по местоповелению НКВД
Jul. 7th, 2019 06:40 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaОН
"Николай Евгеньевич Ончуков
В 1893 году окончил Казанскую земскую фельдшерскую школу, в 1903 году — Санкт-Петербургский археологический институт.
С 1900 года принимал участие во многих фольклорно-этнографических экспедициях, результаты которых широко освещались в специальных изданиях. Является первооткрывателем эпической традиции на низовой Печоре.
С 1897 по 1936 год работал в российских и советских периодических изданиях («Сын отечества», «Новое время», «Живая старина», «Краеведение» и др.), в 1909—1917 годах издавал в Сарапуле либерально-демократическую газету «Прикамская жизнь», один из создателей городского музея. В 1924—1930 годах Ончуков преподавал фольклор в Ленинградском университете."
ОНА, ОНИ
"Родилась в мещанской семье[3]. Рано лишилась родителей: мать умерла при родах, отец, учитель по профессии, скончался от туберкулёза, когда дочери было 12 лет[4]. Осиротев, она была вынуждена давать частные уроки[5]. Затем, с 1899 и по 1907 год, преподавала русский язык, естествознание и географию в начальных школах Плейшнера и Подчерниковой в Ревеле. Уже в это время у неё возник интерес к ботанике, в окрестностях она собрала свою первую гербарную коллекцию (в 1901—1907 годах[2])[6].
9 апреля 1929 года Анна Александровна, как сама писала позднее, «по настойчивой просьбе Н. Е. Ончукова»[19] вышла за него замуж[20]. Николай Евгеньевич Ончуков (1872—1942) — фольклорист, этнограф, чьи работы неоднократно были отмечены различными наградами... Познакомились супруги в Ленинградском университете, где Н. Е. Ончуков был преподавателем этнографии. Ончукову было уже 57 лет, Анне Александровне — 47, она стала второй женой Николая Евгеньевича, детей у супругов не было.
..........................
Рукописи не горят?
"Вскоре Николай Ончуков заболел паратифом, осложнения от которого остались до конца его жизни[15]. Полгода Анна Александровна ухаживала за мужем, а летом 1930 года повезла его долечиваться в Крым, где по мере возможности продолжала занятия гербаризацией (в Батилимане[2])[22]. Но уже 1 сентября 1930 года Николай Евгеньевич был арестован «за контрреволюционную деятельность и хранение нелегальной литературы». При обыске были найдены две его рукописи о Колчаке. 20 мая 1931 года он был приговорён к высылке в Северный край, где он и проживал в Котласе и Никольске[16]. Анна Александровна обратилась к В. Д. Бонч-Бруевичу, который ходатайствовал перед С. М. Кировым об освобождении Ончукова, и 26 июля 1932 года тот был досрочно освобождён[23].
............................
по местоповелению НКВД
"После убийства Кирова как «социально-опасный элемент» Николай Ончуков с женой был выслан из Ленинграда с запретом проживать в столице и 15 областях СССР[23]. 1 апреля 1935 года Булавкина-Ончукова была «уволена согласно заявлению, ввиду высылки из Ленинграда по местоповелению НКВД в г. Пензу»[24]. Оказавшись в Пензе, Анна Александровна столкнулась с безденежьем, отсутствием работы и ухудшением состояния здоровья, что она связывала с долговременной усталостью, сильным нервным переутомлением и возрастом[25]. Пытаясь помочь своей ученице, Владимир Комаров даже высылал ей денег[26].
......................
Аху неть - скончаться в Ахунах
"20 октября 1939 года муж Анны Александровны Николай Евгеньевич Ончуков был вторично арестован по обвинению в антисоветской агитации и как член «контрреволюционной группы церковников»[37]. Несмотря на подобные сложные времена, в 1940 году Анна Александровна закончила монографию по роду «Водосбор»[35]. В том же году Николай Ончуков был приговорен к десяти годам лишения свободы, а 11 марта 1942 года он скончался в изоляторе ИТК № 1 НКВД в посёлке Ахуны[37].
.......................
в настоящее время не известно
"30 июня 1946 года Анна Александровна была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»[42].
Анна Александровна скончалась 27 октября 1947 года, была похоронена на Митрофаньевском кладбище Пензы[43], местонахождение её могилы в настоящее время не известно[37].
"Николай Евгеньевич Ончуков
В 1893 году окончил Казанскую земскую фельдшерскую школу, в 1903 году — Санкт-Петербургский археологический институт.
С 1900 года принимал участие во многих фольклорно-этнографических экспедициях, результаты которых широко освещались в специальных изданиях. Является первооткрывателем эпической традиции на низовой Печоре.
С 1897 по 1936 год работал в российских и советских периодических изданиях («Сын отечества», «Новое время», «Живая старина», «Краеведение» и др.), в 1909—1917 годах издавал в Сарапуле либерально-демократическую газету «Прикамская жизнь», один из создателей городского музея. В 1924—1930 годах Ончуков преподавал фольклор в Ленинградском университете."
ОНА, ОНИ
"Родилась в мещанской семье[3]. Рано лишилась родителей: мать умерла при родах, отец, учитель по профессии, скончался от туберкулёза, когда дочери было 12 лет[4]. Осиротев, она была вынуждена давать частные уроки[5]. Затем, с 1899 и по 1907 год, преподавала русский язык, естествознание и географию в начальных школах Плейшнера и Подчерниковой в Ревеле. Уже в это время у неё возник интерес к ботанике, в окрестностях она собрала свою первую гербарную коллекцию (в 1901—1907 годах[2])[6].
9 апреля 1929 года Анна Александровна, как сама писала позднее, «по настойчивой просьбе Н. Е. Ончукова»[19] вышла за него замуж[20]. Николай Евгеньевич Ончуков (1872—1942) — фольклорист, этнограф, чьи работы неоднократно были отмечены различными наградами... Познакомились супруги в Ленинградском университете, где Н. Е. Ончуков был преподавателем этнографии. Ончукову было уже 57 лет, Анне Александровне — 47, она стала второй женой Николая Евгеньевича, детей у супругов не было.
..........................
Рукописи не горят?
"Вскоре Николай Ончуков заболел паратифом, осложнения от которого остались до конца его жизни[15]. Полгода Анна Александровна ухаживала за мужем, а летом 1930 года повезла его долечиваться в Крым, где по мере возможности продолжала занятия гербаризацией (в Батилимане[2])[22]. Но уже 1 сентября 1930 года Николай Евгеньевич был арестован «за контрреволюционную деятельность и хранение нелегальной литературы». При обыске были найдены две его рукописи о Колчаке. 20 мая 1931 года он был приговорён к высылке в Северный край, где он и проживал в Котласе и Никольске[16]. Анна Александровна обратилась к В. Д. Бонч-Бруевичу, который ходатайствовал перед С. М. Кировым об освобождении Ончукова, и 26 июля 1932 года тот был досрочно освобождён[23].
............................
по местоповелению НКВД
"После убийства Кирова как «социально-опасный элемент» Николай Ончуков с женой был выслан из Ленинграда с запретом проживать в столице и 15 областях СССР[23]. 1 апреля 1935 года Булавкина-Ончукова была «уволена согласно заявлению, ввиду высылки из Ленинграда по местоповелению НКВД в г. Пензу»[24]. Оказавшись в Пензе, Анна Александровна столкнулась с безденежьем, отсутствием работы и ухудшением состояния здоровья, что она связывала с долговременной усталостью, сильным нервным переутомлением и возрастом[25]. Пытаясь помочь своей ученице, Владимир Комаров даже высылал ей денег[26].
......................
Аху неть - скончаться в Ахунах
"20 октября 1939 года муж Анны Александровны Николай Евгеньевич Ончуков был вторично арестован по обвинению в антисоветской агитации и как член «контрреволюционной группы церковников»[37]. Несмотря на подобные сложные времена, в 1940 году Анна Александровна закончила монографию по роду «Водосбор»[35]. В том же году Николай Ончуков был приговорен к десяти годам лишения свободы, а 11 марта 1942 года он скончался в изоляторе ИТК № 1 НКВД в посёлке Ахуны[37].
.......................
в настоящее время не известно
"30 июня 1946 года Анна Александровна была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»[42].
Анна Александровна скончалась 27 октября 1947 года, была похоронена на Митрофаньевском кладбище Пензы[43], местонахождение её могилы в настоящее время не известно[37].
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2019-08-08 04:15 pm (UTC)Сдавать экзамен у него можно было хоть со шпаргалкой, хоть с учебником. Все равно прервет через две минуты и спросит: «А почему?..» И не отступится, пока не выжмет ответ о причинах и следствиях, то есть о смысле человеческих поступков, складывающихся в историю.
К 4 курсу до меня дошло. Я начала ходить на его занятия с другими группами. Аудитория у него – по дороге в столовую, перед лестницей, напротив туалета. Видимо, по замыслу Кокоринова здесь должна была быть каморка для истопника или дворницкая. Потолок, как везде в Академии, сводчатый, а боковая стена – дугой, по окружности внутреннего двора. По стенам висят географические и исторические карты, но, поскольку конфигурация пространства хитрая, свисают они прихотливыми складками, как драпировки на барочных портретах.
Четыре стола, пятый для преподавателя. Студентов, у которых это занятие стоит в расписании, нет – прогуливают. Слушатели – я, Илья Родов, кто-нибудь из девчонок.
Андрей Григорьевич снимает плащ, вешает на шпингалет форточки. Форточка открывается со скрипом, сдвигая карту. «А что, – спрашивает Федоров, – законных слушателей сегодня совсем нет?»
Ответ ему, впрочем, не нужен, слушатели тоже. У него есть предмет раздумий – история культуры. И он о ней вслух размышляет. А что при этом присутствуют еще какие-то студенты – так это просто нам так повезло.
…Ни одного конспекта не осталось. Нечего процитировать. Разве что вспомнить, как на институтской конференции Андрей Григорьевич начал доклад о культурных связях России и Германии накануне Первой мировой войны, задав свое вечное «почему»: «Почему таракан по-немецки называется «славянин», а по-русски – «пруссак»?»
Большинство преподавателей, которых я когда-либо встречала в жизни, так или иначе, скучно или ярко, талантливо или не очень, но передавали нам знания. А Андрей Григорьевич создавал эти знания в наших головах – рассказами, историческими анекдотами, своим «почему?», которое могло относиться хоть к началу Крестовых походов, хоть к выбору имени для героини сентиментального французского романа.
В феврале 2011-го Андрея Григорьевича не стало.
no subject
Date: 2019-08-08 04:17 pm (UTC)Принято считать диссидентов героями без страха и упрека. А какие отрицательные стороны вы видели в людях, участвующих в диссидентском движении?
Я отрицательно относился к профессиональному диссидентству. У меня было такое подозрение, что обращение человека к диссидентской деятельности – это попытка преодолеть свой внутренний кризис. А то, почему я хотел отойти от всего этого – это огромное чувство пустоты: сидеть и обсуждать кого арестовали, перебрасываться новостями и замыкаться на этом… Тогда вышли романы Трифонова «Нетерпение» и Давыдова «Глухая пора листопада» - всю эту атмосферу бесовщины я чувствовал внутри себя, этот «административный восторг», что занят подпольной деятельностью!.
no subject
Date: 2019-08-08 04:18 pm (UTC)no subject
Date: 2019-08-08 04:18 pm (UTC)Русская и славянская филология. Сборник материалов XXII научной студенческой конференции / Ред.-сост. А. Рогинский, Г. Суперфин. — Тарту, 1967.
Меньшагин Б. Г. Смоленск, Катынь, Владимирская тюрьма — Париж: YMCA-Press, 1988. — Значение дела С. Караванского 1969—1970 гг. для выяснения обстоятельств Катынского дела, С. 147—158; Комментарии, С. 169—234.
Ахматовский сборник / Ред.-сост. С. Дедюлин, Г. Суперфин. — Париж: YMCA-Press, 1989.
Каталог периодических и продолжающихся неформальных изданий на русском языке в Архиве самиздата (СПИ-1 АС) 1986—1990 гг. Ч. 1—2 // Сост. Г. Суперфин.Материалы Самиздата. — Мюнхен, Вып. № 8/91, 05.07.91. — 331 c.; Вып. № 13/91, 4.11.91. — 168 с.
Новые имена в словник Мандельштамовской энциклопедии, или из первых публикаций и упоминаний имени Осипа Мандельштама в немецкоязычной печати // «Тихие песни». Историко-литературный сборник к 80-летию со дня рождения Льва Михайловича Турчинского. Москва, «Трутень», 2014. – С. 378-384.
Беседовал С.Е. Эрлих
no subject
Date: 2019-08-08 04:20 pm (UTC)Наша семейная память, в том числе моя, – практически равна нулю. Она включает лишь тех людей, которых я знал лично или по фрагментарным воспоминаниям о предках в устах мамы (папы уже не было в живых, когда я родился), в рассказах тётушки со стороны отца – я записал по дороге из ссылки в Москву в 1979 году один абзац. Все сведения, полученные от мамы и родственников отца, я не пытался подтвердить архивными источниками. Всё, касающееся генеалогии не было в области моих интересов в силу некоторого отталкивания от своего еврейского происхождения, боязни сопричислить себя к еврейскому племени и, видимо, от еврейской историософской идеи о том, что вообще не нужно знать о предках ничего. Так говорили в семье.
Кратко я помню, что у мамы было два брата: один умер от испанки или чего-то подобного во время Гражданской войны не то в Одессе, не то – ещё где-то; а другой брат (вроде он вначале перебрался в Ригу) – я не помню, как его звали – эмигрировал в Палестину (об этом в семье сообщалось скороговоркой), где вскоре и умер предположительно в 1926 году. Всё это не подтверждено никакими справками и покрыто таинственностью. На вопрос: «А были ли среди наших репрессированные?» - реального ответа я не получал. Кто-то был среди партизан в Белоруссии, кто-то сидел за экономические преступления при Сталине и был амнистирован в 1950-х гг. – вот и всё, что мне было известно.
Из каких мест происходит ваша семья?
С Белорусско-Смоленского пограничья: мама (Позина) – Хиславичи, Могилевская губерния, а отец, кажется, из Милославичей той же губернии.
Отец умер, находясь с мамой и старшей сестрой в эвакуации – он был освобождён от мобилизации вследствие болезни сердца. Он работал на заводе, случилась авария, на него упала станина. Он умер в возрасте около 40 лет, в 1943 году, до моего рождения.
no subject
Date: 2019-08-08 04:22 pm (UTC)В 1960-м году я окончил школу, тогда было модно думать о том, что каждый человек должен быть не гуманитарием, а заниматься точным техническим циклом. И я – по моде – пошёл на химический факультет, ничего не зная о химии. Провалил экзамен. Параллельно с этим, в конце школы я полюбил поэзию: от Маяковского до Пастернака. Тогда моё поколение их знало. Казалась бы случайно, в 1961 году я был принят на работу в Архив Советской армии (приняли меня по рекомендации). И с того времени я практически не отходил от архивных дел, так или иначе возвращаясь, когда занимался лингвистикой и думал, что буду заниматься компаративистикой и с презрением относясь к литературоведению и – тем более – к истории, хотя всё равно все мои занятия шли через историю предмета.
С 1963 года я регулярно сидел в разных архивах. Попав случайно, я постепенно втянулся в это. Захватило желание знать, что и как устроено.
Вы поступили в Тартуский университет, когда вам был 21 год. Это не совсем типичный возраст для поступления в вуз. Почему в таком возрасте и почему именно в Тарту?
Несколько лет – с 1960 по 1963 год – я просто вёл богемный образ жизни и не знал, чем буду заниматься. Но читал то, что попадалось – занимался Цветаевой, отчасти Пастернаком. В 1963 году я поступал на классическое отделение филфака МГУ, получил тройку на экзамене по литературе, и стало понятно, что поступать нет смысла. Я уехал в Пярну, и пришла телеграмма от моей приятельницы с советом ехать в Тарту (а я впервые тогда находился на территории Эстонии). Моя приятельница была дружна с Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, и он договорился с Лотманом, что я приеду и договорюсь о вступительных экзаменах. Это был август 1963 года. Экзамены уже было поздно сдавать, и мы договорились, что я приеду в 1964 году, как обычный абитуриент и буду поступать. Что я и сделал. Таким образом я поступил в Тартуский университет.
Тогда тартуская семиотическая школа еще не возникла?
Нет. Она только начиналась.
Раз Иванов дал рекомендацию, значит какие-то контакты с Лотманом у него в то время уже были?
no subject
Date: 2019-08-08 04:23 pm (UTC)Нет. Она только начиналась.
Раз Иванов дал рекомендацию, значит какие-то контакты с Лотманом у него в то время уже были?
Лотман в 1962 или 1963 году – после декабрьского 1962 года московского симпозиума по семиотике – уже приезжал в Москву, и у них были личные контакты, но они тогда ещё только складывались.
На днях я брал интервью у ветерана исторической науки – Ильи Семёновича Кремера, специалиста по истории Германии. (https://istorex.ru/Ilya_Kremer_V_etot_moment_ya_dal_sebe_zarok_Esli_ya_ostanus_zhivoy_do_kontsa_etoy_proklyatoy_voyni_to_ya_nikogda_v_zhizni_ne_budu_volnovatsya_po_pustyakamovaya_stranitsa) Ему 97 лет! Он в отличной форме и ещё до сих пор преподаёт! Я спросил его, верил ли он школьником в 30-е годы в советскую власть, в социализм. Он ответил, что вера была искренней и даже репрессии не могли ее поколебать. Вы – представитель уже следующего поколения. Как ваше поколение школьников 50-х годов воспринимало советскую власть? Для вас уже не было никаких иллюзий?
Я 1943 года рождения. На следующий год после смерти Сталина я ждал, когда будет торжественное траурное заседание в связи с первой годовщиной смерти Сталина. Мне было уже почти 11 лет, я вырезал из журнала портрет Сталина, поставил его около репродуктора и ждал, когда же в Колонном зале Дома Союзов или в Большом театре начнется торжественно-траурное заседание. Но ничего не было. Я был очень удивлён! До того мои отношения со Сталиным были таковы: когда лет в шесть я видел милиционера на улице, я бросался навстречу к нему и кричал: «А вы любите Сталина?». Это мне рассказывала мама. Милиционеры в ужасе от меня отшатывались! А я был поклонником всего, что торжественно, вождеподобно и т.д. (А в детском саду обсуждалось: А евреи и татары – они за нас?)
no subject
Date: 2019-08-08 04:24 pm (UTC)Потом я узнал, что наши соседи по квартире – поляки – исчезли в 1937 году (это семья по фамилии Явно, - проверил по базе данных расстрелянных в Москве). Был слух, что у них подпольная радиостанция. А какая у них могла быть подпольная радиостанция, - сосед был глухой и носил наушник, чтобы хоть что-то услышать? И сменивший их сосед – Павел Петрович нечасто появлялся в квартире. Оказывается, он приезжал из Воркуты. Он был арестован в первые дни войны за то, что накануне 22 июня 1941 сказал, что немцы начнут войну. А по освобождении был там оставлен председателем совхоза и он не имел права бывать в Москве.
А в 1956 году – слухи о секретном докладе Хрущёва. Я прекрасно помню, как в школе (мне 13 лет) мы ходили по коридору на перемене и обсуждали Сталина как убийцу, пересказывали услышанное от взрослых. Для нас это был удар, но не только против Сталина (как задумывалось Хрущевым), а против системы. В 1959 (?) году, когда я учился в 9 или 10 классе, меня милицонер чуть ли не отвел в участок, потому что я пририсовал на уличном плакате с изображением Хрущёва женские груди. Так что никакого обожествления власти у меня не было. А на картинке в учебнике истории СССР Ленину, несшему бревно на субботнике, я подогнул ноги, так что он повис на бревне, а рабочие, несли бревно с повиснувшим на нем вожде. Учительница отобрала учебник, крича «Критикан!». Учебник она не вернула. Лет через пять я ее встретил. Она извинилась. (Она болезненно отходила от догм советского человека.)
Скепсис оформился в стойкое неприятие режима к году 1961. Вспоминаю, шёл с другом мимо кубинского посольства и вдруг говорю: «А как ты думаешь, Фидель Кастро тоже фашист?». Друг был умнее меня, он рассмеялся.
Сейчас среди остатков русской интеллигенции популярна мифологема «Плохой Путин, хороший Ельцин». Мне она напоминает «мем» советских «шестидесятников»: «Сталин - плохой, Ленин – хороший». Эту риторическую фигуру первым воспроизвел Хрущёв в 1956 в «секретном докладе», а советская интеллигенция ее радостно подхватила. Сейчас трудно понять каким образом можно было противопоставлять двух красных людоедов. А вы в то время разделяли это «прогрессивное» мнение?
Нет! У меня вообще не было Ленина в голове. У меня был приятель – будущий диссидент – Алик Гинзбург – он освободился в 1962 году из своего первого лагерного заключения; он спросил меня, читал ли я письма Ленина к Цурюпе (позже Гинзбург пояснил, что читать Ленина он стал по совету В.В. Кожинова). Разумеется, я не читал – кому, мол это нужно! А он советовал прочесть, говорил, что там было: «Ведомства — говно; декреты — говно». Вот
no subject
Date: 2019-08-08 04:28 pm (UTC)Лотман сразу выделил вас среди первокурсников, как будущего перспективного исследователя. Когда вы поступали в университет, у вас было желание заниматься именно научной работой, или вас уже интересовала политика?
Никакого литературоведения! Только лингвистика, контакты индоевропейцев с уральскими народами и т.д.
Лишь затем постепенное восприятие всего, чем вокруг меня жили друзья-студенты. Скажем – декабристы и масоны. Постепенно я стал понимать, что я никакой лингвист, а в историко-литературных темах нет ничего зазорного.
В 1963 году я довольно много смотрел бумаг в ЦГАЛИ (Центральный государственный архив литературы и искусства). В альбоме художника Судейкина я нашел неизвестное двустишие – экспромт – Маяковского, которое не вошло в полное собрание сочинений. Вокруг него я стал делать развёрнутый комментарий – реалии того времени, с привлечением неопубликованных мемуаров, переписки.
История началась несколько позже. Не только я, но и другие в то время, чётко знали, что, если нас это интересует, то надо искать нужные материалы, и игнорировать, «разрешенная» ли это тема или нет.
Я в 1961-1962 гг. работал в Центральном архиве Советской армии (ЦГАСА) техническим сотрудником – это наведение справок для подтверждения пенсии. И тогда же прочёл американское издание прозы Цветаевой, и мне очень захотелось проверить подлинность сообщаемых ею фактов. Я стал искать в соседнем с ЦГАСА ЦГАОРе (Центральный государственный архив Октябрьской революции) материалы Коллегии по делам военнопленных и беженцев. Это советское учреждение, при заключении договоров с Польшей, создавались по обмену пленных и оптации и т.д. Я нашёл там документы, относящиеся к сведениям, которые приводила Цветаева, позже они попали в зарубежное издание.
Моя первая курсовая работа была по фольклору и древнерусской литературе: «Легенда о кровосмесителях». Её мне предложил Лотман. Я увлёкся древнерусской литературой, формированием рукописных сборников и т.д. А потом, постепенно перешёл к 20-му веку.
Вы учились заочно или на дневном?
Очно.
А как вы ездили в архивы?
Каникулы, а потом – ложные справки. Одно время у меня был академический отпуск, я проводил время в архивах.
Расскажите, пожалуйста, о ваших впечатлениях о Лотмане!
no subject
Date: 2019-08-08 04:31 pm (UTC)В 1964 году я поступил, и Юрий Михайлович пригласил меня и нескольких студентов присутствовать на первой летней школе по семиотике. Я уже прочёл разные книги по структурной лингвистике, семиотике, литературоведению, начитался формалистов. Когда в сентябре начались занятия – накануне выпуска его первой книги по структуральной поэтике, я почувствовал, что мне это уже стало неинтересно, потому что при постоянном повторении слова «семиотика», «структура» - не только притупляется сознание, но приходит чувство, что это пустые слова. Я стал иронически относиться к этому, и к самому Юрию Михайловичу. Я не мог осознать всяческих историко-литературных моментов в его статьях. А всё, что касалось структурной типологии – мне казалось настолько самодельным, примитивным, явно без лингвистических знаний основ стиховедения. Он же очень насторожено относился к формалистам! Мне показалось, что он больше любил Гуковского чем Шкловского, Тынянова и т.д. А на его письменном столе стоял фотопортрет мне тогда не известного историка литературы Николая Ивановича Мордовченко. (Кстати, на полке для постоянного пользования у него стояла «Поэтика сюжета и жанра» Ольги Михайловны Фрейденберг, мне казавшаяся безумной.)
Недавно я перечитал нашу совместную работу с Рогинским 1967 года о жанровых признаках мемуаров, которые мы конструировали. Это невозможно читать: попытка тезисами, языком манифеста наукообразно выразить свое отношение ко всему на свете.
Я брал интервью у Михаила Ямпольского (https://istorex.ru/page/yampolskiy_mb_spetsialno_dengi_iz_gosdepa_na_rossiyskie_issledovaniya_ne_videlyayutsya) и он вспоминал, что в «структуры», которые Лотман создавал вокруг себя – Тартускую школу – он не подпускал ни одного партийного. Вы что-то об этом слышали?
Нет, это какая-то мифология. Он сам был партийным с военных времён. В ранних его неопубликованных ещё письмах – это настоящий советский человек с ироническим сознанием. Но ранний Лотман был полузастёгнут. Он был, условно говоря, – ленинец. Не могу сказать, чтобы тема Ленина, партии вообще возникала.
А вот наш первый разговор «на равных» (не как старший с младшим) был в Тарту в 1980-м году. Сидели в одном доме (хозяев не было) Лотман, Рогинский и я. Я был после работы и дремал. Сквозь сон услышал, как они обсуждали (Арсений расспрашивал) 37-й год – насколько Юрий Михайлович и его семья знали о том, что творится. Не помню, чтобы было сказано что-то определенное. А вообще выяснение, кто за - кто против, к тому времени было в прошлом.
Как вы познакомились с Рогинским.
На какой-то пьянке, в августе 1964 года, до начала занятий. Он моложе меня по возрасту, но старше по курсу – он поступил в 1962 году, а я в 1964. Он пропустил потом один год. Его будущая жена, а тогда – почти невеста, поступила вместе со мной. Он заехал откуда-то в Тарту, или подрабатывал в Тарту, оставшись на каникулы. Я только помню, что мы вместе шли пьяненькие и разговаривали.
no subject
Date: 2019-08-08 07:05 pm (UTC)Мы были близкими друзьями. До него я историю совершенно презирал. Темой, которой он занимался, заинтересовал и меня. Тогда это были декабристы и масоны, и роль личности в истории. Для него в тот момент тоже было некое приобщение к истории. А до этого он пришёл, как стихотворец, пишущий и любящий Евтушенко (или Вознесенского?). Как говорят, – я не знаю его стихотворчества.
Как вы эволюционировали от науки к политической деятельности? Что вас вдохновляло?
События, которые нас лично захватили. Меня отчислили из университета как бы за неявку на учёбу. Круг моих друзей в Москве включал людей, которые сели, или которых посадили впоследствии. Первый круг – Ирина Емельянова и ее мать Ольга Ивинская. Мой ближайший круг – это мальчики и девочки, которые учились с Ириной в одной школе. Мы вместе были на похоронах Пастернака; затем арест близкого человека за валюту; отрицательное отношение к чекистам – всё это уже было и постоянно присутствовало в моей жизни. А после я оказался на площади Маяковского. Там собиралась вся молодая Москва, и как через сито – оставались: Буковский, Галансков. Как-то я познакомился с Горбаневской, прочтя её стихи в машинописном альманахе «Феникс». Это было летом 1962 года, ещё до моего поступления в университет.
А однажды меня задержали на площади Маяковского, тогда я уже работал в Архиве Советской армии – тогда уже многих задерживали, делал это оперотряд горкома комсомола, - допросы, изъятие записных книжек, чтобы выявить контакты. У меня тоже отобрали записную книжку, сообщили на работу. В январе 2019 года я читал своё «Дело» в Российском государственном военном архиве (РГВА). Как такового «Личного дела» нет. Есть две-три несброшюрованные бумажки: анкета, заявления о приеме на работу и - ответ бюро комсомола архива на запрос, кажется, Горкома комсомола (а самого запроса в данных мне бумагах не было): вопросы, что собой представляет человек, почему он не вступил в комсомол, и информация о моем задержании.
Вами «интересовались» несколько раз?
Кроме только что упомянутого, был эпизод году в 1961-м. В книжном магазине «Академкнига» (на углу - в прежней номенклатуре – ул. Горького и проезда МХАТа) в букинистическом отделе при публике я заговорил с одной покупательницей. Она оказалась Натальей Владимировной Кодрянской, эмигранткой, ее книгу о Ремизове я уже читал. Когда она выходила из магазина, сопровождавший ее водитель «ЗИМ»а прошипел мне: «Мы тебя найдем». И – до 1969 года особых следов внимания ко мне не замечал (сейчас вспомнил, не как ответ на вопрос: в 1968 году в Тарту арестовали нашего общего знакомого, корреспондента русскоязычной республиканской газеты. Причина – его конфликт с первым секретарем Компартии Эстонии. И мы, несколько студентов-друзей, написали письмо в защиту арестованного. И к нам приезжал из Таллина инструктор ЦК объяснять, что арестованный уголовник и т.д.)
no subject
Date: 2019-08-08 08:19 pm (UTC).
"Был беден. Покупал розы - вместо хлеба". (В. Шкловский).
Сначала читается как эпиграф к жизни эстета. Или его же эпитафия. Программа для прозябания в "красоте". На самом деле покупать или не покупать розы художнику, так вопрос не стоит. Все равно, если он настоящий поэт и у него нет портмоне и домашнего халата, он всегда выбирает розы, даже если приходится для нее отказываться от хлеба – т.е. выбирает свободу вместо необходимости. Свобода его главный хлеб, единственная необходимость.