть? ...Во всяком случае я начну действовать, но опять-таки не могу, как Миша, в ожидании заняться только самим собой, не чувствую за собою прав (эх, опыта бы мне побольше!), а поэтому получится «и хлеб пекти, по телята идти...».Прямей. 1960 г.: «У Миши терпимости не было».

[belkafoto.livejournal.com]

И примечание позднейшее: «Тогда Ницше читали и толко­вали о нем; Ницше поразил воображение неокрепшей мо­лодежи».В той же записи от 28 дек. 1912 г. содержится свиде­тельство о том, что уже тогда у М. А. созрело решение стать писателем. Н. А. пишет: «Хорошую мне вещь показы­вал сегодня Миша (свои литературные наброски-замыс­лы) — хорошо и удивительно интересно!» И через страни­цу снова: «Миша хорошо пишет» (примечание 1960 г: «Это о его рассказах»). В примечании 8 дек. 1960 г. Н. А. поясняет: «В этот вечер старший брат прочел сестре свои первые литературные наброски-замыслы и сказал: «Вот увидишь, я буду писателем». В конце этой длинной записи Н. А. в 1958 г. дает итог: «Меня, в сущности девчонку (19 лет), поразило то, что Миша уже определил себя. И я заметалась в смятении, что еще ничего определенного о своем будущем не решила и в жизни не сделала».Итак, 1912 г. — М. А. на пороге литературной дея­тельности и женитьбы: «Миша жаждет личной жизни и осуществления своей цели» (8 янв. 1913).В январе 1913 г., прощаясь с киевской жизнью перед возвращением в Москву, Н. А. пишет: «Жаль мне моих по­стоянных собеседников за это время — Миши и Саши (Гдешинского), жаль этого красивого города... Пусть на­ша квартира шумна и неудобна для жизни; пусть «маль­чики» (братья Коля и Ваня), так безумно утомившие Мишу, шалят и занимаются фотографией, куда ни взгля­нешь; пусть (...) девизом всего будет «выеденное яйцо» (примечание 1958 г.: «конечно, Мишины слова: протест против придавания большого значения мелочам жизни, быта») — мне жаль, что я брошу эту жизнь, не смогу внес­ти свою лепту в нее, не прослежу дальше того нового, интересного и важного, что я открыла в нашем Мише те­перь. Мне хотелось бы проследить его жизнь дальше, от души хотелось бы, чтобы исполнились его планы, чтобы он счастливо и спокойно зажил с Тасей... Хочется посмот­реть, как кончится близкая к развязке их эпопея, — дай Бог, чтобы вышло по их, по-хорошему...Разговоры с Мишей и Сашей — интересные, широкие (как я хорошо понимаю Мишу, как иногда мы одинаково мыслим и как несогласны часто — совершенно противо­положны по взглядам), разговоры обо всем, начиная со смысла жизни и кончая Бетховеном, Пушкиным, Вагнером, идеей эволюции, теоретизмом, эгоизмом, Мишиными меч­72

[belkafoto.livejournal.com]

тами о «лампе и тишине»1 и жалобами на мальчи­ков, эти разговоры подняли во мне многое» (8 янв. 1913 г.).Н. А. все время сравнивает свою жизнь в Москве и в Киеве: «Конечно, в Москве общий темп жизни интересней и общий уровень людей интересней; но тут, в Киеве, роман­тизму, широты, разносторонности в отдельных личностях больше, хотя меньше опыта, меньше знания практической жизни, меньше, пожалуй, материализма, скорее надо ска­зать практицизма, чем в Москве; но ведь это (киев­ская широта. — Е. 3.) захватывает; но ведь глубина и разносторонность, хотя бы дилетантская, необходимы в жизни.И вот как много, как бесконечно много, несмотря на внешнее почти полное бездействие, дал мне Киев за этот месяц; т. е. не дал, а разбудил во мне. ...В Москве пока нет у меня таких людей, да таких, как Миша и Саша,не будет, т. к. они недюжинны» (выделено Е. 3.) (8 янв. 1913). Кончается эта запись следующим описанием киев­ской жизни, в котором особенно интересны наблюдения над языком семьи Булгаковых и М. А.: «Я люблю остро­умие, ничем не стесняемые разносторонние разговоры нашего близкого кружка, наш смех и понимание друг дру­га; люблю некоторую вольность в наших выражениях, об­разность, которую так преследует мама1 2; конечно, Володя (имеется в виду московский кузен В. Попов) вытаращил бы глаза, если б я сказала ему «ухайдакать» в смысле «убить, уничтожить» и поблагодарила за то, что он «нако- рябал»'* мне письмо; а малороссийские пословицы и словеч­ки, которых не понимают в Москве!И несмотря на излишний шум нашей квартиры, я жадно люблю музыку, которая в ней звучит постоянно, — репер­туар от Вагнера, Листа, Бетховена до «Ойры» и «Осеннего сна (8 янв. 1913).В записи от того же числа находим характеристику речи М. А.: «Смесь остроумных анекдотов, метких резких1 Примем. 1960 г.: «В шуме и суете нашей квартиры ему не хваталотишины и одиночества, возможности без помех сидеть подолгу за свои­ми размышлениями у письменного стола при свете настольной лампы».2 Отметим, что во многих других местах дневника Н. А. говорит обобразности маминого языка.,ч Это словечко неоднократно встречается в письмах М. А. родным.Например, в письме к Н. А. от 13 янв. 1922 г.: «някорябал на скорую ру­ку черт знает что».73

[belkafoto.livejournal.com]

слов, парадоксов и каламбуров в Мишином разговоре; переход этой манеры говорить ко мне... Мишины красивые оригинальные проповеди».Знакомство с Татьяной Николаевной Лаппа и женитьбаИз семейной переписки и записей в дневнике Н. А. мы узнаем об обстоятельствах женитьбы М. А. Булгакова на Татьяне Николаевне Лаппа (Тасе, как ее звали в доме Булгаковых).Лето 1910 г. — первый приезд Таси в Киев, первое зна­комство с саратовской семьей Лаппа. Вот несколько за­писей из дневника Н. А. за последующие годы, связанных с обстоятельствами этого знакомства и женитьбы.Описывая жизнь в Буче летом 1911 г., Н. А. пишет: «Койка [девушка-болгарка, жившая летом у Булгако­вых] довольна Костей, он ею, Миша — Наташей Плахо­вой и перепиской с Лилей [двоюродной сестрой] и Тасей Лаппа, которая может в Киев этим летом приехать к тете Соне» (15 июля 1911); «27 июля 1911. Миша доволен: при­ехала Тася (...) и мама во избежание Мишиных поездок через день в Киев хочет пригласить Тасю гостить...» «Буча. 31 июля 1911 г. Приехала на эти последние лет­ние дни к нам Тася Лаппа: живет у нас с 29-го. Я ей рада. Она славная (...) Миша занимается к экзаменам и ба­бочек ловит, жуков собирает, ужей маринует». На рож­дественские каникулы 1911/12 г. Миша уехал в Саратов: «Миша у знакомых гостит в Саратове» (24.XII. 1911 ). «Вернулся Миша из Саратова» (15.1.1912). 30.V.1912: «Миша уехал сегодня на урок в Саратовскую губернию».Летом 1912 г. М. А. служит контролером на дачных поездах (студенческий приработок). Бывает у Лаппа в Саратове. К записи от 11 авг. 1912 г.: «Разъехалась наша дача на это лето (...) Жорж давно вычеркнут из нашей компании, Миша и говорить нечего ...» сделана приписка в 1940 г.: «Мишино увлечение Тасей и его решение женить­ся на ней. Он все время стремится в Саратов, где она живет, забросил занятия в университете, не перешел на 3-й курс». 20 авг. 1912 г.: «Миша вернулся — en deux с Тасей; она поступает на курсы в Киеве. Как они оба под­ходят к друг другу по безалаберности натур! (В 1940 г. исправлено: по стилю и по вкусам.) Любят они друг друга очень, вернее — не знаю про Тасю — но Миша ее очень лю­бит... (16 окт. 1916 г. сделано примечание: «Теперь я бы1

[belkafoto.livejournal.com]

написала наоборот». И в 1940 г. дано пояснение: «Мишин отъезд врачом в Никольское — Тася едет с ним»).16-го, когда я устраивала мальчиков [младшие братья Коля и Ваня, вернувшись с дачи, жили временно — в связи с отъездом матери в Крым — у друга семьи Ивана Павло­вича] в Киеве, я зашла в нашу квартиру за книгами и там натолкнулась на эту картину: Мишин кабинет в беспо­рядке, сам он за книгами, Тася в большой шляпе. Платон и Саша [братья Гдешинские]. (...) У Миши экзамены — последний срок, или он летит из университета: что-то бу­дет, что-то будет?1 (...) Миша много со мной говорил в тот день... [Вставка 1940 г.: «Беспокойная он натура и бес­покойная у него жизнь, которую он сам по своему харак­теру себе устраивает».] Изломала его жизнь, но доброта и ласковость, остроумие блестящее, веселость незлобивая, когда его не раздражают, остаются его привлекательными чертами [Вставка 1940 г.: «Он бывает обаятелен и этим покоряет окружающих»]. Теперь он понимает свое поло­жение (пояснение 1940 г.: речь идет об экзаменах), но скрывает свою тревогу, не хочет об этом говорить, гаерни­чает и напевает, аккомпанируя себе бравурно на пианино, веселые куплеты из оперетт... Хотя готовится, готовится... Грустно, в общем. (Примечание 1940 г.: «Экзамены он в ту осень благополучно сдал».) 30 авг. 1912. г. Буча: «(...) гостившие у нас два дня Миша и Тася, привезшие много шуму, гаму и хохоту — тоже уехали сегодня».Дело идет к свадьбе. Перед свадьбой М. А. сочиняет шутливую пьесу «С мира по нитке — голому шиш». В ней действовали: Бабушка — Елизавета Николаевна Лаппа, Доброжелательница солидная — мать (Варвара Михай­ловна), Доброжелательница ехидная — тетя Ириша (Ири­на Лукинична Булгакова, которая неоднократно упоми­налась выше), Доброжелательница — тетка Таси — Софья Николаевна Лаппа-Давидович, близкая подруга матери; Просто доброжелательница — тетя Катя Лаппа- Давидович; Хор молодых доброжелателей — братья, сест­ры и друзья. В пьесе был такой диалог: «Бабушка: Но где же они будут жить? Доброжелательница: Жить они впол­не свободно мо(ут в ванной комнате. Миша будет спать в ванне, а Тася — на умывальнике».30 марта 1913 г. мать Варвара Михайловна пишет до­1 Пояснение 1940 г.: «Иначе его исключат, университет ему большеотсрочки не ласт».75

[belkafoto.livejournal.com]

чери Наде, которая учится в Москве, о предполагаемой женитьбе сына:«Моя милая Надя! Давно собираюсь написать тебе, но не в силах в письме изложить тебе всю эпопею, которую я пережила в эту зиму: Миша совершенно измочалил ме­ня (...) В результате я должна предоставить ему самому пережить все последствия своего безумного шага: 26 ап­реля предполагается его свадьба. Дела стоят так, что все равно они повенчались бы, только со скандалом и разры­вом с родными; так я решила устроить лучше все без скандала. Пошла к о. Александру Александровичу1 (мо­жешь представить, как Миша с Тасей меня выпроважива­ли поскорее на этот визит!), поговорила с ним откровен­но, и он сказал, что лучше, конечно, повенчать их, что «Бог устроит все к лучшему». ...Если бы я могла надеяться на хороший результат этого брака; а то я, к сожалению, никаких данных с обеих сторон к каким бы то ни было надеждам не вижу, и это меня приводит в ужас. Александр Александрович искренно сочувствовал мне, и мне стало легче после разговора с ним. (...) Потом Миша был у него; он, конечно, старался обратить Мишино внимание на всю серьезность этого шага (а Мише его слова как с гуся во­да!), призывал Божье благословение на это дело...Теперь Мише нужно хлопотать о всяких бумагах; и я хочу еще, чтобы в матрикуле был зачтен его переход на 3-й курс, а тогда уже венчаться можно. Свадьба будет, конечно, самая скромная и тихая. Я посоветовала им [Мише и Тасе] написать Ник(олаю) Николаевичу [отцу Таси — Н. Н. Лаппа] письмо с извещением о переходе на 3-й курс и с просьбой о позволении венчаться. Вчера они отослали это письмо.Ты, конечно, можешь себе представить, какой скандал шел всю зиму и на Мар(иинско)-Благ(овещенской)1 2. Бабушка и сейчас не хочет слышать об этой свадьбе, Со­нечка же старается принимать самое активное участие. Но самая симпатичная роль была Кати. Она старалась всячески привести все к благополучному концу, и все время ее симпатии были на стороне «безумцев»...»Очевидно, старшее поколение считало безумством же­нитьбу студента, кончившего лишь два курса, и молодень­кой девушки, только окончившей гимназию. Никаких ука­1 Священник А. А. Глаголев, друг семьи Булгаковых.2 На Мариинско-Благовещенской улице жили родственники Таси.76

[belkafoto.livejournal.com]

заний о том, что Булгаковым не нравилась Тася, а Лаппа- Давидовичам — Миша, в переписке и дневниках нет.О приготовлениях к Мишиной свадьбе, об отношении к ней молодежи мы узнаем из письма от 20 апр. 1913 г. старшей сестры Веры к Наде в Москву:«Теперь самое главное: Мишина свадьба будет 26 апр. (пятница). Будут только Давидовичи [родные Таси], Булгаковы, Богдановы, Гдешинские, больше в церкви никого не будет, чтобы было потише и поскромнее, а на дом пригласят только Сынгаевских [друзья до­ма], которых эта свадьба страшно интересует, а поэто­му их нельзя не позвать, потому что они сами бы пришли в церковь, а мама не хочет толпы и помпы. К свадьбе приедет мать Таси, Евгения Викторовна. Тасе уже высла­ли образ из Саратова, а мать приедет благословить. Мама купила и Мише такой же образ, как у Таси, почти точь-в- точь. Оба образа очень хороши. Кольца заказали под ру­ководством мамы, говорят, очень хороши, я их еще не ви­дела. Вся молодежь, конечно, очень довольна и подшучи­вают над Тасей и Мишей. Тасе к свадьбе из дома присла­ли 100 руб., и бабушка, тетя Соня, Катя и отчасти мама все наперерыв советовали, что нужно купить к свадьбе. Ба­бушке особенно хотелось фату купить, но Тася наотрез отказалась. Бабушка теперь утешается тем, что оденет ту же наколку, что на Сонину свадьбу одевала. Мы же, молодежь, над всем этим хохотали и даже хотели заказать тебе поэму к их свадьбе: «Таську замуж выдают». Я рада в конце концов за них, а то они совершенно издергались, избеспокоились, изволновались и извелись. Теперь же по­ка наступает некоторое успокоение. Мама шьет Мише простыни и наволочки, а Маша и Груня их метят. После церкви у нас будет чай, фрукты и конфеты, а затем сто­ронних отправят по домам (образное выражение), а мо­лодежь, верно, еще останется. После свадьбы Миша и Та­ся поселятся в Тасиной комнате, до Бучи, а в Буче будут вместе с нами...»Свадьба М. А. Булгакова состоялась, как и было на­мечено, 26 апреля 1913 г. по старому стилю, а 2 мая 1913 г. мать пишет в письме к Наде: «Сегодня я и сама собиралась писать тебе (...) Хотела сделать это раньше, но (...) только что поднялась с одра болезни, куда меня уложила Мишина свадьба. У меня еще хватило сил с честью проводить их к венцу и встретить с хлебом-солью и вообще не испортить семейного торжества. Свадьба выш­77

[belkafoto.livejournal.com]

ла очень приличная. Приехала мать Таси, были бабуш­ка, Сонечка, Катя с Ирочкой [тетки Таси и ее двоюрод­ная сестра], Иван Павлович, 2 брата Богдановых, 2 бра­та Гдешинских и Миша Книппович (это все близкие друзья Михаила), который попал случайно, и вся наша фамилия в торжественном виде. Встретили цветами и хле­бом-солью, потом выпили шампанского (конечно, дон­ского), читали телеграммы (которых с обеих сторон ока­залось штук 15), а потом пошли пить чай. Я и молодые благодарим тебя и Колю1 за телеграмму. А потом у меня поднялась 1° до 39°, и я уж не помню, как упала в по­стель, где пролежала 3 дня, а потом понемножку ста­ла отходить. Сейчас у меня сильная слабость деятель­ности сердца, утром 1° — 36°, и я шатаюсь, когда хожу».Осенью молодые поселились отдельно, но обедать хо­дили к маме. Об этом пишет в своих письмах двоюродная сестра Лиля (см. выше письмо от 14.XI.1913).Частые упоминания о Мише и Тасе содержатся в пись­мах к Н. А. Александра Петровича Гдешинского (Саши), друга юности Булгаковых: «Я знаю, что Вы любите, когда Вам пишут о Ваших: Миша и Тася недавно были у нас в гостях, я был у них вчера. Пришел, Миши еще не было, за­то была Вера; мы весьма уютно посидели втроем, затем пришел Миша; когда поел, то очень подобрел и начал изоб­ражать тигра, который залез в купе и бросается на пу­тешественников» (13.Х.1913).Живой рассказ об именинах Михаила Афанасьевича, о жизни молодых находим в письме И. М. Булгаковой (Лили) к Н. А. от 11 ноября 1914 г.: «Решила приурочить письмо к 9—10—11 ноября, т. е. после 8-го, дня именин твоего брата, моего кузена и «драгоценного» именинника, как стоит в твоем поздравлении. Думаю, что будет ин­тересна тебе страничка нашей жизни. Начну с нее. Были только свои и близкие знакомые (именины праздновались на Андреевском спуске). Сначала шли поздравления и демонстрирование подарков — Тася — англ, трубку, мама — кавказск. запонки, Саша — 5-ю рапсодию Лис­та, от которой «зажигаются огни в душе», я — коробку зернистой икры с надписью из «божественного» Уайльда, на кот. невольно в результате сбивается жизнь вокруг:1 Брат матери врач Николай Михайлович Покровский, у которогоНадя жила в Москве.

[belkafoto.livejournal.com]

«Люди чудовища. Единственное, что остается, это получше их кормить». Вечер прошел тихо, один из обычных вечеров в зеленой столовой, когда шумит самовар, безапелляцион­но утверждает что-либо мама, ничего не замечая, углуб­лен в свои мысли Саша, хохочет Вера, смотрит и слушает Мишу Тася, в унисон с Мишей острит Варя... Одна Варя обратила на себя мое внимание. В ней появилось что- то новое, открылось что-то необыкновенное женское... Пробовал играть Саша на скрипке. Но концерт проходил в пустой гостиной (гости играли в карты, я с Тасей сидела у себя, т. е. в Муйкиной комнате). Скрипка скоро за­молчала... Разошлись... Война томит всех. Все чаще на улицах появляются ползающие на костылях «они». Жуть. Вчера вечером около остановки трамвая проходили мер­ным шагом, не спеша, наши — русские. Шли к вокзалу, от­правлялись на войну...Знаешь, Надечка, — осуждай меня — страшно часто бываю в театре. Грех какой! После стона, которым про­питана перевязочная, уходить в море сладостных зву­ков! ... Завтра думаю быть с Тасей на «Садко». Тася про­сила тебе передать привет... Нравятся она с Мишкой тебе? Они живут настоящим семейным домом. Устраива­ют субботы; винтят [т. е. играют в карты в винт]».Осенью 1915 г., когда немцы приблизились к Киеву, М. А. отправляет жену к родителям в Саратов. Вот как об этом рассказывает А. П. Гдешинский в письме к Н. А. от 3 ноября 1915 г.:«В последнее время упорно говорят о Саратове, но ме­дицинский факультет не хочет перебираться туда ника­кими силами (вернее — саратовцы не хотят), а за медиц. факультетом что-то и остальные поговаривают об оставле­нии всех в Киеве. (...) Миша тоже на раздорожье, у него на столе я увидел Ваше письмо. Тасю мы с величайшими героическими усилиями вчетвером (Миша, Коля я п о н ­ский), Немиров и я) усадили в вагон. Рассказать этого нельзя, а нужно самому видеть. Вчера собрались у Миши на винтик, но как-то чувствуется тревога и беспокойство и какая-то сиротливость»1.Однако уже в октябре 1915 г. Тася снова в Киеве. Мать пишет Наде: «У меня же обедают и Миша с Тасей, которая1 На письме рукой Н. А. надпись, сделанная в 60-е гг.: «Осень 1915 г.в Киеве — наступление австрийцев, перевод учебных заведений из Кие­ва. Тася отправлена в Саратов к родителям, Миша — в Киеве».

[belkafoto.livejournal.com]

вернулась еще 1 октября, не будучи в силах вынести доль­ше разлуку с Мишей» (18/Х 1915).И опять в письме А. Г1. Гдешинского к Н. А.: «Почти ежевечерне бываю у Миши. Положили мы сперва зани­маться, а потом дружеской беседой забавляться». (З.Х1 1915).В 1962 г. Н. А. записывает: «Татьяна Николаевна пе­режила с М. А. все трудности вступления в самостоятель­ную жизнь, годы первой империалистической войны (ра­бота в Красном Кресте), затем скитания, жизнь в с. Ни­кольском (в 40 км от г. Сычевки Смоленской губернии) и Вязьме, переезды, материальные недостатки, каторж­ную работу в начале литературной деятельности...» М. А. высоко оценивал помощь жены. В письме к матери от 17 ноября 1921 г. из Москвы в Киев он пишет: «Таськина помощь для меня не поддается учету...»Михаил Афанасьевич и Татьяна Николаевна прожили вместе одиннадцать лет —- до 1924 г.Смерть Бориса БогдановаСреди событий предреволюционных лет, оказавших, по всей вероятности, большое влияние на молодого Бул­гакова, была гибель Бориса Богданова. Вот как пишет об этом событии мать Наде в Москву в письме от 2 марта 1915 г.: «Милая Надя! Собиралась тебе писать, но была прямо не в силах. Теперь я сама удивляюсь своей вынос­ливости. Чем дальше, тем события вокруг меня делаются все сложнее и головокружительнее и, не переставая, бьют меня по нервам... О смерти Бори Богданова ты зна­ешь уже от Вари. (...) Он экстренно вызвал к себе Ми­шу и тут же при нем застрелился. Промучился ночь и на другой день умер. (...) Миша вынес немалую пытку...»Сохранилась позднейшая запись Н. А., комментирую­щая это событие. «Боря Богданов — близкий друг М. А., сидевший с ним на одной парте несколько лет. Бывал в до­ме Булгаковых летом почти ежедневно, а зимой часто. Дача Богдановых находилась недалеко от дачи Булгако­вых. В 1914 г. был призван на военную службу и служил в инженерных войсках. Застрелился в присутствии М. Булга­кова : Борис лежал на постели у себя в комнате, куда к не­му зашел Миша; разговаривали; потом Борис попросил80

[belkafoto.livejournal.com]

Мишу посмотреть у него в карманах пальто, висевшего у двери на вешалке, нет ли там денег; Миша отошел к двери, в это время Борис выстрелил себе в голову; на стуле у по­стели, на крышке от папиросной коробки, было написано, что в смерти своей он просит никого не винить».Начало врачебной деятельности и «Рассказы юного врача»По свидетельству Н. А. Земской, именно так, а не «Записки юного врача» назвал это произведение сам писа­тель. Свое мнение Н. А. основывала на том, что ей был подарен братом машинописный текст с названием «Рас­сказы юного врача». Это произведение было названо «Записки юного врача» в публикации библиотеки «Ого­нек» (1963 г.).Н. А. Земская была крайне огорчена самовольными ре­дакторскими переделками «Рассказов юного врача», считала их порчей булгаковского текста. Также она счи

тала неправильным изменение названия. В письме к Е. С. Булгаковой от 18—25 апр. 1964 г. она пишет: «Вооб­ще надо напечатать второе издание «Рассказов врача», вернув весь текст подлинника. На выпуски и переделки толкнуло в значительной мере изменение общего загла­вия сборника: слово «Рассказы» заменено словом «Запис­ки». Но ведь по жанру это не записки, а именно расска­зы. Подгонять текст одного рассказа к другому не было надобности. Кроме того, название «Записки» невольно заставляет пытаться отождествить автора с героем рас­сказов — юным врачом, 23-летним выпускником, толь­ко что окончившим медицинский факультет. А это не так. В этих рассказах Булгаков не воспроизводит себя, а создает своего героя — юного врача, на которо­го смотрит как старший, как бы со стороны, ставя его в разные положения на основе пережитого самим опыта».Думая о втором издании «Рассказов», Н. А. Земская подготовила предисловие к «Рассказам юного врача» (к сожалению, оно нигде не опубликовано). В нем она пи­шет:«Михаил Афанасьевич Булгаков окончил Киевский университет, медицинский факультет, в апреле 1916 г. Шла война с Германией. Все окончившие после сдачи государственных экзаменов получили звание ратники ополчения второго разряда. Это было сделано с целью использования молодых врачей не на фронте, а в тылу, в земских больницах, откуда опытные врачи были сняты и отправлены в полевые военные госпитали. Назначение в военный госпиталь получил и прекрасный земский врач — предшественник Мих. Булгакова в Никольской земской больнице, о котором в «Рассказах юного врача» автор упоминает с уважением и благодарностью, называя его именем Леопольда Леопольдовича (или «Липонтия», как называли его крестьяне).Киевский выпуск 1916 года был призван не сразу. Немедленно после окончания Мих. Булгаков поступил в Красный Крест и добровольно уехал на юго-западный фронт, где работал в военном госпитале в городах Запад­ной Украины: в Каменец-Подольске и Черновицах. Там он получил первые врачебные практические навыки, особен­но по хирургии.Осенью 1916 г. Мих. Булгаков был призван на воен­ную службу, вызван в Москву и оттуда послан «в распо-

[belkafoto.livejournal.com]

'Дом Турбины*л со двора. Фого Е. Земской. 1У63ряжение Смоленского губернатора»1. Из Смоленска его послали в Никольскую земскую больницу, одиноко рас­положенную среди полей вдали от селений (в 30—40 ки­лометрах от уездного города Сычевки). Там Мих. Булга­ков проработал более года.В Никольской больнице было три строения: 1) боль­ничный корпус, 2) двухэтажный флигель, в котором по­мещалась шестикомнатная квартира врача, и 3) флигель персонала, где жили две фельдшерицы-акушерки, фельд­1 Вот как описывает этот эпизод в своем дневнике по непосредствен­ным впечатлениям Н. А. Булгакова (запись сделана в Москве 22 сент.1916 г.): «Вечер. Миша был здесь три дня с Тасей. Приезжал призывать­ся, сейчас уехал с Тасей (она сказала, что будет там, где он, и не иначе)к месту своего назначения «в распоряжение смоленского губернатора».Привез он с собой дикое и нелепое известие о мамином здоровье (подо­зрение, что у нее рак. — Е. 3.). Привез тревогу, трезвый взгляд на буду­щее, жену, свой юмор и болтовню, свой столь привычный и дорогой мнехарактер, такой приятный для всех членов нашей семьи. И, как всегдачувствовалось перед лицом серьезного несчастья, привез заботу о семье,и струны нашей связи — моей с ним — и нашей общей, семейной — вдругзазвучали, перед лицом серьезного несчастья, очень громко...»

[belkafoto.livejournal.com]

Не боится он сказать и о том, как трудно ему прихо­дится.В жизни Мих. Булгаков был остро наблюдателен, стремителен, находчив и смел, он обладал выдающейся памятью. Эти качества определяют его и как врача, они помогали ему в его врачебной деятельности. Диагнозы он ставил быстро, умел сразу схватить характерные черты заболевания; ошибался в диагнозах редко. Сме­лость помогала ему решаться на трудные операции.В «Рассказах» описаны подлинные врачебные случаи. Все описанные операции были сделаны самим автором книги. Обморок фельдшера во время операции трахео­томии, которую производил М. Булгаков, .. подлинноепроисшествие».Подлинные сведения о жизни и работе в Смоленской губернии М. Булгакова мы узнаем из его писем другу юности А. Г1. Гдешинскому. Письма эти, к сожалению, не сохранились, но А. П. Гдешинский рассказывает об их содержании в письмах к Н. А. Булгаковой-Земской: «Киев. 14.Х.1916. Недавно был у Ваших. Варвара Мих. лежит, но чувствует себя, по-видимому, бодро. От Миши получили письмо, полное юмора над своим сычевским положением. Он перефразировал Аверченковское: «Я, не будучи поэтом, расскажу, как этим летом поселился я в Сычевке, повинуясь капризу судьбы-плутовки...»Уже после смерти М. Булгакова, в письме от 1 —13 но­ября 1940 г., отвечая на просьбу Н. А. вспомнить поболь­ше о Мише, чтобы собрать материалы для его биогра­фии, А. П. Гдешинский пишет:«Я думаю, что Вы не посетуете на меня, дорогая Надежда Афанасьевна, что я так много пишу о личных своих впечатлениях. Душа полна Мишей, и невольно вспоминаешь, грустишь и оцениваешь...На Ваши просьбы, к сожалению, едва ли могу дать исчерпывающие ответы. Что касается пребывания Миши в Никольском, под Сычевкой (Смоленской губ.), то дейст­вительно я получил от него письмо, но оно не сохрани­лось (многие дорогие для меня документы погибли при переезде на новые места и квартиры). Помню только сле­дующее: 1) Это село Никольское под Сычевкой представ­ляло собой дикую глушь и по местоположению, и по окру­жающей бытовой обстановке и всеобщей народной темно­те. Кажется, единственным представителем интеллигенции был лишь священник, 2) Больничные дела были постав­

[belkafoto.livejournal.com]

лены вроде как в чеховской палате No 6, 3) Огромное рас­пространение сифилиса. Помню, Миша рассказывал об усилиях по открытию венерических отделений в этих местах. Впрочем, об этой стороне его деятельности наи­лучше расскажет его большая работа, которую он зачи­тывал в Киеве (слушателями были Варвара Михайловна, кажется, Вы, покойный брат Платон и я). К стыду своему, я заснул (время было утомительное), за что и был впо­следствии отмечен соответствующим образом... Этот труд, как мне кажется, касался его деятельности в упомя­нутом Никольском и, как мне казалось, — не без влия­ния Вересаева, 4) Миша очень сетовал на кулацкую, черствую натуру туземных жителей, которые, пользуясь неоценимой помощью его как врача, отказали в продаже полуфунта масла, когда заболела жена... или в таком ду­хе, 5) Помню — это уже в разговоре потом в Киеве — о высоком наслаждении умственного труда в глубоком одиночестве ночей, вдали от жизни и людей, 6) Помню одну фразу ироническую, которой начиналось его письмо ко мне: «Перед моим умственным взором проходишь ты в смокинге, пластроне, шагающий по ногам первых рядов партера, а я...» и т. д. Дело в том, что я увлекался тогда драмой: «Мечта любви» Косоротова, «Осенние скрипки» и т. п. и писал ему об этом... 7) Еще помню упоминание о какой-то Аннушке — больничной сестре, кажется, ко­торая очень тепло к нему относилась и скрашивала жизнь. Увы... это, кажется, все, что осталось в памяти от этого периода.Гораздо больше помню о других годах и в особен­ности о самых ранних, когда он бывал у нас, сперва беря уроки скрипки у покойника Папы, а потом и так. Я задаю себе вопрос, почему он так охотно и часто бывал у нас на Ильинской? Ответ простой: мы полюбили его, и он ответил нам тем же! И как всегда, из искреннего непод­купного чувства любви большие и чудесные последствия бывают на целую жизнь. В данном случае я имею в виду то незабываемое время отрочества, которое мы (я и Пла­тон) провели в Вашем гостеприимнейшем, умном, добром и веселом доме, с доброй ласки [sic!]) покойной Вар­вары Михайловны, окруженные всей Вашей прекрасной семьей...Уходят... уходят дорогие...»Из этих воспоминаний мы многое узнаем о реальной жизни земского врача М. А. Булгакова, о том, почему.

[belkafoto.livejournal.com]

получив при окончании университета специальность «дет­ский врач», М. А., вернувшись в Киев в 1918 г., от­крывает частный прием как специалист по кожным и ве­нерическим болезням в кв. No 2 в доме No 13 по Андреев­скому спуску. (При приеме ему помогают жена Тася и друг студент-медик Николай Леонидович Гладыревский, впоследствии видный хирург.) К занятиям венерологией М. А. вынуждают сама жизнь, увиденное им в деревне. Н. А. так пишет об этом: «1916 год. Приехав в деревню в качестве врача, Михаил Афанасьевич столкнулся с ка­тастрофическим распространением сифилиса и других ве­нерических болезней (конец войны, фронт валом валил в тыл, в деревню хлынули свои и приезжие солдаты). При общей некультурности быта это принимало катастрофи­ческие размеры. Кончая университет, М. А. выбрал спе­циальностью детские болезни (характерно для него), но волей-неволей пришлось обратить внимание на венеро­логию. М. А. хлопотал об открытии венерологических пунктов в уезде, о принятии профилактических мер. В Ки­ев в 1918 г. он приехал уже венерологом. И там продол­жал работу по этой специальности1 - недолго. В 1919 г. совершенно оставил медицину для литературы».Документы, связанные с рассказами «Дань восхищения» и «Красная корона»Закончим нашу публикацию материалом семейной пе­реписки, представляющим интерес для истории двух ран­них рассказов писателя.В начале февраля 1920 ^. во владикавказской газете М. А. Булгаков публикует рассказ «Дань восхищения». А примерно через год, 26 апр. 1921 г., в письме к сестре Вере М. Булгаков пишет: «...посылаю три обрывочка из рассказа с подзаголовком «Дань восхищения». Хоть они и обрывочки, но мне почему-то кажется, что они бу­дут не безынтересны вам...»Эти «обрывочки» переданы сестрами писателя в архив Библиотеки им. В. И. Ленина.Вот эти «обрывочки»:«В тот же вечер мать рассказывает мне о том, что было без меня, рассказывает про сына: - Начались1 Н. Л. Земская сообщает мужу в письме от 6 дек. 1918 г.: «В августебыли сведения из Киева, что (...) Миша зарабатывает очень хорошо»

[belkafoto.livejournal.com]

беспорядки... Коля ушел в училище три дня назад и нет ни слуху...»; «...Вижу вдруг - что-то застучало по стене в разных местах и полетела во все стороны штукатурка. — А Коля... Коленька... — Тут голос у матери становится вдруг нежным и теплым, потом дрожит, и она всхлипыва­ет. Потом утирает глаза и продолжает: — А Коленька обнял меня, и я чувствую, что он... он закрывает меня... собой закрывает».Н. А. так передает содержание всего рассказа: «Сце­на обстрела у белой стены. Герои — мать и сын. Мать навещает сына в училище, и на обратном пути он прово­жает ее. Они попадают под обстрел, сын закрывает мать... Об этом они рассказывают вернувшемуся старшему бра­ту».В рассказе звучала песня, которую часто пели в семье Булгаковых, та же песня, которую мы знаем по «Дням Турбиных»: «Здравствуйте, дачники, Здравствуй­те, дачницы, съемки у нас уж давно начались!»Почему же именно эти обрывочки М. А. посылает родным? Почему они «будут не безынтересны сест­ре»?1 Ответ нам дает письмо матери писателя Варва­ры Михайловны дочери Наде, написанное осенью 1917 г.События, связанные с гражданской войной и сменой властей в Киеве1 2, нарушили мирное течение жизни Булга­ковых. Старших детей не было в Киеве. С матерью оста­валось лишь трое младших — Коля, Ваня и Леля. 10 но­ября 1917 г. Варвара Михайловна Булгакова писала из Киева дочери Надежде и ее мужу, жившим в Царском Селе: «Что вы пережили немало треволнений, могу по­нять, т. е. и у нас здесь пришлось пережить немало. Хуже всего было положение бедного Николайчика как юнкера3. Вынес он порядочно потрясений, а в ночь с 29-го на 30-е я с ним вместе: мы были буквально на волосок от1 М. О. Чудакова, цитируя письмо М. А. сестре Вере, пишет: «В пись­ме есть глухие намеки на личную значимость этого материала, на связьего с какими-то хорошо известными семье Булгаковых событиями техлет» («Вопросы литературы», 1973, No 7, с. 237).2 М. А. Булгаков в очерке «Киев-город» писал: «...по счету киевлян,у них было 18 переворотов... я точно могу сообщить, что их было 14. при­чем 10 из них я лично пережил» («Накануне», 6 июля 1923 г.).’ Николайчик, Коля сын В. М. Булгаковой, Николай Афа­насьевич. Был юнкером Киевского военно-инженерного училища. Вписьме В. М. Булгаковой от 27 окт. 1917 г.: «Коля поступилвИнженер­ное...»88

[belkafoto.livejournal.com]

смерти. С 25-го октября на Печереке начались военные приготовления, и он был отрезан от остального города. Пока действовал телефон в Инженер (ном) училище, с Колей разговаривали по телефону: но потом прервали и телефонное сообщение... Мое беспокойство за Колю рос­ло, я решила добраться до него и 29-го после обеда добралась. Туда мне удалось попасть; а оттуда, когда в 71 / 2 часов вечера мы с Колей сделали попытку (он был отпущен на 15 минут проводить меня) выйти в город ми­мо Константиновского училища1 — начался знаменитый обстрел этого училища. Мы только что миновали ка­менную стену перед Конст(антиновским) училищем, ког­да грянул первый выстрел. Мы бросились назад и укры­лись за небольшой выступ стены; но когда начался пе­рекрестный огонь по училищу и обратно, — мы очу­тились в сфере огня — пули шлепались о ту стену, где мы стояли. По счастью, среди случайной публики (чело­век 6), пытавшейся здесь укрыться, был офицер: он скомандовал нам лечь на землю, как можно ближе к стене. Мы пережили ужасный час: трещали пулеметы и ружейные выстрелы, пули «цокались» о стену, а потом присоединилось уханье снарядов... Но, видно, наш смерт­ный час еще не пришел, и мы с Колей остались живые (одну женщину убило), но мы никогда не забудем этой ночи... В короткий промежуток между выстрелами мы успели (по команде того же офицера) перебежать обрат­но до Инженерного училища. Здесь уже были потушены огни; вспыхивал только прожектор; юнкера строились в боевой порядок; раздавалась команда офицеров: Коля стал в ряды, и я его больше не видела... Я сидела на стуле в приемной, знала, что я должна буду там просидеть всю ночь, о возвращении домой в эту страшную ночь не­чего было и думать, нас было человек восемь такой публики, застигнутой в Инженерном училище началом боевых действий. Когда я пришла в себя после пережи­того треволнения, когда успокоилось ужасное сердцебие­ние (как мое сердце только вынесло перебежку по откры­тому месту к Инженерн. училищу) —- уже снова начали свистать пули, --- Коля охватил меня обеими руками, за­щищая от пуль и помогая бежать... Бедный мальчик, как он волновался за меня, а я за него...Минуты казались часами, я представляла себе, что де-Коиотап т и конское пехотное учил и те.

[belkafoto.livejournal.com]

В то время Булгаков часто заходит к нам, в сосед­нюю с «Гудком» редакцию морской и речной газеты «На вахте». Ему давали письмо какого-нибудь начальника пристани или кочегара. Булгаков проглядывал письмо, глаза его загорались веселым огнем, он садился около машинистки и за 10—15 минут надиктовывал такой фелье­тон, что редактор только хватался за голову, а сотруд­ники падали на столы от хохота.Получив тут же, на месте, за этот фельетон свои пять рублей, Булгаков уходил, полный заманчивых планов на­счет того, как здорово он истратит эти пять рублей.102

В 1970 году я познакомилась с Татьяной Николаев­ной Кисельгоф (урожд. Л аппа; 1889—1982), первой же­ной М. А. Булгакова. Ж ила она с 1947 г. в г. Туапсе. Вовремя наших встреч она рассказывала об М. А. Булгако­ве, об их совместной жизни с 1913 по 19^4 г. Так были за ­писаны обширные воспоминания, охватывающие в основ­ном 1908— 1924 гг.Когда говоришь с людьми, знавшими писателя в юно­сти, трудно бывает добраться до впечатлений именно тех,ранних лет: мешают наслоения позднейшего времени, пи­сатель заслоняет того, кому еще только предстояло статьписателем... Воспоминания Татьяны Николаевны ценнытем, что сохраняют отпечаток первых впечатлений. И , од­нако, за бесхитростно рассказанными фактами биогра­фии проступают и мотивы будущих произведений, и чер­ты личности будущего писателя.Познакомились они, видимо, летом 1908 г. — когдаБулгаков перешел в 8-й класс гимназии, а Татьяна Нико­лаевна приехала из Саратова на каникулы к тетке, дру­жившей с Варварой Михайловной Булгаковой.«Тетка сказала:— Я познакомлю тебя с мальчиком. Он тебе покажет Киев.Гуляли почти все время одни; были в Киево-Печерской лавре. Потом переписывались.

[belkafoto.livejournal.com]

Чем жили? Отец присылал мне деньги, а Михаил давал уроки... Мы все сразу тратили... Киев тогда был веселый город, кафе прямо на улицах, открытые, много людей... Мы ходили в кафе на углу Фундуклеевской, в ре­сторан «Ротце». Вообще к деньгам он так относился: ес­ли есть деньги — надо их сразу использовать. Если по­следний рубль и стоит тут лихач — сядем и поедем! Или один скажет: «Так хочется прокатиться на авто!» — тут же другой говорит: «Так в чем дело — давай поедем!» Мать ругала за легкомыслие. Придем к ней обедать, она видит — ни колец, ни цепи моей. «Ну, значит, все в лом­барде!» — «Зато мы никому не должны!»

В Черновицах, помню очень хорошо, купили однажды после жалованья груши дюшес и красное вино... Как-то пошли в ресторан вместе с одним врачом, вышли — нищенка, Михаил про­тянул руку за портмоне, оно осталось в ресторане; верну­лись, нам тут же отдали. Да, он всегда подавал нищим, вообще совсем не был скупым, деньги никогда не прятал, приносил — тут же все отдавал; правда, потом сам же и забирал...»

«В Смоленске переночевали и поездом от­правились в Сычевку — маленький уездный городишко; там находилось главное управление земскими больница­ми. По-видимому, мы пошли в управу... нам дали пару лошадей и пролетку — как она называлась — довольно удобная. Была жуткая грязь, 40 верст ехали весь день. В Никольское приехали поздно, никто, конечно, не встре­чал. Там был двухэтажный дом врачей. Дом этот был за­крыт; фельдшер пришел, принес ключи, показывает - «вот ваш дом». Наверху была спальня, кабинет, внизу столовая и кухня. Мы заняли две комнаты, стали устра­иваться. И в первые же дни привезли роженицу. Я по­шла в больницу вместе с Михаилом. Роженица была в операционной, конечно, страшные боли; ребенок шел не­правильно. И я искала в учебнике медицинском нужные места, а Михаил отходил от нее, смотрел, говорил мне, что искать... Потом, в следующие дни стали приезжать больные, сначала немного, потом до ста человек в день... Никольское было даже не село, а имение — напротив больницы стоял полуразвалившийся помещичий дом — и все. Ближайшее село — Воскресенское — было в деся­ти верстах. В доме жила разорившаяся помещица, иног­да заходила к нам.

Годы в Никольском и Вязьме были омрачены, по словам Татьяны Николаевны, возникшей по несчастной случайно­сти привычкой к морфию. Он чувствовал себя все хуже, избавиться от болезни не удавалось вплоть до 1918 года.«В конце зимы 1917 г. Михаилу дали отпуск, мы поеха­ли в Саратов, там застало нас известие о февральской ре

[belkafoto.livejournal.com]

можности добраться к себе не было.Летом 17-го г. моя мама гостила у нас в Никольском с младшими братьями. В это время, при Керенском, стар­шего из моих братьев (он учился в Петербурге в воен­ном училище) направили на фронт — и в первом же бою его убили, денщик привез вещи. Папа прислал об этом письмо, мама сразу уехала, а братья оставались с нами около месяца... Потом, с осени, жили в Вязьме... Михаил заболел, думал, что сходит с ума, и все просил меня: «Ведь ты не отдашь меня в больницу?» В начале 18-го г. он осво­бодился от земской службы, мы поехали в Киев — через Москву. Оставили вещи, пообедали в «Праге» и сразу поехали на вокзал, потому что последний поезд из Моск­вы уходил в Киев, потом уже нельзя было бы выехать. Мы ехали потому что не было выхода — в Москве остать­ся было ^егде.

Когда приехали из земства, в городе были немцы. Стали жить в доме Булгаковых на Андреевском спуске. Горничной в доме уже не было. Обед готовили сами — по очереди. После обеда — груда тарелок. Как наступит моя очередь мыть, Ваня (младший брат Булгакова. — М. Ч.) надевает фартук: «Тася, ты не беспокойся, я все сделаю. Только потом мы с тобой в кино сходим, хорошо?» А Михаил все сидел, что-то писал. За частную практику он не сразу взялся. И с Михаилом ходили в кино — даже при петлюровцах ходили все равно! Раз шли — пули сви­стели под ногами, а мы шли! Но в общественные места старались не ходить... В Киеве тогда было очень много крыс. Однажды я проснулась — кто-то ломится в дверь. Я разбудила Михаила, Костя (двоюродный брат Бул­гакова. — М. Ч.) тоже проснулся, все вышли из комнат. Зажгли свет, открыли дверь — и целая стая крыс кину­лась вниз по лестнице! А однажды крыса вбежала к нему в кабинет — Михаил влез от нее на стол и гонял палкой, а она кидалась на стол, старалась влезть к нему! Я откры­ла дверь, он закричал: «Не входи! Я крысу гоняю!» Мы тра­вили их сулемой...

[belkafoto.livejournal.com]

Летом одно время ушли в лее... не помню уже, от кого ушли. Жили у какого-то знакомого по Киево-Ковельской дороге, в саду, в сарае. Обед варили во дворе, разводи­ли огонь. Недели две... Одетые спали. Варя, Коля и Ваня, кажется, с нами были. Потом вернулись пешком в Киев. Дачу в Буче к этому времени уже спалили — кажется, петлюровцы; зажгли посреди дома костер и спалили.,. В Киеве мы уже не скрывались — самая удачная кварти­ра была наша, потому что с одной стороны дом был двух­этажный, а со двора — одноэтажный, и там обрыв такой был — бесконечный. Так что мы даже говорили, что в слу­чае кто придет — бежать прямо в обрыв. Кто с улицы позвонит — узнают кто — и сейчас же туда... Один раз пришли синежупанники. Обуты в дамские боты, а на бо­тах шпоры... И все надушены «Кер де Жаннет» — духа­ми модными. «У вас никто не скрывается?» Кого-то они искали. Смотрят — никого нет. Как раз Михаил собирал­ся уйти, он в пальто был. Они полезли под стол, под кро­вать, посмотрели туда-сюда, потом говорят: «Идем отсю­да, тут беднота, ковров даже нет. Тут еще квартира есть — может, там лучше!» И пошли вниз — к архитектору это­му, у которого снимали квартиру (Василию Павловичу Листовничему. — М. Ч.) Вот там они разошлись! Мы по­том это узнали. Они кричали очень — уже потом — про­сили, чтоб мы пришли. Там ковры были... А у Булгаковых было очень просто.

Летом одно время ушли в лее... не помню уже, от кого ушли. Жили у какого-то знакомого по Киево-Ковельской дороге, в саду, в сарае. Обед варили во дворе, разводи­ли огонь. Недели две... Одетые спали. Варя, Коля и Ваня, кажется, с нами были. Потом вернулись пешком в Киев. Дачу в Буче к этому времени уже спалили — кажется, петлюровцы; зажгли посреди дома костер и спалили.,. В Киеве мы уже не скрывались — самая удачная кварти­ра была наша, потому что с одной стороны дом был двух­этажный, а со двора — одноэтажный, и там обрыв такой был — бесконечный. Так что мы даже говорили, что в слу­чае кто придет — бежать прямо в обрыв. Кто с улицы позвонит — узнают кто — и сейчас же туда... Один раз пришли синежупанники. Обуты в дамские боты, а на бо­тах шпоры... И все надушены «Кер де Жаннет» — духа­ми модными. «У вас никто не скрывается?» Кого-то они искали. Смотрят — никого нет. Как раз Михаил собирал­ся уйти, он в пальто был. Они полезли под стол, под кро­вать, посмотрели туда-сюда, потом говорят: «Идем отсю­да, тут беднота, ковров даже нет. Тут еще квартира есть — может, там лучше!» И пошли вниз — к архитектору это­му, у которого снимали квартиру (Василию Павловичу Листовничему. — М. Ч.) Вот там они разошлись! Мы по­том это узнали. Они кричали очень — уже потом — про­сили, чтоб мы пришли. Там ковры были... А у Булгаковых было очень просто.Когда белые были в Киеве, в первый раз повестку Ми­хаилу не присылали. Первый раз их встречали хлебом- солью, но они быстро начали расстреливать, и народ охла­дел. Михаил занимался частной практикой; купили все необходимое, я ему помогала — держала руку больного при впрыскивании. Самовары еще эти чертовы все рас­паивала — нужна была все время горячая вода; ко мне придет кто-нибудь, заболтаюсь и забуду воду налить!Собиралась ли у нас тогда молодежь? Собиралась... Пели, играли на гитаре... Михаил аккомпанировал и ди­рижировал даже... В это время у них жил Судзиловский — такой потешный! У него из рук все падало, говорил невпо­пад. Не помню, то ли из Вильны он приехал, то ли из Жи­томира. Лариосик на него похож. А Мышлаевский похож на Сынгаевского, Николая. Он был высокий, красивый, мечтал всю жизнь о балете. Не женат. Наверно, студен­том был, только не медиком; потом его мобилизовали, хо­дил на позиции — вот тогда, когда юнкера ходили и к

[belkafoto.livejournal.com]

петлюровцам попали в ловушку... И Михаил ходил. К не­му приходили разные люди, совещались и решили, что надо отстоять город. И он ушел. Мы с Варей вдвоем бы­ли, ждали их. Потом Михаил вернулся, сказал, что все было не готово и все кончено — петлюровцы уже вошли в город. А ребята — Коля и Ваня — остались в гимназии. Мы все ждали их... Варин муж, Карум, уходил с немцами. Генералы и немцы — они должны были отбить петлюроб- цев. А они все побросали и ушли. Но в Германию Карум не уехал, он быстро появился. Михаила Карум терпеть не мог. А Варя — она была очень веселая, Варя!

Его мобилизовали сначала синежупанники. Я куда- то уходила, пришла — лежит записка: «Приходи туда-то, принеси то-то, меня взяли». (Он пошел отметиться, его тут же и взяли.) Прихожу — он сидит на лошади. «Мы уходим за мост — приходи туда завтра!» Пришла, принесла ему что-то. Потом дома слышу — синежупанники отходят. В час ночи — звонок. Мы с Варей побежали, открываем: стоит весь бледный... Он прибежал совершенно невменяе­мый, весь дрожал. Рассказывал: его уводили со всеми из города, прошли мост, там дальше столбы или колонны... Он отстал, кинулся за столб — и его не заметили... После этого заболел, не мог вставать. Приходил часто доктор, Иван Павлович Воскресенский. Была температура высо­кая. Наверно, это было что-то нервное. Но его не ранили, это точно.

Когда потом, уже осенью 1919 г., пришла повестка от белых, — он нигде не служил, занимался практикой. Он пошел отмечаться, и его мобилизовали. Дали френч, ши­нель и отправили во Владикавказ. Я его провожала. В Кие­ве я жила без него недолго, меньше месяца... Получила от него телеграмму — из Владикавказа, и поехала. Предупре­дили: если в Екатеринославе махновцы — поезд разгро­мят. Боялась, конечно... Добралась все-таки. Булгаков тогда жил в комнате у каких-то армян, потом в школе пустой... Он был врачом в госпитале — общим. И очень скоро Михаила отправили в Грозный — одного, без госпи­таля. Я поехала с ним. Раза два-три ездила с ним в пере­вязочный отряд — под Грозный. Добирались до отряда на тачанке, через высокую кукурузу. Кучер, я и Михаил с винтовкой на коленях - давали с собой, винтовка все время должна была быть наготове. Там была женщина- врач, заведующая этим перевязочным отрядом, она потом сказала - «никаких жен!». Он стал ездить один. Уезжал

утром, на ночь приезжал домой. Однажды попал в окруже­ние, но вырвался как-то и все равно пришел ночевать... Потом жили в Беслане — не доезжая Владикавказа. Все время жили в поезде — в теплушке или купе. Тоже его туда направили... Знакомых там не было. Там ничего не было, кроме арбузов. Мы целыми днями ели арбузы... Потом вернулись во Владикавказ — в тот же госпиталь, откуда его посылали...»

[belkafoto.livejournal.com]

«В это время он уже писал — рассказы, кажется... По­том госпиталь расформировали, заплатили жалованье — «ленточками». Такие деньги были -- кремовое поле, голу­бая лента. Эти деньги никто не брал, только в одной лав­ке — и я на них скупала балыки... Было ясно, что белые скоро уйдут, но они еще не собирались. Генеральша позва­ла нас к себе жить — в свободную комнату; там было удобно. В это время Михаил послал меня в Пятигорск — по какому-то делу. Поезда не ходили, я вернулась. Но он во что бы то ни стало хотел добраться туда. Как раз на другой день пошел поезд. Зимой 1920 г. он съездил в Пя­тигорск — на сутки. Вернулся: «Кажется, я заболел». Снял рубашку, вижу: насекомое. На другой день — голов­ная боль, температура сорок. Приходил очень хороший местный врач, потом главный врач госпиталя. Он сказал: «Если будем отступать — ему нельзя ехать». Однажды утром я вышла — и вижу, что город пуст. Главврач тоже уехал. А местный остался. Я бегала к нему ночью, когда Михаил совсем умирал, закатывал глаза. В это время — между белыми и советской властью — в городе были грабежи, ночью ходить было страшно... Во время болезни

у него были дикие боли, беспамятство... Когда выздоровел, немного окреп — пошел в подотдел1. Там был уже Юрий Слезкин заведовал подотделом. — М. Ч.). Организовался русский театр. Слезкин предложил Булгакову делать всту­пительное слово перед спектаклями. А я служила там ста­тисткой. В это время дом генеральши забрали под детский сад, сама она уехала, нам дали неплохую комнату около театра — Слепцовская, 9... Да, письменного стола там действительно не было — не покупать же было! Театр де­нег не платил — только выдавали постное масло и огурцы... Подотдел ему тоже не платил... Только за пьесы плати­ли... Когда «Братья Турбины» (Т. Н. произносит «Турби­ны». — М. Ч.) поставили — на банкет все деньги ушли... Жили на мою золотую цепь — отрубали по куску и про­давали...

[belkafoto.livejournal.com]

али...Летом 1921 года театр закрылся, артисты разъеха­лись, подотдел искусств расформировался — Слезкин, который им руководил, уехал в Москву. И делать было нечего. Михаил поехал в Тифлис — разведать почву. По­том приехала я. Ничего не выходило... Мы продали обру­чальные кольца — сначала он свое, потом я. Кольца были необычные, очень хорошие, он заказывал их в свое время в Киеве у Маршака — это была лучшая ювелирная лав­ка. Они были не дутые, а прямые, и на внутренней сторо­не моего кольца было выгравировано: «Михаил Булга­ков» — и дата — видимо, свадьбы, а на его: «Татьяна Бул­гакова». Потом, в Москве, он купил мне кольцо золо­тое — золотой ободок вокруг круглого хризопраза зеле­ного... Когда приехали в Батум, я осталась сидеть на вок­зале, а он пошел искать комнату. Познакомился с какой-то гречанкой, она указала ему комнату. Мы пришли, я тут же купила букет магнолий — я впервые их видела — и по­ставила в комнату. Легли спать — и я проснулась от безум­ной головной боли... Мы жили там месяца два, он пы­тался писать для газет, но у него ничего не брали. О судь­бе своих младших братьев он тогда еще ничего не знал. Помню, как он сидел, писал... По-моему, «Записки на ман­жетах» он стал писать именно в Батуме. Когда он обычно работал? В земстве писал ночами... в Киеве писал вече­рами, после приема. Во Владикавказе после возвратного тифа сказал: «С медициной покончено». Там ему удава­лось писать днем, а в Москве уже стал все время писатьПодотдел искусств при областном отделе народного образования.120

[belkafoto.livejournal.com]

ночами. Очень много теплоходов шло в Константинополь. «Знаешь, может, мне удастся уехать...» Вел с кем-то пере­говоры, хотел, чтобы его спрятали в трюме, что ли......Потом Михаил сказал, чтоб я ехала в Москву и жда­ла от него известий. «Где бы я ни оказался, я тебя вызо­ву, как всегда вызывал». Но я была уверена, что мы рас­стаемся навсегда, плакала. Я ехала в Москву по команди­ровке театра — как актриса за своим гардеробом. Но по железной дороге было уехать нельзя, только морем. Мы продали кожаный баул, мне отец купил его в Берлине, на эти деньги я поехала. Михаил посадил меня на паро­ход, который шел в Одессу. Была остановка в Феодосии, я пошла искать по адресу сестру Михаила, но ее там уже не было. В Одессе около вокзала была гостиница, быв­ший монастырь. Я продала свои платья на базаре, никак не могла сесть на поезд, день за днем. Потом один моло­дой человек сказал: «Я вас посажу!» Поднял меня и про­сунул в окно. А вещи мои — круглая картонка и тючок с бельем — остались у него. Я приехала в Киев, пришла к матери Михаила. Там наши вещи тоже пропали, Варвара Михайловна сказала: «Ничего нет, я могу тебе дать толь­ко подушку»...

В начале сентября Т. Н. приехала в Москву; приятель и коллега Булгакова врач Н. Л. Гладыревский помог ей устроиться в общежитие медиков на Большой Пирогов­ской — в одной комнате с уборщицей.«Когда я приехала в Москву, я понимала, что с Ми­шей я больше не увижусь и что мне надо разыскать мать и сестру. Не знаю, что было бы со мной, если бы не Коля Гладыревский... Потом оказалось, что мама с сестрой в Великих Луках».Сестра Булгакова Н. А. Земская (1893—1971) сохра­нила письма Т. Н. того времени. 11 сентября Т. Н. писала ей в Киев: «С каждым днем настроение у меня падает и я с ужасом думаю о дальнейшем» (т. е. о предстоящей зи­ме. — М. Ч.). 18 сентября: «Я все еще живу в общежи­тии у Коли... Я послала Мише телеграмму, что хочу возвращаться, не знаю, что он ответит. Костя (двоюрод­ный брат писателя К. П. Булгаков. — М. Ч.) меня все время пилит, чтобы я уезжала».Т. Н. не знала, что Булгаков покинул Батум и 17 сен­тября добрался до Киева. Через несколько дней он был в Москве.Рассказ Т. Н. о первых годах московской жизни Бул

гакова в доме на Б. Садовой, где жену его называли «быст­рая дамочка» («Я всегда бежала на каблучках — то на Смоленский рынок что-нибудь выменивать, то еще куда- то»), где в 1924 г. «никто не верил в домоуправлении, что мы развелись — не было скандалов!» — тема особая. Елена Сергеевна Булгакова, которой суждено было стать вдовой писателя, рассказывала, что Булгаков «никогда не сказал о Тасе ни одного дурного слова». В 1940 году му­чительно умиравший Булгаков послал свою младшую сестру Лелю за Татьяной Николаевной - он хотел попросить у нее перед смертью прощения. Но Татьяны Ни­колаевны уже не было в Москве.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале января «Рутрекер» объявил сбор средств на новые жесткие диски для поддержки редких раздач. Редкие раздачи на «Рутрекере» поддерживает группа «Хранители». Таких раздач на трекере 1,52 миллиона, их объем — 2470 терабайт, в день хранители раздают до 150 терабайт. Новые диски нужны для того, чтобы обновить и увеличить распределенное файловое хранилище с уникальным контентом. Целью сбора была названа сумма 25 000 долларов, что позволило бы купить 800 новых жестких дисков.

К началу марта собрано два миллиона рублей. Деньги пожертвовали 4709 человек. Этого уже хватит на 800 дисков, но сбор не остановлен, он продолжается. На «Рутрекере» и на сайте «Складчик», где происходил сбор, можно прочитать десятки и сотни реплик, которыми люди сопровождали свои переводы. Эти реплики — объяснения в любви «Рутрекеру» и сообщение о готовности поддерживать его рублем.

[belkafoto.livejournal.com]

Как известно, во время войны Международный Красный Крест и союзники СССР пытались достучаться до советского руководства с целью наладить информационный обмен и организовать поставки продовольственной и медицинской помощи, как для советских военнопленных, находящихся на территории Оси, так и для пленных немцев-финнов-итальянцев в советском плену.
Однако, все эти попытки либо игнорировались руководством СССР, либо на них отвечали отказом.

[belkafoto.livejournal.com]

Пояснение к происходящему:

Сканди́рование аукциони́ста, речитати́в аукциони́ста (англ. auction chant, также англ. bid calling, the auction cry, the cattle rattle, auctioneering) — метод быстрой речи, который используется аукционистами в большинстве аукционов по продаже скота и других аукционах в США. Заключается в ритмичном и распевном повторении чисел (текущая ставка и запрос более высокой) и слов-связок. Быстрое скандирование позволяет продать больше лотов в ограниченное время.
Как правило, каждый аукционист имеет собственную манеру речитатива, между аукционистами проводятся чемпионаты по проведению аукционов в этом стиле. Скандирование аукциониста вышло за пределы аукционов и использовалось в музыке, рекламных роликах и кино.

[belkafoto.livejournal.com]

Ю́рий Дми́триевич Петухо́в (17 мая 1951 — 1 февраля 2009) — русский писатель-фантаст,

Скоропостижно скончался при посещении могил родителей прямо на кладбище[3].

[belkafoto.livejournal.com]

Объявленная предполагаемая иммиграционная амнистия по общим расчетам затронет около 11 миллионов человек. Конечно, это немало в масштабах страны, однако надо учесть, что не все, кто хотят претендовать на амнистию, действительно имеют на неё право. Во-первых, амнистия коснется только тех, кто пребывает в нелегальном статусе по состоянию на 1 января 2021 года. Неважно, сколько лет вы были нелегалом, главное – вы должны были приехать в страну до этого срока. На тех, кто приехал и остался нелегально в США после 1 января, амнистия не распространяется.

Во-вторых, из процесса исключаются все, у кого есть те или иные препятствия к получению законного статуса. Например, если у иммигранта были уголовные или другие правонарушения, даже такие незначительные, как вождение в пьяном виде – это уже основание для отказа в амнистии. Если нелегал пользовался общественными бенефитами (например, получал бесплатную медицинскую страховку на которую не имел права или по сфальсифицированным документам участвовал в программе доступного государственного жилья) – это тоже нарушение, которое влечет за собой автоматическую дисквалификацию.

[belkafoto.livejournal.com]

Леди Нэнси Астор - это такая мерзкая тетка, первая женщина в английском парламенте, главный противник Черчилля и сторонник appeasement.

Это именно про нее история, как она сказала Черчиллю: "Если бы вы были моим мужем, я бы подала вам чай с ядом", на что Черчилль ответил: "Если бы а был вашим мужем, я бы его выпил". Есть и еще всякие истории ее пикировки с Черчиллем. Когда она в 1919 г. впервые появилась в Парламенте, Черчилль сказал что-то вроде того, что женщина в парламенте - это все равно, как если бы она пришла ко мне в ванную. На что она ответила: "Вы не настолько привлекательны, чтобы иметь такие опасения". Однажды она предложила Черчиллю прийти на маскарад трезвым, чтобы никто его не узнал.

[belkafoto.livejournal.com]

без малого два года назад, в апреле, мне в руки попали некие колёса. подробности ни к чему.
неожиданно для меня, эффект был поразительным.
мироздание словно навели на резкость.
меня стало переть (не подберу другого слова) от самого по себе бытия.
мне стало не всё равно где я живу: я покрасил балкон из чёрного в белый цвет, повесил на стены комнаты монгольские ритуальные маски, а также китайские гобелены.
и главное - неожиданно увлекся комнатными растениями. доходило до того что я шел по улице, и меня переполняли чувства при виде растений.
одновременно восхищение их видом и желание обладать.
...прошло две или три недели. или может быть, пару месяцев.
эффект прошел также неожиданно как и появился.

[belkafoto.livejournal.com]

В Сиэттле (бррр!) один основатель эквайринговой компании под названием Gravity Payments решил, что приличная зарплата — это 70K в год. И начал платить всем минимум 70K в год. Себе снизил зарплату с миллиона до 70K, чтобы понять, как это жить на такие деньги. На Fox сказали, что этот кейс должен попасть в учебники для MBA, чтобы все поняли: социализм не работает. Родной брат и соинвестор подал на человека в суд! Социализм действительно не работает, только оказалось, что это вообще не социализм. Суд решил, что «мои деньги, что хочу то и ворочу». Хочу — плачу 70K. И снова — финрезультаты до кризиса были отличные, лояльность зашкаливает. В коронавирус компания очень сильно пострадала, ее основные клиенты — розница, что происходит с эквайрингом в рознице — понятно, ничего хорошего не происходит. Так, ну либо надо кого-то уволить, либо срезаем всем зарплату. Срезали зарплату тем, кто захотел. Захотело достаточно. Несколько человек на время отказались от зарплаты вовсе.

[belkafoto.livejournal.com]

Сложнее было пережить психологические нагрузки — после входа капсулы в атмосферу загорелась обшивка корабля (температура снаружи при спуске достигает 3—5 тысяч °C), по стёклам иллюминаторов потекли струйки жидкого металла, а сама кабина начала потрескивать.
"Я горю! Прощайте!" Об этих словах Гагарина долго не говорили, но именно так он сказал, когда увидел в иллюминаторе языки пламени и ручейки расплавленного металла. Он думал, что это гибель. Но это обгорала обшивка и благодаря высокой температуре спусковая капсула отсоединилась и началось штатное снижение.
...Не случайно Юрий Алексеевич задавался вопросом перед полетом: кто он - первый космонавт или последняя собака...