я упала в радостно потрескивающий огонь

[arbeka]

"К счастью, кормилица была, видимо, славной женщиной. Ее ребенок умер, и ей оставалось любить меня одну. Только любила она, как любят обычно бедные люди — когда у них есть время.

Однажды муж ее заболел, и она пошла в поле собирать картошку; земля сильно намокла, и картошка начала подгнивать. Ждать было нельзя. Она оставила меня под присмотром мужа, лежавшего на узкой бретонской кушетке, острая боль в пояснице не давала ему шевельнуться. Добрая женщина усадила меня на высокий детский стульчик. Перед уходом она заботливо укрепила деревянный стерженек, поддерживавший узкую дощечку, на которой она разложила передо мной мелкие игрушки. Бросив в камин виноградную лозу, она сказала мне по-бретонски (до четырех лет я не понимала другого языка, кроме бретонского): «Будь умницей, моя Пеночка!» (Это было единственное имя, на которое я откликалась в то время.)

Славная женщина ушла, а я принялась вытаскивать деревянный стерженек, так заботливо укрепленный моей бедной кормилицей. Преуспев в этом, я оттолкнула ненадежную преграду, полагая, что соскользну на пол, — бедняжка, я упала в радостно потрескивающий огонь. Крики мужа моей кормилицы, который сам не мог шелохнуться, привлекли внимание соседей. Всю дымящуюся, меня бросили в большое ведро с молоком, которое только что надоили.

Узнав обо всем, тетушки предупредили маму. И в течение четырех дней покой этого тихого уголка нарушал шум следовавших один за другим дилижансов. Тетушки мои съехались отовсюду. Обезумевшая мама примчалась из Брюсселя вместе с бароном Ларреем и одним из его друзей, молодым врачом, входившим тогда в почет. А кроме того, барон Ларрей прихватил с собой медика-практиканта.

Потом уже мне рассказывали, что трудно было вообразить более горестную и очаровательную картину, чем отчаяние моей матери.

Врач одобрил масляную маску, которую мне накладывали каждый час.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее, невыразимо сладостно было, сообразно первой заповеди дзэн, не основываться на письменных знаках - так учил Бодхидхарма. Когда было сложно, за неимением информации или разумения, о чем-то отозваться, опять же можно было утешать себя тем, что «знающий не говорит, а говорящий не знает», как учил Лао Цзы. То, что представлялось «из-под глыб» контркультурными и нигилистическими религиозно-философскими учениями (здесь я, кстати, использую выражение знаменитой диссертации Г.С. Померанца «Нигилистические религиозно-философские учения Дальнего Востока» 1968 г., которая не была защищена и ходила в списках), – все это противопоставлялось чрезмерно регламентированным, засушенным формам - я уж не говорю официальной, но традиционной европейской культуры, формам духовного наследия Ближнего Востока и Западной Европы.

Японизм, возведенный в «имагинативный абсолют», – сказал бы Я.Э. Голосовкер – был нашей игрой в бисер. Чтобы век-волкодав не слишком бросался на плечи, каждый век себе по росту выбирал, и все эти восточные игры были вполне серьезны. Это было игровое симулирование, моделирование и чистейшей воды «театр для себя» в том духе, в котором интерпретировал Японию такой серьезный человек, как Ролан Барт.

Ролан Барт написал о Японии книгу под названием «Империя знаков», где приводил Японию качестве исключительно чистой модели общества, построенного не на реальных вещах, реальных взаимоотношениях, а как исключительно семиотическую знаковую систему. Для него Япония была игровым полем моделирования вымышленной системы знаков. Согласен, гениальное прозрение. Но каких знаков? Знаков (понималось это так), за которыми есть некая почти божественная сущность, неясно выраженная. Эта сущность - есть как бы самое главное, а на знаки можно внимания и не обращать