о широком распространении людоедства

[arbeka]

"Многочисленные документы, открывшиеся в последние годы, рисуют ужасную картину. У голодавших крестьян отбирали все продовольственные запасы. Не только зерно, но и овощи, мясные и молочные продукты. Особый интерес команды мародеров, состоявшие из местных чиновников и активистов, прибывавших из городов, проявляли к скрытым запасам – так называемым «ямам», куда крестьяне, следуя вековым традициям страховки от голода, закладывали зерно. Для того чтобы заставить голодных людей указать на «ямы» и другие запасы (что фактически означало обречь свою семью на смерть), применялись жестокие пытки. Крестьян избивали, выгоняли раздетыми на мороз, арестовывали, ссылали в Сибирь. Попытки умирающих от голода крестьян спастись бегством в более благополучные регионы жестоко пресекались. Беженцев, обрекая на медленную смерть, возвращали в их деревни или арестовывали. К середине 1933 г. в лагерях, тюрьмах и ссылке насчитывалось около 2,5 млн человек[324]. Часто их судьба была лучше судьбы тех, кто умирал от голода «на свободе».

В период своего пика в конце 1932 – начале 1933 г. голод в наибольшей степени поразил регионы с населением более 70 млн человек – Украину, Северный Кавказ, Казахстан, часть российских областей. Это не означает, что остальные из 160 млн населения СССР не голодали вообще. Многие жители формально не голодающих районов существовали на грани голода. Страну охватили эпидемии, прежде всего тиф. Миллионы перенесли тяжелейшие заболевания, остались инвалидами и умерли через несколько лет после того, как сам голод прекратился. Никакими цифрами невозможно измерить степень моральной деградации. Секретные информационные сводки ОГПУ и партийных органов, особенно в первые месяцы 1933 г., были переполнены сообщениями о широком распространении людоедства. Матери убивали детей.

Comments

и как крестьяне, и как украинцы

[belkafoto.livejournal.com]

Не без некоторых оснований Сталин рассматривал кризис хлебозаготовок 1932 г. как продолжение войны с крестьянством, как закрепление результатов коллективизации. В письме советскому писателю М. Шолохову[326] 6 мая 1933 г. Сталин утверждал: «уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с советской властью. Войну на измор […]»[327]. Авангардом этой крестьянской «армии», боровшейся с советской властью, Сталин, несомненно, считал крестьянство Украины и Северного Кавказа. Именно здесь традиционно были сильны антисоветские настроения. Именно украинские крестьяне выступали главной движущей силой антиколхозного движения весны 1930 г. Неоднократные волнения вспыхивали на Украине и Северном Кавказе в 1931–1932 гг. Дополнительным поводом для опасений было пограничное положение Украины. Сталин полагал, что украинским кризисом может воспользоваться враждебная СССР Польша[328]. В общем, как точно отмечает Х. Куромия, Сталин подозревал всех крестьян, но «украинские крестьяне были под двойным подозрением, и как крестьяне, и как украинцы»[329].

[belkafoto.livejournal.com]

Однако лгать всем Сталин не мог. В мае 1933 г., когда голод еще продолжался, Сталин принимал американского общественного деятеля полковника Р. Робинса. Полковник симпатизировал Советской России и был известен своими встречами с Лениным в качестве члена американской миссии Красного Креста в России в 1917–1918 гг. Рассчитывая на помощь Робинса в укреплении отношений с США, Сталин был приветлив и в чем-то, можно сказать, искренен. Понимая, что Робинс вполне осведомлен о реальных событиях в СССР, Сталин не посмел отрицать, что в стране голод. На прямой вопрос Робинса о плохом урожае в 1932 г. Сталин, походив вокруг да около, все же признал: «некоторая часть крестьян сейчас голодает». Объясняя причины голода, Сталин продемонстрировал немалую изворотливость и фантазию. По версии Сталина, голодали якобы те зараженные иждивенческими настроениями крестьяне, которые поздно вступили в колхозы и ничего в них не заработали. «Страшно голодали» также крестьяне-единоличники, которые якобы не работали на своих наделах, а жили за счет кражи колхозного зерна. После введения жестких наказаний за кражи[331] хлеба у них не стало. Довершая эту мистификацию, Сталин заверял Робинса, что государство помогает голодающим, однако сами колхозники выступают против такой помощи: «Колхозники крепко нас ругают – нельзя помогать лодырям, пускай они погибнут. Вот какие нравы»[332]. Все это вряд ли убедило Робинса. Однако, как истинный дипломат, он не углублялся в опасную тему, предоставив Сталину полную возможность говорить что вздумается.

[belkafoto.livejournal.com]

Общие признания и оценки Сталина не позволяют понять, что он знал о голоде. Что имел в виду, когда говорил Робинсу: часть крестьян «страшно голодает»? Вставали ли перед его глазами страшные картины: живые скелеты, разрытые скотомогильники, обезумевшие матери, убивавшие своих детей? Вряд ли. Выходы Сталина в народ ограничивались залами торжественных мероприятий, а ездил он по улицам относительно сытой Москвы, фасада советской власти. Опубликованные в последние годы информационные материалы ОГПУ имели достаточно объективный характер. Они подробно описывали детали голода, каннибализм, антисоветские настроения населения[333]. Однако читал ли такие материалы Сталин, мы не знаем. Единственный и самый известный документ о трагедии голодающей деревни, несомненно прочитанный Сталиным, – письмо М. Шолохова от 4 апреля 1933 г. [334] Подробно, со всеми ужасающими деталями потрясенный писатель сообщал о голодных хлебозаготовках в Вешенском районе на Северном Кавказе, где он жил:

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти […] Ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов (за невыполнение заданий по хлебозаготовкам. – О. Х. ) жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками […] В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили (за помощь «саботажникам» полагались жестокие наказания. – О. Х. ). Под утро ребенок замерз на руках у матери […]

[belkafoto.livejournal.com]

Высшее руководство страны было вполне осведомлено о том, что происходит. Политбюро неоднократно рассматривало вопросы снабжения населения. Из-за продовольственного кризиса обострились традиционные для советской экономики проблемы – высокая текучесть рабочей силы и массовые нарушения трудовой дисциплины. 26 июня 1940 г., в период падения Франции, в СССР был принят указ об удлинении рабочего дня и рабочей недели, а также о введении уголовных наказаний за опоздания и самовольный уход с предприятий. Советские крестьяне с начала 1930-х годов не имели свободы передвижения. Теперь ее лишились рабочие и служащие. До начала войны, т. е. всего за год, по закону от 26 июня были осуждены более 3 млн человек[480]. Из них 480 тыс. попали в тюрьму на срок до 4 месяцев[481]. Остальные направлялись на принудительные работы без лишения свободы на срок до 6 месяцев. Часто такие осужденные оставались на своих рабочих местах. Однако в пользу государства из их скудных заработков вычиталась значительная часть денег. Чрезвычайные законы и заметное падение уровня жизни ухудшали социальную обстановку. Это должно было усилить опасения Сталина по поводу «пятой колонны». Как уже говорилось, в предвоенные годы «чистки» обрушились в основном на вновь присоединенные к СССР западные территории. Однако у Сталина были основания опасаться нелояльности в случае войны более широких слоев населения.

оказался ошибочным

[belkafoto.livejournal.com]

С января 1939 по июнь 1941 г. советские вооруженные силы выросли более чем в два раза. И в этом стремительном рывке были заложены многочисленные противоречия, присущие сталинским скачкам в целом. В значительной мере в предвоенной армии проявилась фундаментальная проблема, с которой Сталин уже сталкивался в период индустриализации в начале 1930-х годов. Расчет на массовые закупки оборудования (вплоть до целых заводов) на Западе оказался ошибочным. Молодые, необученные советские рабочие портили станки и производили на них брак. Надо сказать, что в этой области власть осознала всю сложность взаимосвязи технического и социального прогресса: лозунг «техника решает все!» сменился на «кадры решают все!». Однако и быстро растущую Красную армию предстояло не только вооружить, но и обучить. И неизвестно, какая из задач была труднее.

в мирное время ежедневно в авариях гибло в среднем 2–3

[belkafoto.livejournal.com]

Один из самых известных примеров – советско-финская война конца 1939 – начала 1940 гг. Неудачи Красной армии в битве с неизмеримо более слабым противником нанесло огромный урон военной репутации Советского Союза в самый неподходящий момент. После заключения мира Сталин устроил «разбор полетов». Были вскрыты многочисленные недочеты в вооружении и подготовке армии, в системе военного руководства. Сталин убрал с поста наркома обороны СССР своего давнишнего приятеля К. Е. Ворошилова. К руководству армией были привлечены новые люди. Однако все это лишь отчасти могло изменить ситуацию. Примерно через год после кадровой перетряски в военном ведомстве, в апреле 1941 г., Политбюро под руководством Сталина рассматривало вопрос об авариях в военной авиации. Выяснилось, что в мирное время ежедневно в авариях гибло в среднем 2–3 самолета. Разгневанный Сталин обвинил во всем руководство военно-воздушных сил[483].

[belkafoto.livejournal.com]

Сталин лежал на диване без медицинской помощи. Охваченные страхом и, возможно, неприязнью соратники подошли к делу формально. Удостоверившись, что Сталин спит, они проигнорировали рассказы охраны о приступе. Да был ли приступ? Охранники – не медики, мало ли что могли придумать. Не забудем, что в последний период своей жизни Сталин объявил «врагами» собственных врачей. Кто рискнул бы без исключительно веских оснований посылать к Сталину доктора, возможного убийцу в сталинском понимании? Элементарный вызов скорой медицинской помощи превращался в сложную многоходовую политическую задачу.

Остаток ночи с 1 на 2 марта прошел в тревоге. Сталинские охранники, скорее всего, опасались, что в случае смерти Сталина их могут обвинить в бездействии. Они вновь позвонили наверх, докладывая, что с хозяином все-таки неладно. Повторный вызов возымел действие. «Четверка» решилась отправить на дачу врачей. Однако для подстраховки и круговой поруки к Сталину собрали также некоторых других членов бюро Президиума ЦК[486]. Теперь ответственность за вызов медицинских светил стала коллективной. В случае выздоровления Сталина его гнев должен был пасть на всех, а это уже не так страшно. Утром 2 марта врачи прибыли к постели вождя.

[belkafoto.livejournal.com]

Революция и гражданская война, оставившие после себя могилы миллионов людей, оказали огромное воздействие и на большевистскую партию, в том числе морально и физически подорвали ее лидеров. Организмы вождей, в свое время испытавшие перегрузки, начали отказывать. В марте 1921 г. Сталину вырезали аппендицит[495]. 23 апреля 1921 г. Политбюро приняло решение о предоставлении продолжительных отпусков Сталину, Каменеву, Рыкову и Троцкому[496]. Через месяц, в конце мая, Сталин уехал на Северный Кавказ и вернулся в Москву после 8 августа, т. е. почти через два с половиной месяца. В 1922 г. Сталин остался без отпуска. Однако в июле Политбюро обязало его проводить три дня в неделю за городом[497]. Загородный отдых и жизнь на подмосковных дачах после завершения гражданской войны прочно вошли в быт высокопоставленных большевистских семей. Сталин с семьей расположился на реквизированной даче бывшего нефтепромышленника. Затем, после смерти жены, он начал строить для себя новую дачу совсем рядом от Москвы, знаменитую «ближнюю» дачу.

[belkafoto.livejournal.com]

На дачах Сталин проводил время в кругу семьи и родственников, встречался с соратниками. Играли в бильярд и городки. Однако нельзя сказать, чтобы Сталин был любителем спортивных занятий или другого физически активного отдыха. Несмотря на огромный интерес к дачному хозяйству, Сталин, по свидетельству дочери, «никогда не копал землю, не брал в руки лопаты, как это делают истинные любители садоводства», а лишь иногда отрезал сухие ветки ножницами. «[…] Он предпочитал лежать на лежанке с книгой, со своими деловыми бумагами или газетами». Самой характерной чертой дачного быта были частые застолья. «Он часами мог сидеть с гостями за столом»[498]. С возрастом эта неподвижность, скорее всего, только усилилась.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако в целом поездки на юг были все же отдыхом. На курортах Сталин лечил свои многочисленные изнурительные болезни. Еще до войны он страдал от ревматоидного артрита, частых ангин, длительных расстройств кишечника, неврастении[500]. Прием лечебных ванн приносил облегчение. «Я выздоравливаю. Мацестинские воды (около Сочи) хороши против склероза, переработки нервов, расширения сердца, ишиаса, подагры, ревматизма», – сообщал Сталин Молотову 1 августа 1925 г.[501]

[belkafoto.livejournal.com]

Назвать Сталина прилежным пациентом трудно. Его хронические заболевания усугублялись образом жизни и вредными привычками: курением, употреблением алкоголя, отсутствием диеты, переутомлениями. Сталин, как, впрочем, большинство других смертных, лечил и одновременно калечил свой организм. В мае 1926 г. он поехал в отпуск на Кавказ. Ненадолго остановившись в Сочи, Сталин отправился с Микояном путешествовать по Грузии, заезжал в родное Гори, побывал в Тифлисе у Орджоникидзе. Судя по сохранившимся письмам начальника сочинской охраны Сталина М. Горбачева, путешествие было шумным. Будучи, как писал Горбачев, «под градусом», Сталин без всякой причины вызвал его из Сочи в Тифлис, причем сам забыл об этом. Увидев прибывшего Горбачева, Сталин очень удивился. Когда недоразумение выяснилось, вся компания во главе со Сталиным «долго смеялась». Горбачеву же пришлось срочно возвращаться обратно в Сочи, преодолевая большие расстояния с максимально возможной скоростью[504].

Уйдя в загул, Сталин еще долго колесил на машине по Кавказу, пока не заболел. «Вернулся в Сочи сегодня, 15 июня. В Тифлисе захворал желудком (отравился рыбой) и теперь с трудом выправляюсь», – сообщил Сталин Молотову и Бухарину[505]. Горбачев же по своей линии написал помощнику Сталина И. П. Товстухе: «В общем, это путешествие по Кавказу хозяину обошлось для здоровья очень дорого. Микоян и Серго [Орджоникидзе] изрядно его потрепали и потаскали по разным захолустьям и провинциям Кавказа»[506]. Страдая от болезни, Сталин приказал вызвать врача, сел на диету и начал прилежно принимать лечебные ванны[507]. Врач И. А. Валединский, осматривавший Сталина в это время в Сочи, вспоминал, что пациент жаловался на боли в мышцах рук и ног. Хотя врачи запретили спиртное, Сталин спросил: «А как насчет коньячку?» Валединский ответил, что «в субботу можно встряхнуться, а в воскресенье отдохнуть, а в понедельник пойти на работу со свежей головой». «Этот ответ понравился Сталину, и на другой раз он устроил «субботник», очень памятный для меня», – писал Валединский, не объясняя, правда, чем было памятно это субботнее застолье у вождя[508].

[belkafoto.livejournal.com]

В отпуске в 1927 г. Сталин тоже заболел. В начале июля он писал Молотову: «Болен, лежу и потому пишу коротко»[509]. По свидетельству Валединского, Сталин в этот год все так же жаловался на боли в мышцах рук и ног. Прием лечебных ванн завершился очередным «субботником». Сталин пригласил врачей пообедать «и так угостил коньячком, что я оказался дома только на следующий день в воскресенье», – вспоминал Валединский[510]. В 1928 г. перед приемом ванн в Сочи Сталин вновь жаловался на боли в мышцах рук и ног. Прогрессировал ревматоидный артрит левой руки[511]. Во время отпуска в августе 1929 г. Сталин сообщал Молотову: «После болезни в Нальчике начинаю поправляться в Сочи»[512]. В 1930 г. во время лечения в Сочи Сталин в очередной раз заболел ангиной[513]. Кроме того, его мучили зубы. В сентябре 1930 г. Сталин писал жене, что зубной врач «поточил» ему восемь зубов сразу, поэтому настроение у него, Сталина, было «неважное»[514]. В 1931 г. он вновь принимал ванны. «Я был дней на 10 в Цхалтубо. Принял 20 ванн. Вода там замечательная, ценнейшая», – сообщал Сталин Енукидзе[515]. Жене в сентябре 1931 г. Сталин писал, что отдыхает в Сочи вместе с Кировым. «Был раз (только раз!) на море. Купался. Очень хорошо! Думаю ходить и впредь»[516]. Плавать Сталин, судя по всему, не умел. Поэтому и писал «купался».

[belkafoto.livejournal.com]

Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьез и надолго, если не хуже. Может быть, это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как это ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров[517].

Это выдержанное в типичной для Сталина «издевательской» манере заявление скрывало, однако, раздражение и досаду. Проблемы со здоровьем у Сталина действительно существовали и не исчезли даже на отдыхе. «Здоровье мое, видимо, нескоро поправится. Общая слабость, настоящее переутомление – сказываются только теперь. Я думаю, что начинаю поправляться, а на деле выходит, что до поправки еще далеко. Ревматических явлений нет (исчезли куда-то), но общая слабость пока что не отходит», – писал Сталин Кагановичу с юга в июне 1932 г.[518] Вскоре, однако, состояние Сталина улучшилось настолько, что он совершил длительное (230 миль) путешествие по Черному морю на катере[519].

[belkafoto.livejournal.com]

В беседе с американским послом Гарриманом в сентябре 1944 г., отклоняя возможность встречи с Рузвельтом и Черчиллем за пределами СССР, Сталин объяснил, что он «стал все чаще и чаще болеть». «Раньше у него, т. Сталина, грипп продолжался один-два дня, а теперь он длится полторы-две недели. Возраст сказывается», – отмечалось в записи беседы[527]. Возможно, Сталин, категорически отказывавшийся от полетов, а тем более полетов за пределы СССР, несколько сгущал краски. Однако вряд ли сильно. Свидетельства о болезнях Сталина во время войны содержатся в различных мемуарных источниках. Как только позволяла обстановка на фронтах, Сталин предпочитал заниматься делами, оставаясь на даче.

[belkafoto.livejournal.com]

Обычными как для московской, так и для отпускной жизни были многочисленные застолья, игра в бильярд. Вместе с тем быт на южных курортах имел свою специфику. Сталин принимал ванны, гулял, по-прежнему любил путешествовать. В 1947 г. он выразил желание поехать в Крым из Москвы на автомобиле. Однако из-за плохих дорог смог доехать только до Курска, где пересел на поезд. Долгие автомобильные поездки, видимо, осложнял также ревматизм Сталина. По некоторым воспоминаниям, он предпочитал ездить не на заднем мягком кресле автомобиля, а на жестком откидном[530].

[belkafoto.livejournal.com]

Многомесячные отъезды на юг после войны чередовались с длительными безвыездными пребываниями Сталина на московской даче. Он все реже появлялся в своем служебном кабинете в Кремле. Здоровье Сталина становилось все хуже. Он, как и прежде, страдал от болей в животе, расстройств желудка, сопровождавшихся высокой температурой, болезней горла, простуд, гриппа. Прогрессировал атеросклероз[532]. Несмотря на отдельные попытки, Сталин уже просто не мог изменить привычный малоподвижный образ жизни. Обильным и вряд ли здоровым было меню многочисленных ночных ужинов. «Выбор еды и напитков был огромным, преобладали мясные блюда и разные сорта водки», – свидетельствовал югославский функционер М. Джилас, несколько раз посещавший сталинскую дачу в 1940-е годы[533]. Руководитель коммунистической Венгрии М. Ракоши вспоминал:

Обстановка на таких ужинах была непринужденной, рассказывались анекдоты, нередко даже сальные, под громкий смех присутствующих. Однажды меня пробовали напоить, но вино меня не берет, что присутствующие восприняли с признанием и некоторой долей удивления. Последний такой совместный ужин состоялся осенью 1952 г. Когда после трех часов утра Сталин вышел из комнаты, я заметил членам Политбюро: «Сталину уже 73 года, не вредят ли ему подобные ужины, затягивающиеся до поздней ночи?» Товарищи успокоили меня, говоря, что Сталин знает меру[534].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1952 г., в последний год жизни, Сталин не поехал на юг. Однако и в своем кремлевском кабинете он появлялся всего раз в неделю – 50 раз за год. 21 декабря 1952 г. у Сталина на даче последний раз побывала дочь Светлана. Отмечали день рождения. «Он плохо выглядел в этот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии – так как неожиданно бросил курить и очень гордился этим – курил он, наверное, не меньше пятидесяти лет», – вспоминала Светлана[538]. Болезнь Сталина ко времени этого праздничного застолья зашла далеко. Проведенное через два с половиной месяца вскрытие умершего Сталина выявило сильное поражение артерий головного мозга. Их просвет был резко сужен[539].

[belkafoto.livejournal.com]

Дочь Сталина Светлана Аллилуева писала об этом так:

Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов (известный врач, лечивший Сталина. – О. Х. ) был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал сам какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода – откуда-то брал он сам эти фельдшерские рецепты; но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской привычке[540].

Нужно, однако, заметить, что Светлана Аллилуева в данном случае плохой свидетель. Отца она видела редко, о его жизни знала мало. В ее заметках мы имеем дело скорее с субъективными представлениями о событиях, чем с точным знанием их сути. Неизвестны также архивные документы, которые могли бы ответить на вопрос, получал ли Сталин врачебную помощь в последние месяцы жизни. Нет работ об уровне кремлевской медицины в то время, о том, могла ли она спасти пациента номер один. Нельзя исключать, что дело было не в медицине. Просто пришел срок.

[belkafoto.livejournal.com]

Столь же недоказуемыми в силу недостатка информации о реальном состоянии здоровья Сталина являются предположения о воздействии болезни на его решения и поступки. Уже упоминавшийся врач Мясников утверждал, что сильный склероз мозговых артерий, выявленный у Сталина, должен был сказываться на его характере и действиях:

Полагаю, что жестокость и подозрительность Сталина, боязнь врагов, утрата адекватности в оценке людей и событий, крайнее упрямство – все это создал в известной степени атеросклероз мозговых артерий (вернее, эти черты атеросклероз утрировал). Управлял государством, в сущности, больной человек […] Склероз сосудов мозга развивался медленно, на протяжении многих лет. У Сталина были найдены очаги размягчения мозга очень давнего происхождения[541].

Эти наблюдения известного врача вполне сочетаются со свидетельствами охранников и соратников Сталина. В последние месяцы жизни Сталин перестал заранее сообщать охране маршруты своих поездок, называя пункт назначения уже в пути. Однажды он потребовал везти его не привычной дорогой, а в объезд, заявив охранникам: «Вы возите меня по одному и тому же маршруту. Под пули возите!» Он начал терять ориентацию во времени: «Спросив у охранника, который час, и получив ответ (к примеру, 6 или 7 часов), он уточнял: утра или вечера»[542]. Даже самый преданный из соратников вождя, В. М. Молотов, признавал: «По-моему, в последние годы Сталин не вполне владел собой»[543]. Дочь Светлана, несомненно любившая отца и старавшаяся создать его максимально теплый, человеческий образ, с горечью вспоминала:

Он постарел. Ему хотелось покоя. Он не знал порой сам, чего ему хотелось […] Он был предельно ожесточен против всего мира. Он всюду видел врагов. Это было уже патологией, это была мания преследования – от опустошения, от одиночества […] Его взрывало от злости, и, найдя любой маленький повод, он распекал первого попавшегося под руку[544].

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером 21 июня военные руководители в Москве получили доклад: фельдфебель немецкой армии перешел границу и сообщил, что утром начнется наступление[545]. Информация была срочно доложена Сталину. У Сталина собрались военные и члены Политбюро. Решали, что делать. Нарком обороны С. К. Тимошенко[546] и начальник генерального штаба Г. К. Жуков[547], как он сам утверждал в своих мемуарах, просили принять директиву о приведении войск в боевую готовность. Сталин сомневался: «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» Выслушав предложения военных, он заявил: «Такую директиву сейчас давать преждевременно – может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений». Сталинский приказ был передан в войска вскоре после полуночи.

Тревожные новости с границы еще некоторое время обсуждались Сталиным и членами Политбюро. Утомившись, советские лидеры разошлись около 3 часов ночи. Однако уже очень скоро Сталину позвонил Жуков с сообщением о начале войны. Сталин спал. Начальник охраны после недолгих пререканий с Жуковым пошел будить хозяина:

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

– Будут ли указания? – настаиваю я[548].

Из мемуаров Жукова можно понять, что Сталин так и не дал разрешение на ответные действия. Он только вызвал Жукова и Тимошенко в Кремль. Однако в 1956 г. Жуков сообщал еще одну важную деталь этого телефонного разговора – деталь, которая исчезла из последующих воспоминаний. Сталин якобы уже по телефону дал первое распоряжение войскам: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий»[549]. В принципе такой приказ Сталина не выглядит невозможным.

[belkafoto.livejournal.com]

Жуков утверждал, что в 4 часа 30 минут утра он вместе с Тимошенко приехал в кабинет Сталина, где уже собрались «вызванные члены Политбюро». Это сообщение противоречит журналу регистрации посетителей кабинета Сталина, в котором первый визит Тимошенко и Жукова 22 июня зафиксирован в 5 часов 45 минут[550]. Однако этому есть логичное объяснение. Скорее всего, встреча в 4 часа 30 минут состоялась не в кабинете Сталина, а в его кремлевской квартире недалеко от кабинета. Сталин выслушал доклад военных и вновь высказал сомнение: «Не провокация ли это немецких генералов? […] Гитлер наверняка не знает об этом». Чтобы прояснить ситуацию, Сталин поручил Молотову встретиться с германским послом Шуленбургом[551]. По словам Жукова, он и Тимошенко просили Сталина дать приказ о контрударах по противнику. Однако Сталин велел ждать возвращения Молотова.

Идеи о провокации, заговоре немецких генералов, неведении Гитлера вполне соответствовали сталинскому образу мыслей. Дополнительным подтверждением того, что советские лидеры действительно питали серьезные иллюзии относительно Гитлера, было поведение Молотова на встрече с Шуленбургом. Она началась в 5 часов 30 минут утра. По поручению своего правительства Шуленбург зачитал Молотову короткую ноту: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, германское правительство считает себя вынужденным принять военные контрмеры». Реакция Молотова свидетельствовала скорее о его непонимании реальной ситуации. Он начал оспаривать заявления о концентрации советских войск и в заключение произнес почти отчаянную фразу: «Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда так легко его порвала?»[552] Молотов убеждал Шуленбурга в невиновности СССР и вероломстве Германии, хотя должен был понимать, что от Шуленбурга ровным счетом ничего не зависело. Это было все равно что объясняться с почтальоном, принесшим дурную весть.

[belkafoto.livejournal.com]

Встреча Молотова с Шуленбургом происходила прямо в Кремле. Она закончилась через четверть часа, и в 5 часов 45 минут Молотов вместе с Берией, Мехлисом[553], Тимошенко и Жуковым прошел в кабинет Сталина[554]. По словам Жукова, услышав сообщение Молотова об объявлении немцами войны, Сталин «молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза». Сталин согласился дать директиву об уничтожении вторгшегося врага и добавил: «Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу»[555]. Такая директива была отправлена в войска в 7 часов 15 минут, почти через четыре часа после начала войны[556]. Это явно говорит о том, что высшее руководство страны не вполне понимало реальную обстановку. Сталин не подписывал директиву. Она ушла за подписями Тимошенко, Маленкова и Жукова.

[belkafoto.livejournal.com]

Выступление Молотова отражало один из важных политических вопросов, который волновал Сталина в первые часы войны. Значительное место в этой короткой речи занимало неоднократное повторение тезиса о том, что агрессия Германии не была спровоцирована и что СССР четко соблюдал пакт о ненападении. «[…] Германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора», – говорил Молотов. Он подчеркивал, что именно Германия «является нападающей стороной», и даже назвал германских фашистов «предателями», из чего следовало, что они «предали» СССР.

Известный британский историк Второй мировой войны Дж. Эриксон считал, что речь Молотова выдавала чувство растерянности и даже унижения советских лидеров[558]. Молотов действительно словно оправдывался, когда настаивал на безусловном выполнении пакта советской стороной. Было ли это рассчитано на Гитлера, поскольку Сталин все еще хранил слабую надежду на неконтролируемые действия немецких генералов? Было ли это рассчитано на западное общественное мнение, в глазах которого теперь было особенно важно предстать не союзником, а жертвой нацизма? Было ли это рассчитано на советский народ, в котором стремились вызвать возмущение вероломством врага?

[belkafoto.livejournal.com]

В 21 час 15 минут в войска ушла еще одна директива. Итоги первого дня войны в этом документе оценивались чрезвычайно оптимистически. Признавая «небольшие успехи» германских войск на ряде направлений, директива утверждала, что на большинстве участков границы «атаки противника отбиты с большими для него потерями». Исходя из столь радужных предпосылок, директива ставила задачу нанесения контрударов и уничтожения противника. Документ вновь послали за подписью Тимошенко, Маленкова и Жукова[560]. Как утверждал в своих мемуарах Жуков, он не был согласен с этой директивой, так как она не учитывала реальную обстановку[561].

[belkafoto.livejournal.com]

Сталин действительно не имел объективной информации об итогах первого дня войны. Связь с войсками была нарушена. Командиры всех уровней, опасаясь наказаний, предоставляли приукрашенные рапорты. К всеобщему обману и неразберихе свою руку приложил и сам Сталин. 23 июня в газетах была опубликована первая сводка Главного командования Красной армии о боевых действиях. Над документом работал лично Сталин. «После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями», – говорилось в сводке. Только на двух направлениях немцам якобы удалось продвинуться на 10–15 км[562]. На самом деле результаты первого дня войны были просто катастрофическими. По советским данным, Красная армия за 22 июня потеряла 1200 самолетов, многие из них были уничтожены на аэродромах. По немецким данным, потери составили более 1800 самолетов (около 1500 уничтоженных на земле). Всего за день немцы продвинулись на 60–80 км в Прибалтике, 40–60 км в Белоруссии и 10–20 км на Украине[563].

[belkafoto.livejournal.com]

Осуществлялась секретная, но очень показательная эвакуация столицы, все еще находившейся на значительном отдалении от боевых действий. 27 июня 1941 года Политбюро утвердило постановление о срочном (в трехдневный срок) вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты Кремля. 28 июня столь же срочно было решено эвакуировать денежные знаки из московских хранилищ Госбанка и Госзнака. 29 июня принимается решение о переводе в тыл аппаратов народных комиссариатов и других руководящих учреждений. 2 июля Политбюро постановило вывезти в Сибирь саркофаг с телом Ленина, 5 июля – архивы, прежде всего архивы правительства и ЦК партии[571].

[belkafoto.livejournal.com]

По свидетельству Микояна, вечером у Сталина собрались Молотов, Маленков, Микоян и Берия[573]. Скорее всего, встреча состоялась или в кремлевской квартире Сталина, или на его даче. Сталин позвонил Тимошенко. Вновь безрезультатно. Военные не владели ситуацией. Встревоженный Сталин нарушил привычный распорядок и предложил членам Политбюро поехать в Наркомат обороны[574]. Здесь он лишний раз убедился в том, что катастрофа приобрела огромные размеры. Сталин обрушился на генералов с упреками и обвинениями. Не выдержав напряжения, начальник Генерального штаба Жуков разрыдался и выбежал в соседнюю комнату. Успокаивать его отправился Молотов[575]. Эта сцена, видимо, отрезвила Сталина. Он понял, что давить на военных бесполезно. Выходя из здания Наркомата обороны, Сталин, по свидетельству Микояна и Молотова, сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, мы – его наследники – все это просрали»[576].

[belkafoto.livejournal.com]

Из Наркомата обороны Сталин, судя по всему, уехал на дачу.

На следующий день, 30 июня, Сталин не появился не только в своем кремлевском кабинете, но вообще в Москве. В ситуации нараставшей катастрофы такая самоизоляция могла иметь критические последствия. Огромная управленческая машина, выстроенная под Сталина, в его отсутствие неизбежно давала сбой. Нужно было что-то делать. Инициативу взял на себя Молотов, старший в неформальной иерархии членов Политбюро. По словам Микояна, Молотов заявил: «У Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии»[577]. Косвенно это подтвердил много лет спустя сам Молотов в беседах с Чуевым: «Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен»[578]. Очевидно, что память изменила Молотову в деталях: Сталин оставался на даче более короткий срок, чем два-три дня. Однако в условиях катастрофического начала войны даже короткое отсутствие вождя, естественно, воспринималось как критическое.

[belkafoto.livejournal.com]

Встревоженный Молотов решил действовать. Он вызвал на совещание Берию, Маленкова и Ворошилова[579]. Речь, конечно, не шла о формальном или фактическом оттеснении Сталина от власти. Соратники ломали голову над тем, как «выманить» Сталина с дачи, заставить его вернуться к делам. Задача была непростой. Заведенный порядок не предполагал визитов на сталинскую дачу без приглашения. В чрезвычайной ситуации такой несанкционированный визит мог восприниматься Сталиным особенно болезненно. Не менее сложно было сформулировать причину такой поездки. Открыто сказать Сталину, что его депрессия угрожает безопасности государства, никто бы не решился. Однако поднаторевшие в политических интригах члены Политбюро придумали блестящий ход. Они решили все вместе (обязательно вместе!) поехать к Сталину и предложить ему проект создания высшего органа власти на военный период – Государственного комитета обороны во главе с самим Сталиным. Помимо Сталина, в ГКО предлагалось включить четверку разработчиков проекта. Молотов назначался первым заместителем председателя ГКО.

Теперь все получалось гладко и убедительно. Для визита к Сталину существовала веская причина, никак не связанная с тем, что он не появлялся на рабочем месте.

[belkafoto.livejournal.com]

Рассказ о том, что произошло на сталинской даче, оставил Микоян. Сталина, по его словам, делегация застала в малой столовой, сидящим в кресле. Он вопросительно посмотрел на соратников и спросил, зачем они пришли. «Вид у него был спокойный, но какой-то странный», – вспоминал Микоян. Выслушав предложение о создании ГКО, Сталин согласился. Небольшое препирательство вызвал проект «четверки» о персональном составе ГКО, озвученный Берией. Сталин предложил включить в ГКО также Микояна и Вознесенского. Однако Берия, уполномоченный «четверкой», изложил аргументы «против» – кто-то должен остаться на руководстве в СНК. Сталин не стал возражать[580].

Публикация мемуаров Микояна в 1999 г., подготовленная его сыном С. А. Микояном, в данном фрагменте содержит многочисленные изменения и вписывания в первоначальный текст, сохранившийся в архиве. С. А. Микоян явно старался создать впечатление об испуге Сталина. С этой целью в оригинальные диктовки А. И. Микояна были вписаны такие фразы: «Увидев нас, он (Сталин. – О. Х. ) как бы вжался в кресло»; «у меня (Микояна. – О. Х. ) не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать»[581]. Однако важно помнить, что эти акценты добавлены позднее и не принадлежат Микояну.

Это был уникальный эпизод.

[belkafoto.livejournal.com]

Мог ли Сталин быть испуган? Как трактовать совещание на даче 30 июня? Несомненно, это был кризисный момент в развитии сталинского единовластия. Как бы аккуратно ни вели себя сталинские соратники, они нарушили важные правила политического протокола диктатуры. Члены Политбюро приехали к Сталину, предварительно сговорившись между собой и по собственной инициативе. Они предложили принять важнейшее решение и настаивали на его принятии в том виде, в котором согласовали между собой. Принципиальное значение имело формальное подтверждение роли Молотова как второго лица в государстве и невключение в состав ГКО Вознесенского, которого Сталин в мае 1941 г. назначил вместо Молотова своим первым заместителем в СНК. Фактически соратники Сталина давали понять ему, что перед лицом смертельной угрозы необходима консолидация руководства, сложившегося после Большого террора, что новые перетряски в верхах, которые Сталин затеял накануне войны, должны прекратиться. Это был уникальный эпизод. Он знаменовал собой временное изменение характера диктатуры, появление военного политического компромисса, который был чем-то средним между предвоенной тиранией и сталинской лояльностью начала 1930-х годов. Вынужденный для Сталина принцип компромиссных отношений в Политбюро действовал на протяжении почти всей войны.

[belkafoto.livejournal.com]

Образование ГКО дало толчок дальнейшему сосредоточению в руках Сталина формальных атрибутов высшей власти. 10 июля 1941 г. Ставка Главного командования, которую возглавлял нарком обороны Тимошенко, была преобразована в Ставку Верховного командования под руководством Сталина. 19 июля решением Политбюро Сталин был назначен наркомом обороны, 8 августа – Верховным главнокомандующим[583]. Все становилось на свои места. Сталин возвращался к народу и армии в его привычном образе единовластного лидера, решительного и уверенного в победе. Важнейшую роль в этом «возвращении Сталина» сыграла его известная речь по радио 3 июля.

бессмысленную прихоть

[belkafoto.livejournal.com]

В отличие от Молотова, который 22 июня выступал в здании Центрального телеграфа, расположенного рядом с Кремлем, Сталин потребовал, чтобы трансляция его речи была организована прямо из Кремля. Перегруженные делами связисты были вынуждены исполнять эту бессмысленную прихоть. В здание Совета народных комиссаров срочно протянули кабели. Сталин, сидевший за столиком с микрофонами и бутылкой боржоми, зачитал выступление[584]. Это обращение Сталина к народу было во многих отношениях уникальным. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»[585]

указать на очередных «козлов отпущения»

[belkafoto.livejournal.com]

Пока же народу и особенно армии нужно было хоть как-то объяснить причины катастрофы, указать на очередных «козлов отпущения». Долго искать не пришлось. Вскоре было объявлено о полном развале Западного фронта и ошибках его руководства во главе с генералом Д. Г. Павловым, что однозначно говорило о направлении показательных репрессий. Павлов и ряд его подчиненных были преданы суду и расстреляны. Приказами, подписанными Сталиным, об этом широко оповестили армию[586].

[belkafoto.livejournal.com]

Не владея ситуацией, Москва принимала неверные и несвоевременные решения. Регулярные структуры управления войсками, прежде всего Генштаб, функционировали лишь в некоторой степени. Долгое время не удавалось наладить устойчивую связь с войсками. «Даже китайская и персидская армии понимают значение связи в деле управления армией, неужели мы хуже персов и китайцев? Как управлять частями без связи? […] Невозможно терпеть дальше эту дикость, этот позор», – выговаривал Сталин подчиненным[588]. Сам Сталин на начальном этапе войны немало времени проводил в телеграфной переговорной, которая была оборудована рядом с его кабинетом в Кремле. Это была сложная и неудобная линия связи, которая оказалась полезнее всего для историков – благодаря ей сохранились ценные записи переговоров.

[belkafoto.livejournal.com]

Сам Сталин, не имевший опыта руководства современной армией, опирался в значительной степени на «здравый смысл». Например, 27 августа 1941 г. он направил ленинградским руководителям такой совет об организации обороны:

[…] Дислоцировать танки КВ (самые современные на то время советские тяжелые танки. – О. Х. ) через каждый километр в среднем, местами через 2 километра, местами через 500 метров, смотря по местности. За этими танками или между ними дислоцировать другие менее мощные танки и бронемашины. За этой танковой линией, позади ее, расположить более крупную артиллерию. Пехотные дивизии будут стоять непосредственно за танками, пользуясь танками не только как ударной силой, но и бронезащитой[589].

[belkafoto.livejournal.com]

Опыт первых месяцев войны показал бесплодность частных контратак советских войск. Плохо подготовленные, они приводили к огромным потерям и не давали существенных результатов. Красная армия и ее руководители не владели также сложным искусством сдерживания врага и сохранения войск при помощи организованного отступления на заранее подготовленные позиции. Сталин требовал удерживать каждый рубеж любой ценой, запрещая отступления до тех пор, пока отступать уже было поздно. Это приводило к тому, что советские войска попадали в окружение и уничтожались по частям.

Нараставшие военные неудачи то и дело обостряли присущие Сталину подозрения о предательстве в штабах. Несомненно подыгрывая им, 19 августа 1941 г. Г. К. Жуков, командовавший тогда Резервным фронтом, направил Сталину такой доклад: «Я считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку наших сил и знает ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей»[591]. Сам Сталин 29 августа 1941 г. писал Молотову, находившемуся в Ленинграде: «Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу […]?»[592] Правда, каких-либо серьезных последствий эта шпиономания не имела. Сталин вполне осознавал опасность охоты на «врагов» среди генералов в условиях войны. Дело ограничилось обвинениями в трусости и арестами нескольких генералов. Гораздо чаще применялся метод снятия с должностей и понижения по службе.

[belkafoto.livejournal.com]

В июле 1941 г. был воссоздан институт военных комиссаров, чрезвычайных представителей партии в каждом военном подразделении[594]. Они обладали огромными полномочиями. Комиссары опирались на органы государственной безопасности в армии – особые отделы. По официальным данным, с начала войны до 10 октября 1941 г. в армии было расстреляно 10 201 человек, из них 3321 – перед строем[595]. Но даже эти огромные цифры вряд ли отражали истинный размах репрессий на фронте и в прифронтовой полосе.

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы заставить войска бороться до конца, Сталин стремился поставить вне закона саму возможность сдачи в плен. Соответствующие установки были сформулированы уже на начальном этапе войны в известном приказе Ставки Верховного командования № 270 от 16 августа 1941 г. Судя по стилю, приказ был в значительной мере (если не исключительно) написан Сталиным. Сдающиеся в плен подлежали уничтожению «всеми средствами, как наземными, так и воздушными». Семьи «злостных дезертиров» из числа командиров подлежали аресту. Семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи. Приказ зачитывался во всех подразделениях армии[596]. Понимание плена как позора и даже измены на долгие годы предопределило дискриминацию бывших военнопленных в СССР.

[belkafoto.livejournal.com]

С целью получить информацию из первых рук президент США Ф. Рузвельт направил в Москву своего представителя Г. Гопкинса. Сталин оказал ему подчеркнутое гостеприимство, демонстрируя при этом решительность и уверенность в победе. Переговоры были прерваны налетом немецкой авиации. Сталин в своей машине повез Гопкинса в бомбоубежище на станции метро «Кировская». Здесь их ждали охранники и нарком внутренних дел Берия. Многозначительную сцену хорошо запомнил один из советских функционеров:

Он (Берия. – О. Х. ) взял Сталина за руку, чтобы вести вниз, и сказал что-то насчет опасности. На что Сталин ответил резко и грубо, как, впрочем, говорил всегда, когда бывал в раздражении: «Уходи прочь, трус!» […] Сталин встал посреди ночного двора и смотрел в черное небо, на немецкий самолет в кресте прожекторов. И Гопкинс стоял рядом и смотрел. И случилось то, что не так уж часто случалось в ночных налетах. Немецкий юнкерс стал падать беспорядочно – значит, сбили. И тут же вскоре зенитная артиллерия сбила второй самолет. Сталин сказал, и переводчик пересказал Гопкинсу:

– Так будет с каждым, кто придет к нам с мечом. А кто с добром, того мы принимаем как дорогого гостя.

Взял американца под руку и повел вниз[599].

[belkafoto.livejournal.com]

конкретными договоренностями о помощи СССР. Размеры этой помощи постепенно увеличивались. Западные танки и самолеты, поставленные по ленд-лизу во время войны, сыграли немалую роль на советско-германском фронте. Подавляющее большинство автопарка Красной армии составляли американские грузовики. Исключительной была роль лендлиза в поставках высококачественного топлива, средств связи, паровозов, вагонов, продовольствия. «Если бы не ленд-лиз, то победа была бы сильно затруднена», – сказал Сталин Рузвельту на их встрече в Крыму в феврале 1945 г. [600], когда пришло время подводить итоги войны.

[belkafoto.livejournal.com]

По свидетельству Микояна, 15 октября в 9 часов утра у Сталина собралась группа высших советских руководителей (помимо себя, Микоян назвал Молотова, Маленкова, Вознесенского, Щербакова, Кагановича). Сталин сообщил, что немцы могут прорвать фронт под Москвой, и предложил эвакуировать иностранные дипломатические миссии и правительственные учреждения. По утверждению Микояна, Сталин предполагал удерживать Москву в любом случае, ведя уличные бои до подхода резервов, способных выбить немцев[612]. По результатам обсуждения 15 октября за подписью Сталина было оформлено постановление ГКО. Сам Сталин решил оставаться в столице до последнего момента. В постановлении по этому поводу говорилось: «т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке»[613]. Однако необходимые меры были приняты. По свидетельству А. М. Василевского, который с небольшой группой работников Генштаба также оставался в Москве при Сталине, были подготовлены самолеты для возможной эвакуации в последний момент[614].

более тысячи московских коммунистов

[belkafoto.livejournal.com]

Решение об эвакуации Москвы вызвало прежде всего массовый выезд советских чиновников, особенно многочисленных в столице. Сборы были недолгими и лихорадочными. Даже в здании ЦК ВКП(б) после эвакуации «царил полный хаос»: «многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе секретная […] Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами, не сожжен […]»[615]. Пользуясь неразберихой, многие из чиновников, бросив вверенные им предприятия и учреждения, спасали себя, свои семьи и имущество. Из города потянулись вереницы служебных машин. Были отмечены многочисленные случаи хищений казенных средств и вывоза ценностей. По официальным данным, 16 и 17 октября более тысячи московских коммунистов уничтожили свои партийные документы[616].

[belkafoto.livejournal.com]

Бегство чиновников и слухи спровоцировали панику среди населения Москвы. Она переросла в заметные беспорядки, начавшиеся 16 октября и продолжавшиеся несколько дней. Судя по многим документам и мемуарным свидетельствам, беспорядки в основном были трех типов. Первый – грабежи магазинов, заводских складов (особенно запасов спирта), нередко сопровождавшиеся пьяными оргиями. Второй – нападения на автомобили, в которых из Москвы отправлялись эвакуированные и их имущество. Случалось, что такие нападения сопровождались грабежом. Третий – стихийные митинги рабочих на заводах и фабриках, в том числе оборонных, вызванные невыплатами обещанного денежного пособия и слухами о предстоящем уничтожении предприятий. Чувствуя себя преданными и брошенными, рабочие в ряде случаев препятствовали вывозу оборудования, требовали разминировать заводы[617].

[belkafoto.livejournal.com]

Поскольку верхушка советского руководства не выехала из Москвы 15 октября, как предполагалось первоначально, 16 октября Сталин вызвал к себе на квартиру группу соратников. Подробности об этой встрече сообщил в мемуарах нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин, приехавший первым. Кремль выглядел безлюдным. Передняя квартиры Сталина была открыта. Сталин курил и молча ходил по столовой. В квартире были видны следы подготовки к эвакуации – из книжного шкафа исчезли книги. На Сталине были привычная куртка и брюки, заправленные в сапоги. Однако в местах сгиба в сапогах были дыры. Поймав удивленный взгляд Шахурина, Сталин объяснил ему: «Обувку увезли»[618].

[belkafoto.livejournal.com]

Свидетельства Шахурина, опубликованные еще при советской власти, однозначно указывали на то, что Сталин готовился к возможной эвакуации из Москвы. Однако в последующие годы Г. А. Куманев напечатал свои записи бесед с Шахуриным, в которых этот эпизод подвергся кардинальной ревизии. Шахурин якобы говорил: «Вхожу в столовую, одновременно из спальни туда входит Сталин. Здороваемся. Он курит и ходит. В столовой вся мебель на обычном своем месте. Сталин одет как обычно: куртка и брюки, заправленные в сапоги»[619]. Очевидно, что в новой версии читателям ненавязчиво внушается вывод: Сталин и не собирался уезжать из Москвы. Красноречивые эпизоды с пустым книжным шкафом и увезенной обувью исчезли. Не вдаваясь в рассуждения о причудах человеческой памяти и политических пристрастиях интервьюеров, отметим, что Сталин просто не мог не предусматривать возможность эвакуации из Москвы, хотя и собирался сделать это в последний момент. Кстати, о мебели. Дочь Сталина Светлана вспоминала, что даже год спустя, осенью 1942 г., квартира в Кремле была «пуста и неуютна. В столовой у отца стояли пустые книжные шкафы – библиотеку вывезли в Куйбышев»[620].

с 20 октября осадного положения

[belkafoto.livejournal.com]

Однако вернемся к 16 октября 1941 г. Дальнейшее описание встречи на квартире у Сталина в воспоминаниях Шахурина совпадает с записями Куманева. Вскоре за Шахуриным пришли Молотов, Маленков, Щербаков и другие. Садиться Сталин не предложил. Походив взад-вперед, он задал прибывшим вопрос: «Как дела в Москве?» Шахурин рассказал, что на одном из заводов не всем рабочим выдали зарплату, что в городе не ходят трамваи и не работает метро, что закрыты булочные и другие магазины, что наблюдаются случаи мародерства. Сталин отдал соответствующие распоряжения: перебросить самолетами денежные знаки и наладить работу транспорта и торговли. Подводя итоги короткому разговору, он успокоил себя и соратников: «Ну, это ничего. Я думал, будет хуже»[621]. В последующие несколько дней ситуация в Москве действительно стабилизировалась. В значительной мере это было связано с введением в столице с 20 октября осадного положения и массовыми задержаниями и арестами «подозрительных элементов»[622].

[belkafoto.livejournal.com]

21 июля 1941 г. в докладной записке НКВД Сталину приводились такие высказывания: «Армии не за что бороться, нечего защищать. За двадцать лет и рабочие, и колхозники, и интеллигенция хорошо узнали, что такое социализм. Мы не знаем, что такое фашизм, но при нем хуже не будет, ибо хуже уже быть не может. Народ даже в такую грозную минуту не сможет забыть всех своих унижений и бед. Каждый ждал минуты, которая сейчас наступила, чтобы выявить свое отношение к режиму и сделать своим девизом измену и сдачу в плен»[624].