Nadja à Paris

[arbeka]

Nadja à Paris

((Ромеру 44 года, Альмендросу - 34, Наде было 25 (Умерла: 20 февраля 2014 г., Нью-Йорк, США).
Возможно, это рецепт, как делать короткий метр почти без денег.

17 минутная лента, сейчас, может показаться жутко наивной. Типа "Мой день" сообщества в ЖЖ. Трудно избавиться от ощущения, что это случайная студенческая курсовая. Количество сцен можно подсчитать. Их много.
Было бы забавно узнать, сколько за этим кроется работы, в отснятых метрах и трудобуднях.))
............
«Надя в Париже» (фр. Nadja à Paris) — короткометражный документальный фильм режиссёра Эрика Ромера, снятый в 1964 году.
https://kinolook.top/movie/id23892-nadya-v-parizhe-nadya-tesich/online
"Первый фильм Ромера, снятый в сотрудничестве с оператором Нестором Альмендросом[1].

Американская студентка Надя, родом из Югославии, готовит в Париже диссертацию о Марселе Прусте.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

А теперь слушайте сюда, как сказал бы Гаврик. Вот они, свидетельства защиты. В 30-е годы Катаев защищает вернувшегося из чердынской ссылки Мандельштама, пытается снять поражение в правах, дать жилье и работу. После его второго ареста и гибели помогает деньгами Надежде Яковлевне. В 1937—1940 годах отчаянно, рискуя жизнью, заступается за арестованных, так что Фадеев, председатель Союза писателей, даже говорит ему, что надо бы и о себе подумать, на него сплошные доносы идут. В 1946 году он приезжает к ошельмованному парии Зощенко с двумя проститутками, двумя шариками и предлагает семь тысяч и ужин в ресторане. В 1962 году он говорит Чуковскому, что возмущен «Одним днем Ивана Денисовича»: там нет протеста, а жертвы Сталина обязаны были возмущаться «хотя бы под одеялом».

В «Святом колодце» он рассказывает, urbi et orbi, что «гимнюк» Михалков — стукач, «дятел». А потом начинается мовизм. Советская действительность исчезает вообще. Начало 20-х годов и встречи поэтов: Маяковского, Есенина, Багрицкого, Хлебникова («Алмазный мой венец», 1978). Заграница («Кубик», 1969). Сладкая досоветская, дооктябрьская действительность («Трава забвения», «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», 1967), ужасы красного террора («Уже написан Вертер», 1980). Я вешаю сверкающий алмазный венец на ограду катаевской могилы и беру горсть колева — поминального одесского блюда, состоящего из вареного риса, «засыпанного сахарной пудрой и выложенного лиловыми мармеладками». Шелестит трава забвения. Он не доплыл. Одинокий белый парус «в тумане моря голубом» был грубо атакован социальными ураганами. «Но парус! Сломали парус! Каюсь, каюсь, каюсь...»