Была еда, шоколад

[arbeka]

Была еда, шоколад, ... такси, дождь, фрукты...

"9 декабря 1934 года Гавриил Николаевич Попов, автор музыки к фильму «Москва строит метро», писал Эсфири Шуб, режиссеру фильма: «В начале ноября, в период сдачи «Метро», у нас была чудная встреча с Эйзеном и Перой (или Пэрой?). Была еда, шоколад, веселье, элегичность, прекрасные книги (у Эйзена), затем такси, дождь, фрукты и музыка, музыка и пляс­ка (музыка «Метро», моей сюиты для фортепьяно, затем Гершвина – джазовые песни). Это уже на Хлебном, в комнате брата. Пера мне очень понравилась. Чудная девушка. О Вас вспоминала и говорила неизменно горячо, с «большим чувством» (хотя и без бокалов вообще). Было ясно, что все присутствовавшие – Эйзен, Пера и я – Вас уважают, высоко ценят за чистоту и принципиальность (сила!) в искусстве, кроме того, любят и хотят Вас поскорей видеть»[2].

Эсфирь Шуб в это время была в Турции, где снимала свой очередной фильм (к сожалению, незавершенный).

...........................
Эсфи́рь Ильи́нична Шуб (урождённая Рошаль, 4 (16) марта 1894[5], Сураж, Черниговская губерния[6] — 1959, Москва) — советская кинорежиссёр, сценарист, киномонтажёр, киновед.
Муж и соратник — художник и теоретик искусства Алексей Ган.
........................
Алексей Михайлович Ган (Имберх) (1887[3] — 8 сентября 1942[3][4]) — советский художник и теоретик искусства.
Страдал запойной формой алкоголизма. В конце 1920-х лечился от него в соловьевской больнице у доктора Лапидуса.
По свидетельству очевидца в середине 1930-х годов на Дальнем Востоке Ган, в очередной раз срываясь, громко, при людях, материл Сталина, называл его «рябой сволочью».

Арестован 25 октября 1941 года, 19 августа 1942 г. приговорён к расстрелу по статье 58-02. Расстрелян 8 сентября 1942 года. Реабилитирован в сентябре 1989 года.
............................
Серге́й Миха́йлович Эйзенште́йн (10 [22] января 1898, Рига — 11 февраля 1948, Москва) — советский режиссёр
Сергей Эйзенштейн умер от сердечного приступа в ночь с 10 на 11 февраля 1948 года, когда он работал над статьёй «Цветовое кино».
Жена (с 1934 года) — журналистка и кинокритик Перл Моисеевна Фогельман (литературный псевдоним — Пера Аташева; 18 ноября 1900 — 23 сентября 1965)
"С 27 октября 1934 года — жена Сергея Эйзенштейна.
Стала секретарем, помощницей и биографом Эйзенштейна, но он сохранил с женой платонические отношения, так как имел какие-то другие предпочтения.
Подробнее: http://cyclowiki.org/wiki/%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%B0_%D0%90%D1%82%D0%B0%D1%88%D0%B5%D0%B2%D0%B0
......................
"Профессор С. А. Нефёдов полагал, что, на более глубоком уровне, основной причиной голода была мальтузианская ловушка, в которой находились Российская империя и ранний СССР вплоть до перехода к урбанизированному индустриальному обществу, который произошёл существенно позже и быстрее, чем в странах Запада[11][12]. С подобным мнением не согласен профессор Б. Н. Миронов[13][14].

Другие российские исследователи считают, что причиной голода 1930-х стали последствия принудительных хлебозаготовок 1929 г. и сплошной коллективизации, начатой в 1930 г., создавших дефицит продовольствия на селе. Голод явился прямым результатом курса сталинского руководства на ускоренную индустриализацию, требовавшую валютных источников для её осуществления, одним из которых стал зерновой экспорт. С этой целью для крестьянских хозяйств устанавливались невыполнимые задания по хлебосдаче.

В целом, историки Российской академии наук признают, что в основе трагедии были проблемы укрепления колхозного строя в СССР, экономики в целом, политического режима, которые решались сталинской властью привычными для неё антигуманными методами...
..................
"По оценке российских учёных, демографические потери в 1932-33 годы за счёт уменьшения рождаемости, обострения болезней связанных с голодом, депортаций, репрессий составили на Украине — 3531 тыс. человек[36][37], в Казахстане — 1.3 млн чел., Поволжье — 0.4 млн человек, на Северном Кавказе — 1 млн человек, в остальных районах — 1 млн человек[37].

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Лытдыбр (https://www.livejournal.com/category/lytdybr?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

корпус корреспонденций Эйзенштейна

[belkafoto.livejournal.com]

https://old.kinoart.ru/archive/2015/06/dorogoj-starik-pisma-pery-atashevoj-sergeyu-ejzenshtejnu-1942-1944

[belkafoto.livejournal.com]

В письме композитора, приглашенного Эйзенштейном написать музыку к спектаклю «Москва Вторая» по пьесе Натана Зархи, выделим характеристику Перы Моисеевны Аташевой: «Чудная девушка». Кроме того, не может оставить равнодушным и ощущение «чудной» идиллии, хотя, как известно, всего за несколько дней до этого был убит С.М.Киров и Сергей Михайлович откликнулся на это событие воспоминаниями о Кирове в газете «Комсомольская правда» («Добить врага», 4 декабря 1934 года).

[belkafoto.livejournal.com]

Следует напомнить также, что 27 октября 1934 года был зарегистрирован брак С.М.Эйзенштейна с П.М.Аташевой (о котором, как принято сообщать в исследованиях жизненного пути режиссера, тогда никому не было известно).

Можно счесть происходящее (сначала у Эйзенштейна на Чистых прудах, а затем у Сергея Попова в Хлебном переулке) продолжением «медового месяца». Однако этому мешает признание Перы Моисеевны той же Эсфири Шуб от 5 ноября 1934 года:

«Я сейчас – свидетель своей собственной жизни – не больше. Пожалуй, даже будет неверно сказать «собственной» жизни. Так как и формально она сейчас наполовину моя «собственная». Если можете – поймите, что, почему и для чего!
Все это бред, который существует реально. Я очень близка к о­безьяньим вещам, после чего я перестану себя уважать, потому что для этого нельзя было так калечить себя. И если я допустила это, значит, так мне и надо.
Это все очень трудно писать. Вернее, невозможно».

[belkafoto.livejournal.com]

Первая – идиллическая точка зрения – на отношения Сергея Михайловича Эйзенштейна и Перы Моисеевны Аташевой представлена в воспоминаниях Юдифи Глизер[4]. В них идиллию отношений разрушает злой гений Сергея Михайловича – его мать Юлия Ивановна. Эту линию развивают и многочисленные исследователи жизненного пути режиссера.

Попыток понять сложность отношений Сергея Михайловича и Перы Моисеевны до сих пор не предпринималось. Может быть, именно поэтому до сих пор и не публиковались, не комментировались ее письма к Эйзенштейну и практически не тронут массив его писем к ней: Наум Клейман опубликовал только девять писем периода зарубежной поездки 1930–1932 годов и одно письмо более позднего времени – оно не датировано, по нашему мнению, его следует отнести к августу 1936 года[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Тех, кто знакомится с письмами Эйзенштейна Аташевой, не может не поразить широта эмоционального диапазона Сергея Михайловича, зафиксированного в них: здесь и исповедь на грани истерики (описание суицидального синдрома), здесь и известное самодовольство своими успехами, когда письма носят информационный характер, часто в корреспонденциях есть и насмешка по отношению к адресату, встречаются и грубые оскорбления Перы Моисеевны. Последнее порой приводило к прекращению переписки со стороны Аташевой. Так, в публикуемых ниже письмах 1942–1944 годов этот перерыв длился около девяти месяцев (с февраля 1943-го до осени того же года).

В апреле 1942 года Пера Моисеевна Аташева была вызвана из Алма-Аты в распоряжение Комитета по делам кинематографии. Уже 1 мая Эйзенштейн отправил ей письмо. Она ответила ему через неделю.

Их переписка продолжалась более двух лет – режиссер вернулся в Москву 26 июля 1944 года, чтобы начать работу над озвучанием первой серии «Ивана Грозного».

[belkafoto.livejournal.com]

[14 мая 1942 года]

Дорогой Старик!

Сегодня (14/V) первый раз была у Вас[1]. В квартире даже тепло и мало отклонений от обычного. Зато в кухне как будто после погрома – старушки очень торопились[2]: даже посуда грязная стоит.

Почти все нашла, кроме журнала с историей театра[3] и статей 4-ое, стыка и о Чаплине[4] – но не сомневаюсь, что найду и их.

Ю.И. была у меня, она очень худая, а в остальном бодрее вас и меня. Денег ей, конечно, сейчас надо много, чтобы жить почти сытой – 1.500 р. в месяц стоят кило картошки и кружечка молока, если их покупать через день.

Конечно, мы приехали уже к лучшим дням – все люди, пережившие эту зиму в Москве, постарели лет на 5. Много опухших и очень белолицых людей – это иждивенцы, без столовых и распределителей. Остальные живут, как вы, в Алма-Ате. А вы бы в Москве жили просто замечательно. Это несомненно. Но денег надо столько, что кружится голова, – 4 тысячи на двоих это минимум. Но повторяю, именитые люди живут просто здорово. Приедут расскажут сами. В общем сеттльменты[5].

https://old.kinoart.ru/archive/2015/06/dorogoj-starik-pisma-pery-atashevoj-sergeyu-ejzenshtejnu-1942-1944-2

[belkafoto.livejournal.com]

Мы решили так с Ю.И., что все, что она считает ценным, – посуда и пр., она берет к себе. Все остальное сложим в спальню и библиотеку – Гуревич[6] говорит, что очень трудно ручаться за целость всего на такой длинный срок.

Положили в чемодан все материалы по «Грозному», кот[орые] были на столе, – вдруг пригодится. Халат нашла только один. Туфель никаких. Рубашки пойдут в ящиках с книгами. И пришлю вам белье летнее, одеяло и настольную лампочку из спальни. «Гроздья гнева» у Филиппова[7].

Я – в Комитете и в филиале Центр[альной] студии[8] – девяткой за все. Но все равно хорошо – все-таки воздух настоящий.

Бомбить пока не бомбят, но сильно этого ждут. Лично у меня все очень неважно. Мать без прописки до сих пор, хлеба не хватает на двух, квартира по-прежнему занята дворником – стоят знамена и ведра с лопатами, вонь, грязь – полный букет.

Сжег, сволочь, все лучшее, напр[имер] Хемингуэя на англ[ийском] языке.

Видела «Диктатора»[9].

5 раз!!! Это совсем новый Чаплин и очень по-новому трогательный.

[belkafoto.livejournal.com]

Видела «Триумф Воли»[12] – гитлеровский фильм – очень страшно.

Видела ам[ериканскую] хронику – учебную воздушную тревогу из Нью-Йорка и т.п. Ничем она не лучше нас.

Слушала Гилельса и Флиера[13]. И очень все время занята (конец предложения неразборчив. – В.З.).

Вам привет от Долидзе [14], он Вам уже давно с кем-то послал ящик мандаринов и лимонов и волнуется, дошло ли? Напишите ему в Тифлис – стоит труда.

Кстати – приехал ли Слиозберг[15] и привез ли?

Ох, как здесь все важно и трудно.

Гоняйте старуху[16] за какао и пользуйте каждую оказию для посылок. Ю.И. к Вам ехать совсем не хочет – я ей дам семян – будет разводить огород – вся Москва это делает.

Как Вы переселились[17]?

Что нового у Вас?

Как работа?

Как здоровье?

Пишите мне на адрес Комитета.

Привет Вам от Ахушкова[18] – совсем стал белый и скелет.

И от Вали[19], худой как щепка.

А я, конечно, по-старому не сдаюсь и пользуюсь большим успехом на улицах – мальчишки кричат – вот бы на сковороду!

[belkafoto.livejournal.com]

[18 мая 1942 года]

Dear S.M. <Дорогой С.М.>

Ввиду страшной спешки (очень трудно выбираться из Комитета) не нашла еще нескольких книг: дошлю их с Микой и Моней[1]. Но и так получается вершина Ала-Тау, и ящиков не хватает, а какие есть вряд ли выдержат тяжесть книг. Будут заниматься этим бр[атья] Солуяновы – что-нибудь придумаем. Вагон уходит через 5 дней, то есть 23-го. Сейчас Ю.И. все там приводит в порядок, и при ней же будет происходить упаковка книг и вещей.

Холщовые костюмы все найдены – едут к вам, так же шлемы тропические, все галстуки, носки, рубашки, туфли белые и серые и т.п.

[belkafoto.livejournal.com]

Детство в Риге

Сергей Михайлович Эйзенштейн появился на свет в Риге, в семье городского архитектора. По словам биографа Майка О'Махоуни, режиссера «растили как типичного представителя того класса, который в будущем его фильмы будут демонизировать»: занятия музыкой, изучение трех языков, рисование — типичное детство молодого буржуа (отец режиссера имел генеральский чин действительного статского советника). Родители Эйзенштейна не любили друг друга и в скором времени развелись. По словам еще одного биографа, Марка Кушнирова, «отец обзывал (и не без оснований) супругу известным матерным словом. Ее попытки то ли покончить собой, то ли убежать, пресекаемые отцом, происходили на глазах (вернее, «на ушах») потомка и умерялись только обоюдной боязнью слишком уж открытого скандала». Мать Эйзенштейна забрала приданое и уехала в Петербург жить за счет биржевых махинаций. Ребенок остался в Риге, вел себя прилично, брал пример с отца, не курил, а в переписке с мамой подписывался «Котик». Мама в ответ прислала любознательному второкласснику «Отверженных» Виктора Гюго.

https://gorky.media/reviews/ne-podhodite-blizko-ne-trogajte-glazami-opasno-dlya-zhizni-zarazitelno/

[belkafoto.livejournal.com]

На книжной полке Эйзенштейна теснят друг друга Диккенс, бульварные романы, Гоголь, Пушкин, Вербицкая, Конан Дойл, Гофман, Метерлинк, а в библиотеке отца он находит «Cад пыток» Мирбо и «Венеру в мехах» Захер-Мазоха. Потом режиссер часто будет вспоминать странную и мало с чем вяжущуюся бытовую деталь — сорок пар парадных лакированных отцовских ботинок в доме. Друг семейства, «инженер путей сообщения Афросимов в паузах между карточной игрой рисовал для отпрыска хозяина всевозможных зверюшек — рисовал мелком на сукне ломберного столика. Эйзенштейн пишет, что именно художества инженера «вселили в меня безумную охоту и потребность рисовать <…> Верх восторгов — толстая раскоряченная лягушка». Одно из центральных воспоминаний об отце — поездка в Париж: восьмилетний мальчик увидел свой первый фильм, картину Жоржа Мельеса «400 проделок дьявола», «с лошадиным скелетом, уносящим пассажиров в преисподнюю». Перед Эйзенштейном открылись двери музея Гревен, «где, как он позже вспоминал, его заворожили восковые фигуры, изображавшие сцены пыток и казни».

[belkafoto.livejournal.com]

Две биографии

В 2016 году вышли две биографии Сергея Михайловича Эйзенштейна, одна в совместном проекте Ad Marginem и «Гаража», вторая в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая Гвардия». Автор первой — преподаватель истории искусств Бристольского университета Майк О'Махоуни. На русском языке выходила его книга «Спорт в СССР: физическая культура — визуальная культура», он специализируется на исследованиях визуальности, от работ Дейнеки до кинокартин Эйзенштейна. Вторая биография написана киноведом Марком Кушнировым, автором книг «Жизнь и фильмы Бориса Барнета» (1979), «Светлый путь, или Чарли и Спенсер» (1998) о Любови Орловой и Григории Александрове и комментариев к альбому «Рисунки Сергея Эйзенштейна» (2004).

[belkafoto.livejournal.com]

Автор первой биографии, Майкл О'Махоуни, предупреждает читателя о границах своих поисков и «стоп-листе»: «я постараюсь уделять основное внимание проверенным фактам биографии Эйзенштейна, социальной и исторической обстановке, в которой он жил и работал, и, что самое важное, результатам его творческих трудов. Я буду следовать традициям большинства биографических работ и подойду к задаче хронологически <…> в отличие от многих моих предшественников, я воздержусь от попыток психоанализа. Влияние эмоциональных переживаний Эйзенштейна на его творчество для меня точно такая же загадка, как и для других, как бы кто ни пытался доказать обратное. Также я не буду уделять особенного внимания сексуальной жизни».

[belkafoto.livejournal.com]

Киновед Марк Кушниров в своем тексте, напротив, предупреждает, что «рассказал лишь о тех аспектах жизни и творчества знаменитого мастера, которые интересны мне». Интересны ему психологическая жизнь Эйзенштейна, его подноготная, фигура отца в судьбе режиссера — к таковой он относит и учителя Эйзенштейна, Мейерхольда. Кушниров постоянно останавливается на телесном опыте Эйзенштейна, упоминает о дошкольной порке (один раз дворецкий, другой — мать) и ее причинах: мальчик скрытно копался в родительской библиотеке, где у отца «были «Кулисы кафешантана», «Париж ночью», «Мулен Руж», «Казино», «Мечта», «Свидание». У матери «книги из библиотеки дамы решительных и независимых взглядов»: «Этапы порока», «Полусвет», «Полудевы», «Сад пыток», «Венера в мехах». Запретный опыт рассматривания перемешанных открыток биограф сразу связывает с будущим увлечением монтажом.

[belkafoto.livejournal.com]

О'Махоуни, в отличие от Кушнирова, не склонен раздувать «разрыв сына и матери» и деспотизм отца: Эйзенштейна, сына буржуа, взрастила няня, а тот факт, что режиссер сам описал отца тираном, возможно, объясняется монархическими взглядами Эйзенштейна-старшего, за которые сын был вынужден оправдываться уже в советское время.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, после Октябрьской революции Эйзенштейн, увлеченный агитационными рисунками, продал свою карикатуру «на Александра Керенского, главу Временного правительства, в «Петербургскую газету». Эту работу, подписанную именем «Сэр Гей» и в итоге неопубликованную, О'Махоуни считает первым, хотя и весьма неуверенным шагом в искусстве и первым ярко выраженным политическим комментарием Эйзенштейна. С ним невольно полемизирует Кушниров, упоминающей о более ранней, пусть и неудачной попытке Эйзенштейна встать на путь рисовальщика: будущий режиссер еще ребенком поверил в свой дар карикатуриста и послал свои работы в «Сатирикон», но главный редактор журнала Аркадий Аверченко отрезал: «Так может рисовать всякий».

[belkafoto.livejournal.com]

После демобилизации Эйзенштейн оказывается в Минске, по наводке знакомого решает учить японский язык, едет в Москву и погружается в театральную жизнь. Бывший инженер встречает на улице друга детства, актера Максима Штрауха, и поступает на режиссерские курсы к Мейерхольду. Приходится работать в четырех театрах — после ухода со службы перестают выдавать военный паек. Послевоенный период жизни режиссера детальнее освещен в биографии Кушнирова, который комментирует даже перемены во внешности: «Из стройного (cудя по снимкам) мальчика он уже в двадцать лет превратился в чуть мешковатого, косолапистого, крупноголового человека, говорящего вдобавок двумя голосами — басовитым и пискливым. Как шутил он сам, «папиным» и «маминым», — впоследствии он попытался избавиться от «маминого» с помощью школы Мейерхольда, но петушиный фальцет так никуда и не ушел».

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Михайлович увлечен биомеханикой и рефлексологией Павлова, надеясь с помощью его методик включать в игру одновременно тело и разум. Сбывается мечта юного режиссера: он попадает в ученики к Мейерхольду, но дружба вскоре превращается в соперничество двух самовлюбленных и нервных творцов: Мейерхольд видит в Эйзенштейне могучего соперника. Кушниров тут не может устоять перед важным документом и приводит записку жены Мейерхольда, Зинаиды Райх: «Сережа! Люблю Вас. Почитаю в Вас талант и яркую индивидуальность. Считаю: Вам необходимо уйти от Мейерхольда, как ушел Мейерхольд когда-то от Станиславского. Вы созрели. Советую самому ликвидировать свое учение здесь. Благородно и умно. (Принципиально же я Ваш враг, хотя лично питаю к Вам теплые и нежные чувства)».

[belkafoto.livejournal.com]

Пока же Сергея Михайловича интересует «реальная борьба, физическое падение тела, фактическая одышка от усилий, блеск реально вспотевшего торса и незабываемое щелканье звука удара перчаток по напряженным мышцам и коже». Оба биографа уверены, что уже в этих театральных постановках Эйзенштейн начинает собирать свой метод, постановку аттракционов, «всяких агрессивных моментов... подвергающих зрителя чувственному или психологическому воздействию». Эти моменты могут быть неочевидными, как, например, «цвета трико примадонны», или, наоборот, подчеркнуто заметными, вроде «залпа под местами для зрителей».

[belkafoto.livejournal.com]

Монтажное сознание Эйзенштейна, по мнению Майка О'Махоуни, сформировалось после знакомства с Эсфирь Шуб, женой конструктивиста Александра Гана. Она служила в монтажном цеху Госкино (самая известная ее работа — восстановление и перемонтаж хроники «Падение династии Романовых»). Впрочем, основным занятием Шуб был перемонтаж зарубежных фильмов для советского проката. С точки зрения западного биографа, фактически она выполняла роль цензора, «стоя на страже политических и нравственных ценностей нации. Примечательно, что государство не запрещало фильмов, противоречивших советским идеологическим принципам: в конце концов, все сборы от показов зарубежных лент шли в государственную казну. Тем не менее, идейно неоднозначные картины подвергались обработке в виде сокращений или перемонтажа». В итоге «Стачку» Эйзенштейна приняла власть, осудил Вертов, а в прокате фильм обогнала голливудская лента «Багдадский вор».

[belkafoto.livejournal.com]

Марк Кушниров не столь часто упоминает об историческом контексте, исследователя больше заботит, о чем думает Эйзенштейн, которого во времена НЭПа интересует «психология масс и народов, стран и государств, морей, пустынь и гор», он не принимает профессиональных актеров, повсюду ищет типажи, «на которых так на всю жизнь и отпечаталась подобная характерность — результат длительного поведения в определенном направлении. Ракурс и поворот головы; легкая „поправка” в прическе; соответствующая деталь костюма — и „типаж” внезапно становится почти синтетическим образом. Разбираться в них и разглядывать их — некогда».

[belkafoto.livejournal.com]

Интересно следить за тем, как английский биограф замечает в ранних картинах Эйзенштейна постоянные отсылки к миру животных: имена шпионов в рядах рабочих — Лиса, Бульдог, даже внешне похожие на персонажей с карикатур Жана Гранвиля, который в XIX века рисовал людей со звериными головами. Эйзенштейн смотрел альбом с его рисунками в ночь, когда большевики брали Зимний. Биограф завершает свое сравнение выводом, что «одна из главных задач этих животных метафор — закрепить в сознании зрителя параллель между отношениями господ и рабочих и отношениями охотника и жертвы».

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Михайлович между съемками «Октября» и «Генеральной линии» в 1928 году преподает на курсах ВГИКа, встречает там свою будущую жену Леру Аташеву и селится у нее в Лаврушинском переулке, 17. Соседи — Юзовский, Шкловский, Пастернак, Олеша, Афиногенов, Вячеслав (Кома) Иванов, Луговской: «Ильф и Петров, посетившие Эйзенштейна перед своей поездкой в Америку, миролюбиво вспоминают «детский скелетик» под стеклянным колпаком, мексиканские шляпы, рояль и хозяина в зеленой пижаме с детски-лучезарными глазами, угощавшего их вареньем».

[belkafoto.livejournal.com]

Заграница и слава

После триумфа на родине Эйзенштейна ждет Германия: встречи с немецким экспрессионизмом в лице Фрица Ланга и Фридриха Мурнау и показ «Потемкина»: «Солдатам немецкой армии было строжайше запрещено посещать показы фильма; дошло до того, что на входах в некоторые кинотеатры выставили охранников в штатском. Последняя сцена «Потемкина» заставила Рейхстаг всерьез забеспокоиться об угрозе, которую представляет собой советский флот. По иронии судьбы именно в этом месте Эйзенштейн вставил кадры старой хроники с маневрами флота США». Вскоре «Потемкина» увидели и звезды Голливуда Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд и, недолго думая, пригласили режиссера в цитадель мирового кинематографа. Марк Кушниров вспоминает, что в это время «глава белого движения генерал Александр Кутепов исчезает из своей квартиры в Париже». Запад увидел в этом коммунистический след, и Эйзенштейн спешно покинул континент.

[belkafoto.livejournal.com]

Оба биографа описывают неудачу Эйзентшейна в Голливуде: то ему отказывают в бюджете, то американцы выступают против того, чтобы советский режиссер снимал фильм по текстам Теодора Драйзера. Знакомый художник-революционер Диего Ривера зазывает Эйзенштейн и его спутников в Мексику, но и там режиссера ждет неудача, одна из очевидных причин которой — нехватка денег. Эйзенштейну помогает писатель-социалист Синклер, но его карманы не бездонны, и в итоге советский режиссер возвращается в СССР — у Кушнирова описания их конфликта расползаются на несколько страниц. Меж тем до пятнадцатой годовщины Октябрьской революции оставалось меньше года, и Эйзенштейна вызывают в СССР. Режиссер сначала игнорирует сигналы партии, чем, по мнению западного биографа, подвергает свою жизнь опасности: «В 1929 году был принят декрет, гласивший: «Отказ гражданина Союза ССР... на предложение органов государственной власти вернуться в пределы Союза ССР рассматривать как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену».

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько крупных фрагментов биографии Кушнирова посвящены общению режиссера с психоаналитиками. Перед отъездом из США в Мексику Эйзенштейн пишет жене: «Провел (дней 10) в невероятной депрессии. Потому не писал. Сейчас на пути к излечению. Кажется ликвидирую целую группу моих „затруднений” навсегда. Три дня диким темпом занимаюсь психоанализом с одним из крупнейших докторов в Штатах... и моим другом — доктором Stragnell-ом... Очень интересно. Работаем по „сознательному” методу, а не во всей шарлатанской дичи обычного лечения. Последняя истерическая депрессия (в таких положительных условиях, как сейчас!!!) так меня взбесила, что я решил с корнем ликвидировать мешающую группу невроза (другие не трогать) и как раз это совпало (знаете, как мне везет!) с приездом Strangell-ла... ПОДУМАЙТЕ PEARL! И ВДРУГ Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ НУЖДАТЬСЯ В УДОСТОВЕРЕНИЯХ! Да тогда же, *** твою мать, можно будет сделать все!» Еще в Германии Эйзенштейн приходит к выводу, не без помощи учеников Фрейда, что невроз, садистические и мазохистские порывы лежат в основе творчества, а «наслаждение, доставляемое художественным произведением, неотделимо от страха, тоски, ужаса».

[belkafoto.livejournal.com]

У режиссера было гротескное, порой пугающее отношение к чужой телесности. Невинные шалости Эйзенштейна выглядели так: «Одесса. Сонливец Штраух в очередной раз опоздал на съемку — надо его покарать. А что, если взять манекен (из тех, что будут бросать с броненосца) да разукрасить под разложившийся труп, да подложить к нему в номер, в постель? Сказано — сделано. И вот он, вожделенный миг: истошный на всю гостиницу вопль перепуганного Макса». Это продолжалось и в кадре, приобретая форму переодеваний, перевертышей: «В „Александре Невском” подруга одного из героев, переодетая в одежду воина, — на этот раз мужеподобие женщины носит позитивный характер, — сражается против врагов, ничем не отличаясь от мужчин...<…> В изначальном проекте „Грозного” был подробно разработан эпизод, действие которого происходило в Англии, в Виндзорском замке. На роль королевы Елизаветы намечался известнейший советский режиссер, друг Эйзенштейна Михаил Ромм». Друзья и даже случайные знакомые Эйзенштейна, по уверению Кушнирова, получали от него эротические рисунки, гротескные, частично связанные с его фильмами, многие сразу пытались избавиться от них.

[belkafoto.livejournal.com]

После возвращения в СССР в 1932 году Эйзенштейна невзлюбил глава Госкино Шумяцкий и через некоторое время написал донос, обвинив режиссера в подрывной деятельности. Сталин решил посоветоваться с приближенными.

Каганович: «Я думаю, что нельзя верить Эйзенштейну. Он опять истратит миллионы и ничего не даст, потому что он против социализма. Предложения Шумяцкого правильны».

Молотов подписался под этим заявлением, а потом зачеркнул и отметил: «Думаю, что можно попробовать использовать Эйзенштейна, дав ему задание (тему), предварительно утвердить его сценарий, текст и пр. — надо с ним повозиться».

Ворошилов: «Согласен с предложением т. Молотова».

Жданов: «Тоже».

Жизнь режиссера была спасена.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец, гражданский инженер Михаил Осипович Эйзенштейн (первоначально Айзенштейн) происходил из еврейской купеческой семьи Васильковского уезда Киевской губернии[5]. Дед по материнской линии, Иван Иванович Конецкий, родился в городе Тихвине. По рассказам, пришёл в Петербург пешком. Там вступил в подряды, женился на купеческой дочери и открыл дело — «Невское баржное пароходство». После смерти Ивана Конецкого дело его приняла жена, Ираида Матвеевна. Конецкого похоронили в Александро-Невской лавре. Ираида жила в квартире на Старо-Невском проспекте с дочерью, Юлией Ивановной, которую выдали замуж за инженера Михаила Осиповича Эйзенштейна[6]. Впоследствии он стал рижским городским архитектором и дослужился до чина действительного статского советника, что давало право на потомственное дворянство для детей[7]. Ираида Конецкая умерла от инсульта на паперти храма, молясь перед надвратной иконой[8]. Михаил Эйзенштейн умер в Берлине, был похоронен на русском кладбище[7].

Михаи́л О́сипович Эйзенште́йн

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л О́сипович Эйзенште́йн (первоначальная фамилия Айзенштейн; латыш. Mihails Eizenšteins 5 [17] сентября 1867, Белая Церковь, Васильковский уезд, Киевская губерния — 1 июля 1920, Берлин[1]) — русский архитектор и гражданский инженер, один из корифеев рижского модерна, директор департамента путей сообщения Лифляндской губернской управы, отец реформатора советского киноискусства Сергея Михайловича Эйзенштейна.