заказать себе кольцо

[arbeka]

Если бы была охота заказать себе кольцо


"Сижу в детской коляске. Кто-то ее везет по бревенчатому, покрытому соломой, а в моем представлении — соломенному, мостику. За речкой — деревья с серо-зелеными листьями и большими красными яблоками. Красное, полосатое яблоко не умещается в моих руках. На листве, серых стволах и серой земле дрожат солнечные пятнышки. Это — самое первое, что я помню в своей жизни.

Расположить в хронологической последовательности другие ранние воспоминания, — разрозненные картинки и сценки, — не берусь.

Большой двухэтажный дом из темно-темнокрасного кирпича с башенками по углам.

Сижу посреди большого светло-зеленого ковра с коричнево-красными узорами. Расставляю кубики. Вокруг меня игрушки.

Двухсветный зал с галереей в торце. Дед с белой бородой меня подкидывает, ловит, смеется и что-то говорит.

Палкой из речки вытаскиваю тину – ловлю рыбу. На воде яркие блики. Рядом таинственно шуршит высокий густой камыш, и я на него все время оглядываюсь. Становится страшно."
................................
У царя Соломона — перстень с надписью: «Все проходит».
Легенда

Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: «Ничто не проходит».
А.П. Чехов. «Моя жизнь»
............................
https://e-libra.ru/read/230870-konspekt.html

Comments

вооруженные лопатами

[belkafoto.livejournal.com]

С младшим братом, вооруженные игрушечными лопатами, поднимаемся по лестнице бить деда за то, что он кричит на маму.

Смотрю как молотят хлеб. Кто-то меня поднимает, чтобы я лучше видел. Молотилка, работающая от паровой машины, она называется — паровик. В воздухе золотая пыль. Потом я много раз рисовал молотилку, дым, пыль.

Меня ведут по деревянному перрону. Я упираюсь — не хочу уходить от станционного колокола.

Сижу рядом с дедом в длинном красном автомобиле с откинутым верхом. Впереди сидит шофер. Едем по городу, а я смотрю только на гудок, т.е. грушу. Дед говорит: «Еще погудишь, только после». Автомобиль останавливается, я слышу —«Вот и приехали» – и чувствую горькую обиду. Дед меня поднимает, сажает на переднее сиденье и говорит: «Вот теперь гуди сколько хочешь». Испытываю счастье.

писал с ошибками

[belkafoto.livejournal.com]

30 августа 1846 года в русском селе Клочки Купянского уезда Харьковской губернии у казенного крестьянина Трифона Горелова родился сын. Назвали его Петром. В 1861 году, когда Петру шел пятнадцатый год, его отдали в харьковский магазин «в мальчики».

О Петре Трифоновиче отзывались по-разному, но сходились в одном — незаурядный ум и сильный характер. Петр Трифонович скоро разбогател и приписался ко второй гильдии купеческого сословия. Подростком я спросил у его младшей дочери Гали:

— А почему не к первой?

— Чтобы платить меньший налог.

— А почему тогда не к третьей?

— Это было бы несолидно. Ни магазина, ни лавки Петр Трифонович никогда не имел. Играл на бирже, покупал и продавал большие по тому времени дома, покупал имения разорившихся дворян и продавал их целиком или по частям. Всегда ему принадлежали одно имение и один дом, которые он со временем продавал. Его большая по нынешним меркам семья летом жила в имении в Курской, Воронежской и снова Курской губернии, а зимой — в Харькове, в собственном доме, то на Николаевской площади, то на Мироносицкой улице, то на Нетеченской набережной.

Никакого образования Петр Трифонович не получил, писал с ошибками, говорил только по-русски, но правильно.

столько, сколько имел

[belkafoto.livejournal.com]

Подростком я жил с отцом, его сестрами, затем и бабушкой, а в новой семье матери только бывал и однажды от нее услышал, что состояние моего деда перед революцией составляло сорок миллионов золотом. Я ахнул и, конечно, сообщил об этом дома. Все засмеялись.

— А что тут смешного?

— Видишь ли, — ответил отец, — эта сумма, мягко выражаясь, сильно преувеличена.

— А сколько у него было? – Этого никто не знал. — А миллион был? Опять засмеялись.

— Если посчитать стоимость всего имущества, то, пожалуй, миллион мог быть, — сказал отец. — И то я в этом не уверен.

— Ну, а сколько?

Опять засмеялись, а отец нахмурился.

— Я же тебе сказал, что мы не знаем. Твой дед никогда не говорил о своем состоянии, а мы не спрашивали. Когда после революции его спрашивали — сколько он потерял, он отвечал: столько, сколько имел.

По-русски бабушка читала свободно

[belkafoto.livejournal.com]

Бабушка Ульяна Гавриловна родилась 6 июня 1855 года в слободе Двуречной Купянского уезда в семье крепостных крестьян — Гавриила Степановича и Надежды Константиновны Половченко. Бабушка – украинка, но в отдельных чертах ее лица и лиц ее двух младших дочек угадывались следы какого-то восточного происхождения. Всю жизнь она говорила на хорошем украинском языке, но вместо «кофе» произносила «кохве», и в то же время, что меня удивляло, вместо «хвiст» произносила «фiст». По-русски бабушка читала свободно, а говорить так и не научилась, и я однажды слышал, как она сказала:

— Та важко менi весь час згадувати як воно говориться.

украинский знали, но говорили по-русски

[belkafoto.livejournal.com]

У Петра Трифоновича и Ульяны Гавриловны было два сына и пять дочерей, но одна из них умерла в младенчестве. Семья была двуязычной: старшие дети говорили по-русски и по-украински, младшие — Нина и Галя – украинский знали, но говорили по-русски. Отец приучил меня обращаться к бабусе по-украински.

Мой отец, Григорий Петрович, третий ребенок и второй сын Гореловых, родился 29 октября 1886 года в воронежском имении родителей. Учился в Харьковском университете. В 1905 году возле университета при участии студентов шли баррикадные бои, он был закрыт, и Петр Трифонович отправил сына для продолжения образования за границу.

— А почему ты учился именно в Германии? — спросил я отца, будучи подростком.

— Потому что хорошо знал немецкий язык, французский — гораздо хуже. У нас в гимназии был очень хороший преподаватель немецкого.

— А почему в Берлинском, а не в каком-нибудь знаменитом университете?

— Не знаю как сейчас, а в то время Берлинский университет был не хуже других, и в нем хорошо были поставлены предметы, нужные для ведения сельского хозяйства.

У отца открылась язва желудка, он вернулся домой, долго болел, снова учился в Харьковском университете, а в 1912 году женился на Ксении Николаевне Кропилиной и оставил университет, как он думал, на короткое время.

так всю жизнь и пропрыгаешь

[belkafoto.livejournal.com]

Ксения Николаевна Кропилина родилась 10 июня 1892 года в семье священника. Она была второй из шести дочек. Единственный брат умер в гимназические годы. Окончив епархиальное училище, Ксения Николаевна год преподавала в церковно-приходской школе.

— А почему только год? — спросил я, будучи подростком.

— А! Эта работа не для меня. Я стремилась на сцену, но родители этому воспрепятствовали.

Мама рассказала мне, что с моим отцом встречалась у общих знакомых, ее завело, что он не обращает на нее внимания, и она решила, по ее выражению, вскружить ему голову. И вот, зимой с 11-го на 12-й год, когда они возвращались из театра, Григорий Петрович сделал ей предложение. Мама даже сказала, где это произошло: на углу Николаевской и Павловской, возле строившегося огромного, по тому времени, здания, которое после революции стало называться Дворцом труда. Мама ответила, что примет предложение, если на это согласятся его родители. Его и ее родители обменялись визитами, после чего Петр Трифонович не хотел и слышать о женитьбе сына на этой, как он сказал, вертихвостке из поповского курятника. Григорий Петрович готов был жениться и без согласия родителей, но Ксения Николаевна стояла на своем: только с их согласия. Так тянулось несколько месяцев, пока Ульяна Гавриловна не уговорила Петра Трифоновича дать согласие, и он с большой неохотой согласие дал. Свадьба состоялась осенью 12-го года в курском имении. Жили у его родителей на Мироносицкой улице, а на лето выезжали в имение. Оно было ближе к Харькову, чем к Курску.

Ксения Николаевна ко двору не пришлась, отзывалась о Петре Трифоновиче как о типичном купце-самодуре из пьес Островского и лет тринадцать спустя жаловалась мне:

— Вечно приставал, чтобы я чем-нибудь занялась. — И похоже его передразнивала: «А то все гости, танцы, пикники, так всю жизнь и пропрыгаешь». И это при его богатстве.

мама противилась: много ли он заработает?

[belkafoto.livejournal.com]

Я родился летом 13-го года. Ко мне были приставлены кормилица, няня и отдельная прачка. Во время болезни у моей постели дежурили бабуся или сиделка. Бабуся меня купала, укладывала спать, баюкала, рассказывала сказки.

Отец хотел отделиться и жить самостоятельно, мама противилась: много ли он заработает? В 14-м году отец нанялся на сахарный завод помощником агронома, договорился с Петром Трифоновичем о регулярной дотации, и тогда мама согласилась жить отдельно, но затем передумала и, забрав меня, уехала к своим родителям, а отец сам поехал на завод.

Вскоре началась война, отца забрали в армию. С незаконченным высшим образованием его могли направить на офицерские курсы, но он не любил военное дело и офицерскую касту и предпочел идти рядовым. Его, как хорошо грамотного, назначили полковым писарем. Отец был трижды ранен — два раза осколком и раз штыком. Раны не были опасными, лечили его в прифронтовых госпиталях, и за время пребывания в армии он ни разу не приезжал домой.

После мобилизации отца мама вернулась к Гореловым, и в 15-м году у нее родился сын. Звали его Женей.

[belkafoto.livejournal.com]

Маму видел мельком, бабусю — постоянно, и говорить начал по-украински. Но только стал говорить — появилась гувернантка-француженка. Рассказывали, что в раннем детстве я одинаково говорил на трех языках — украинском, русском и французском и, если сердился, то когда ко мне обращались на каком-либо из них, я отвечал на другом. Гувернантку не помню и французского не знаю. Много болел, только воспалением легких пять раз. Помню своего постоянного доктора старика Мицкевича.

[belkafoto.livejournal.com]

Во многих семьях хранят в памяти забавные случаи из жизни детворы. Кое-что рассказывали и обо мне.

Старшая сестра мамы Евгения Николаевна, впервые увидев меня, наклонилась надо мной и воскликнула:

— Ах, какой хорошенький!

А я пустил фонтан. Она отскочила и помчалась полоскать рот. Сидел на коленях у бабушки Кропилиной и, перебирая на блузе белые блестящие пуговички, сказал:

— У моєї баби ма гу.

«Гу» означало гудзикiв. Меня ищут не находят.

— Матерь Божия, царица небесная, где же он есть? А из-за кресла раздается:

— Матерь Божия, царица небесная, где же я есть? Болел, лежал, попросил яблоко.

— Попроси по-французски.

— Donner moi la pomme. Реву.

— Что случилось?

— Донэ муа ля пом упало.

Говорили, что я был очень спокойным ребенком — часами, никого не беспокоя, играл сам.

дико кричат друг на друга

[belkafoto.livejournal.com]

Лето 19-го года. Мама, Женя и я живем в Высоком поселке на даче у маминой тети — сестры ее отца. Тетя с мужем живут на даче круглый год. Запомнилось мало: молчаливый муж тети в черных очках и с палкой — полковник, потерявший зрение на фронте при газовой атаке; с Женей бегаем по саду; мама и кто-то из ее сестер идут с цветами на железную дорогу встречать белых; мама и ее тетя на веранде дико кричат друг на друга.

[belkafoto.livejournal.com]

Петр Трифонович иногда судился по своим делам, и однажды его адвокат — присяжный поверенный, какое-то дело Петра Трифоновича поручил молодому помощнику Сергею Сергеевичу Юровскому. Помощник побывал у Гореловых раз, другой, был приглашен к обеду, познакомился с их старшей дочерью Лизой и стал бывать у Гореловых уже не только по делам.

Елизавета Петровна родилась в июле 1882 года в Дубовке — воронежском имении, в то время принадлежавшем Горелову. Пройдет несколько лет с тех пор, как меня отвели к Юровским, я буду уже постоянно жить у них, и Лиза, вспоминая свое детство и свою юность, расскажет мне как ее сестренка Нина, увидев на столе новый блестящий самовар, поцеловала его и обожгла губы, как конюх в морозы спрашивал: «А сколько там градусей?», и другие подобные истории. И будет вспоминать подруг Клаву и Юлю. Клава училась с Лизой в одном классе частной гимназии, ее родители постоянно жили в деревне, а Клава каждый учебный год — в семье Гореловых. Она стала невестой Кости — старшего Лизиного брата, но Костя незадолго до свадьбы застрелился.

— А почему он застрелился?

— Этого никто не знает: он не оставил записки.

[belkafoto.livejournal.com]

Лиза рассказывала мне, что за ней и раньше ухаживали, некоторые молодые люди ей нравились, но не настолько, чтобы выходить замуж, ей делали предложения, она отказывала, родители не настаивали, а когда она хорошо познакомилась с Сергеем Сергеевичем, стала бояться, что он не понравится ее отцу, и отец воспротивится их браку. Но Юровский — единственный зять, который пришелся по душе Петру Трифоновичу. Я удивлялся — почему других зятьев, которые казались мне ярче и интереснее Юровского, мой дед не любил, и чем привлек его Юровский. Но вскоре догадался, чем он понравился, и это подтвердила Лиза: исключительным, пожалуй, даже уникальным трудолюбием. А трудолюбие у Гореловых было в чести и являлось одним из главных критериев при оценке человека. Теперь же я понимаю, что Сергей Сергеевич был не только трудолюбив, но и предприимчив, а это, конечно, импонировало Петру Трифоновичу. Юровский бывал в гостях, принимал гостей, любил интересную беседу, театр и цирк, был хорошим музыкантом, увлекался новинками техники, водил автомобиль, разбирался в моторе и мечтал о своей машине, но на все это у него оставалось мало времени. Он постоянно был поглощен каким-либо делом: или что-то мастерил своими руками, или что-то, как теперь говорят, организовывал. Все делал с увлечением и большим шумом, даже говорить не умел тихо. Это вызывало шутки и подтрунивание, но его это не трогало.

Юровский родился в июле 1878 года в Бахмуте, в семье обедневших дворян. Окончил с золотой медалью 1-ю харьковскую казенную гимназию и с отличием — юридический факультет Харьковского императорского университета. В старших классах гимназии и в студенческие годы зарабатывал репетиторством, но больше — тапером в частных домах: там не только платили, но еще и кормили. Занимался и музыкальной композицией. В доме Юровских я видел изданные ноты его произведений — романсы, этюды, вальсы и оперетту, когда-то поставленную в Харькове и других провинциальных городах. Приезжала в Харьков известная певица Липковская, а ее аккомпаниатор заболел. Ей предложили на выбор местных профессиональных пианистов и Юровского. Липковская его и выбрала. Сергей Сергеевич играл и на других инструментах и одно время участвовал в профессиональном квартете, дававшем концерты в читальной зале публичной библиотеки.

Поженившись, Юровские поселились на отдельной квартире, а, накопив денег, купили в районе Москалевки на тихой Сирохинской улице маленький домик из светло-зеленого кирпича.

[belkafoto.livejournal.com]

У Лизы были тяжелые роды, ребенок погиб, и она не могла больше иметь детей. В свое время, отбывая воинскую повинность, Сергей Сергеевич чем-то тяжело болел и получил, как тогда говорили, белый билет, но когда началась война, он пошел добровольцем, попал на турецкий фронт и в чине капитана командовал автомобильной ротой. Он иногда вспоминал это время, но вспоминал по-разному. Порой хмурился: «Страшная вещь — война». Порой улыбался: «Какой прекрасный край — Кавказ! Какая природа! Какие гостеприимные люди! Пожить бы там в мирное время».

Не помню, кто отвел меня к Юровским, а дорогу запомнил. Мало что помню и о жизни у них: прислугу Глашу, очень строгую, но я сразу почувствовал, что строгость ее — напускная, кошку в доме, собаку во дворе, помню, что Лиза называла меня Петушком, как Сережа играл на пианино, как я сидел на белом фаянсовом горшке, и мы с Сережей о чем-то оживленно разговаривали, еще помню дом и двор — вот, пожалуй, и все. Но на долгие годы сохранилось ощущение приятной, безмятежной обстановки.

А потом я вижу себя с мамой в извозчичьем экипаже, и мама говорит, что Женечка умер от скарлатины, и мы едем на его могилку. Я реву. Тогда я, конечно, не знал, что за все хорошее и радостное в жизни приходится расплачиваться.

[belkafoto.livejournal.com]

Улица называется Юрьевская. Длинный одноэтажный дом. Огромная терраса под крышей, выходящая в сад с высокой кирпичной оградой. На террасе много людей. Вдруг — грохот: слева от террасы рухнула ограда сада во всю ее длину. По этому происшествию и запомнил, что жил там с мамой у ее сестры Веры Кунцевич.

Вера моложе мамы на два года. Все пять сестер были красивыми, но каждая по-своему, и сходство между ними если и было, то не бросалось в глаза. Вера с детства отличалась трудолюбием, настойчивостью и самостоятельностью. В шесть лет из Основы, где они жили, шла до города, а дальше конкой ехала в школу. После епархиального училища поступила... Забыл, куда в то время она могла поступить: на медицинский факультет университета, женский медицинский институт или женские высшие медицинские курсы? Началась война, и Вера, оставив обучение, добровольно отправилась сестрой милосердия на фронт, там познакомилась с капитаном русской армии Алексеем Николаевичем Кунцевичем и в 17-м году вышла за него замуж. Его помню весьма смутно: высокий, стройный, плечистый и с усами, которые назывались английскими. О нем знаю: дворянин, потомок Суворова. У его родителей — имение в Екатеринославской губернии и два дома в Харькове. В 18-м году у Кунцевичей родился сын, назвали Колей. На Николаевской площади в магазине смотрю, как мама покупает цветы, чтобы поздравить Веру.

Был у них 21 ребенок, выжили трое

[belkafoto.livejournal.com]

Мама и я живем в семье ее отца — Николая Григорьевича Кропилина. Он — сын кантониста. Отслужив в армии положенный срок, мой прадед поселился на Холодной горе, имел колбасную мастерскую и, будучи православным, женился на украинке. Дети один за другим умирали, и родители принесли обет: жизнь первого выжившего ребенка посвятить Богу. Был у них 21 ребенок, выжили трое — сын и две дочки, старший из них — мой дед, и его отдали в духовную семинарию.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец Николай слыл либеральным священником. Глубоко веруя в Бога, неуклонно соблюдая посты и все другие предписания религии, он не предъявлял таких же требований к прихожанам и был терпим к инаковерующим и неверующим. Среди афоризмов, которые я от него слышал, был и такой: не то грех, что в уста, а то, что из уст. В доме, в котором он жил, отец Николай устроил воскресную школу для взрослых, библиотеку и самодеятельный театр, в котором ставили главным образом украинские классические пьесы. В этом доме скрывались революционеры, а во время погромов — евреи. Был случай, когда дом не мог вместить прятавшихся от погромов, и часть из них отец Николай запер в церкви. После революции 1905 года отец Николай и его друг — священник из другого пригородного села, одновременно в воскресной проповеди осудили смертные казни и отслужили панихиды по убиенным, и оба они на какой-то срок были сосланы в монастырь на покаяние.

[belkafoto.livejournal.com]

Старшая, Евгения Николаевна, вышла замуж за студента Владимира Дьякова из скромной интеллигентной семьи, жившей на Основе. Его взгляды оказались реакционными, поведение — вызывающим. Какая-то из моих теток рассказывала мне такой эпизод. Владимир подзывает извозчика:

— Извозчик, свободен?

— Свободен, барин. Куда прикажете?

— Да здравствует свобода!

— Фу, какая мерзость! — вырвалось у меня.

— Мерзость, конечно. Но все-таки остроумно. «Ну и дура» — подумал я. Было мне тогда лет 13—14. Отец Николай с трудом переносил рассуждения и выходки Владимира и однажды, оборвав его, потребовал, чтобы он, если хочет у них бывать, воздержался от высказывания своих взглядов. В революцию 1905 года Владимир застрелился. Евгения Николаевна вернулась к родителям.

и держали в тюрьме столько, сколько держалась власть.

[belkafoto.livejournal.com]

Петр Трифонович к потере состояния отнесся спокойно, говорил — к этому шло, уезжать не собирался, рассуждая так: дети — грамотные, на жизнь заработают и их, отца и мать, прокормят. Но с установлением Советской власти его сразу же арестовали и держали в тюрьме столько, сколько держалась власть.

Отец вернулся в конце 17-го года больным: язва желудка, воспаление легких и сильное нервное расстройство. Больным его и арестовали вместе с дедом. Отец был очень плох и в тюрьме вряд ли бы выжил, но после усиленных хлопот его перевели в больницу. Болел он долго, и были периоды, когда никто, кроме Ульяны Гавриловны, не надеялся на его выздоровление. Вышел отец из больницы в конце лета 19-го года, и потом сразу его мобилизовали в белую армию.

Арестовали и отца Николая. Некоторые из тех, кто видел, как его вели, сопровождали его, пытаясь за него заступиться, другие бросились хлопотать, а возле тюрьмы их ждала группа основянских рабочих, которая и добилась, чтобы отца Николая отпустили.

как тогда говорили — бежали

[belkafoto.livejournal.com]

При отступлении белых Гореловы и Кропилины на этот раз уехали, как тогда говорили — бежали. Лишь вышедшая замуж за Федю Майорова Нина Горелова осталась с ним в Харькове. Мама и я — на одном диване в купе мягкого вагона. Завидую деду Коле, который сидит в коридоре на скамеечке. На одной из остановок кто-то говорит: «Лозовая». Едем по Соборной — главной улице Новочеркасска, поворачиваем налево в Почтовый переулок, едем чуть вниз и останавливаемся возле длинного белого глинобитного дома. Потом мама, Катя и я живем в самом конце Соборной улицы, в кирпичном одноэтажном доме по правой ее стороне, а за домом — степь. Впервые в кинематографе. Нашумевшая, как тогда говорили, фильма с участием Мозжухина и Лысенко. Сидим в ложе. После каждой части — антракт, зажигают свет.

Мне неинтересно и скучно. Потом — комедия в двух частях «Волшебные перчатки» с участием Макса Линдера. Так хохотал, что мама все время пыталась меня останавливать. Сюжет и отдельные сцены могу рассказывать и сейчас. Знаю — мама болела тифом, и помню ее стриженую под машинку.

наступают красные. Очень интересно

[belkafoto.livejournal.com]

Зима. Один гуляю возле дома. Тепло и тихо. По синему небу очень быстро, без ветра несутся со степи через город белые облака. В степи видны вспышки огня и дыма, слышны выстрелы, свист снарядов и где-то в городе их разрывы. Знаю: наступают красные. Очень интересно и совсем не страшно. В сумерках один расхаживаю по комнате. Мама и Катя гадают у хозяйки дома Раисы Михайловны. Вдруг — страшный грохот, и я завопил. Прибежали мама и Катя. Оказывается — в дом попал снаряд.

[belkafoto.livejournal.com]

У Кропилиных жили все их дочки, с Верой маленький Коля и бонна, прибалтийская немка Юлия Карловна. Теперь понимаю, что в Сулине во главе этой большой семьи стояли отец Николай и Вера — всегда спокойная, рассудительная и занятая делами: завела корову, поросенка, кур, сама за ними ходила, сама доила корову. Позже, бывая с кем-то на базаре, подходил к лавке, в которой Вера торговала. Откуда-то знали, что ее муж на Кубани попал в плен, отправлен в Архангельск и погиб. В Сулине, но отдельно от нас, жила сестра погибшего Вериного мужа Екатерина Николаевна с сыном — моим сверстником и компаньоном в играх. Через городок протекала речка, на одном берегу которой был городской общедоступный парк, на другом, со стороны металлургического завода — заводской парк, закрытый для посторонних, и в нем несколько жилых домов для заводского персонала. Моя старшая тетка Женя вышла замуж за главного инженера этого завода. Василий Гаврилович Торонько — невысокий молчаливый человек, разведенный с первой женой, крестьянский сын, получивший образование в России и Бельгии. Раз я в отсутствие Торонько побывал у Жени и заметил насколько заводской парк красивее и ухоженней городского. А в квартире Торонько очень чисто, очень тихо, очень скучно, и привлекла мое внимание только кухонная плита, которая (с духовкой), как сказала Женя, работала на электричестве.

[belkafoto.livejournal.com]

Что делали мои младшие тетки — понятия не имею. К ним приезжали мужья, раз или два, вместе или порознь — не знаю. Юля с мужем уехала в Кривой Рог, потом вернулась. Впоследствии я узнал, что Вербицкий оказался наркоманом, и Юля от него сбежала. В 20-м году Вера, а вслед за ней Катя, родили. У обеих — дочки, и обе — Наташи. Чем-то тяжело и долго болел отец Николай. Мама ходила на службу — печатала на машинке.

В Сулин пришло три письма от моего отца, первое — из Турции, остальные — из Болгарии. Получение каждого письма, судя по общему возбуждению, было событием. Из их содержания знаю только одно: в Болгарии папа болел тифом и больным лежал в сарае.

По приезде меня определили на детскую площадку в городском саду. С начала учебного года пошел в первый приготовительный класс гимназии. Теперь я думаю — что значит первый? Были ли параллельные приготовительные классы или подготовка велась два года? Не уверен — были ли учебники, но что тетрадей не было — знаю хорошо: писал на чем приходилось, больше всего — на картонках от коробок, которые выпрашивал у мамы. Для тех детей, чьи родители хотели, чтобы их дети знали Закон божий, эти уроки вел мой дед. Класс всегда полон. Дед рассказывал ярко, интересно, и в классе стояла тишина. Содержание Ветхого и Нового завета запомнил на всю жизнь.

мама сошлась

[belkafoto.livejournal.com]

В Сулине мама сошлась с Александром Николаевичем Аржанковым. Очень высокий, стройный, античные черты лица, нос с небольшой горбинкой. Брюнет с голубыми глазами. Отец — донской казак, мать — армянка. Красавец. Без образования, когда говорит — мямлит и экает. Моложе мамы на четыре года. Чем занимается и почему не в армии — не знаю. По воскресеньям и праздникам поет в церковном хоре. Говорит — у него редкой красоты драматический тенор.

Аржанкова невзлюбил сразу и избегал его — не здоровался, не отвечал на вопросы, убегал, если он ко мне подходил. У мамы были и другие поклонники, но к ним я относился равнодушно. Один из них, мамин начальник, комиссар Воробьев, пьяный, в кожанке, галифе, сапогах и папахе, стрелял у нас в потолок. С ним мама ездила в Харьков и привезла оттуда в теплушке ковры и еще какие-то вещи.

Могу спать при большом шуме, но, сколько себя помню, шепот меня будит. Много лет спустя Вера объяснила мне, что это, наверное, атавизм: первобытные люди должны были опасаться ночных шорохов.

У нас с мамой отдельная комната. Несколько раз просыпался от шепота — мама сидит на подоконнике, за окном — Аржанков, или оба сидят на подоконнике, у мамы ноги опущены в комнату, у него — в палисадник. Раз проснулся — шепот доносится с маминой кровати. Вскочил, отпер дверь и с ревом выбежал в коридор. Конечно, в комнате никого не оказалось.

— Это ему приснилось, — говорит мама и тащит меня в комнату, а я изо всех сил упираюсь и кричу, что не пойду.

— Если и приснилось, — говорит Вера, — он слишком возбужден, и спать ему там сейчас не следует.

Сколько спал в комнате дедушки и бабушки — не помню, но храп деда меня не будил.

[belkafoto.livejournal.com]

Радостные события — поездки в Ростов к Гореловым и Юровским. Я уже знаю: после победы Красной армии Гореловы из Кисловодска, Юровские из Екатеринодара съехались в Ростове и живут вместе, Сергей Сергеевич освоил сапожное мастерство, и это дает средства для существования. Ездил в Ростов с мамой раза два или три. Не знаю, сколько времени теперь идет поезд из Сулина в Ростов, тогда шел шесть часов. В окне вагона — разлив Дона: вода — до горизонта, в воде — черные силуэты голых деревьев, одиноких и группами, и возле них стаи черных птиц.

Дом, в котором жили Гореловы и Юровские, если он сохранился, я бы нашел и сейчас. От вокзала выйти на главную улицу — Садовую, по ней — до старого собора, обогнуть его и от него вниз к Дону по Соборному переулку. Слева на углу Конкринской улицы — дом с цокольным этажом. Вход во двор с Конкринской улицы, вход в квартиру по ступенькам вниз. Темная передняя с кладовой против входа, дверь направо. Как ни странно, Соборный переулок, дом, двор и квартиру я помню лучше, чем площадь, дом, двор и квартиру в Сулине.

В первой комнате Сережа в фартуке на низкой табуретке. В фартуке и Петр Трифонович. Сережа кивает на него:

— Мой подмастерье.

— Теперь и я пролетарий – говорит мой дед.

Петр Трифонович помогает Сереже, ходит на базар за товаром для работы и за продуктами, Галя ходит на службу, бабуся и Лиза хозяйничают.

Дед со мной гуляет, катает на трамвае, я его тяну на Дон в надежде увидеть пароход. Дон пустынен — ни дымка, ни паруса, кое-где застыли лодки на веслах. Лиза, Сережа и я идем по Садовой, заходим в магазины, мне покупают какие-то вещи, угощают рахат-лукумом и другими лакомствами. С бабусей был в соборе. На Садовой, в первом этаже большого дома мама покупает билеты на обратный путь, и я удивляюсь, что билеты продают в городе.

На пароходе мы не катались.

[belkafoto.livejournal.com]

Иду с мамой к Дону. Но это — в другой приезд, летом. Вижу: у причала пароход, с трубой. Побежал и замер у сходней. Кто-то кладет руку мне на плечо. Высокий моряк в форме с якорями.

— Хочешь посмотреть пароход?

— Хочу. Подходит мама.

— Это ваш мальчик, мадам?

— Мой.

— Прошу вас на пароход, мальчику интересно его посмотреть. Разрешите представиться: капитан этой посудины... — он назвал себя.

Капитан поручил матросу показать мне пароход. Я постарался облазить его весь. Постоял на капитанском мостике, покрутил руль, позвонил в судовой колокол. Но на капитана был сердит за то, что он назвал пароход посудиной. Капитан проводил нас на берег, прощаясь, поцеловал маме руку и сказал:

— До завтра. По дороге домой мама говорит:

— Завтра мы с тобой на этом пароходе поплывем в Таганрог.

— Не хочу. Пароход я уже видел.

— Но ты же не видел моря.

— Все равно не хочу. Лучше тут поживу. Мама уговаривала меня и сердилась на мой отказ, но я затвердил одно:

— Все равно не хочу. Перед вечером вбегаю в дом и слышу голос Сережи:

— Но, Ксюша, если хочешь — поезжай сама... Разговор оборвался. На пароходе мы не катались.

[belkafoto.livejournal.com]

Поселились на Нетеченской набережной в доме Петра Трифоновича, в очень большой квартире — в ней живет сестра отца Николая. С Катей гуляю по городу, сидя рядом в трамвае, едем по Пушкинской. Катя крестится и говорит:

— Каплуновская церковь.

Каплун — это такой святой? — спрашиваю я, и не понимаю, почему кругом засмеялись, а Катя покраснела и молчит.

с живописным названием «Дурноляповка»

[belkafoto.livejournal.com]

В 1810 году в окраинном районе с живописным названием «Дурноляповка» (сейчас это район пересечения улиц Пушкинской и Манизера) епископ Слободско-Украинский и Харьковский Христофор Сулима освятил церковь Рождества Богородицы.

Периметр улиц Искусств, Багалея и Манизера тогда занимало кладбище. Церковь в народе называлась Каплуновской в честь одноименной иконы Божьей Матери, имела форму креста и выполняла функцию кладбищенской. В 1845 году Каплуновская церковь стала приходской и к ее приходу были причислены жители Журавлевки. После строительства на Журавлевке Петропавловской церкви, приход церкви Рождества Богородицы сильно уменьшился и храм постепенно ветшал.

[belkafoto.livejournal.com]

С мамой еду в дачном поезде. Мама говорит, что мой папа пропал без вести, а я не верю: не может мой папа пропасть, не может — и все! Я молчу. Посмотрел на маму, почувствовал, что она все равно будет говорить, что папа пропал. Ну, и пусть!.. А папа все равно не пропал. Мама говорит, что мы едем в детский дом. Я там буду жить, а она работать воспитательницей.

Дачный поселок. Ясная поляна спускается к станции Новая Бавария, наверху поселка виден детский дом. Он — в саду, рядом по улице — пустырь, за ним большой, огражденный, всегда безлюдный сквер, который называют парком. Выходить за пределы сада и парка нам запрещается. Мамы не вижу и никого о ней не спрашиваю. Мама появляется в воскресенье, ведет меня в сад, мы сидим в беседке. Мама говорит, что работает в другом детском доме. Я молчу. Мама говорит, что выходит замуж за Александра Николаевича. Я плачу и прошу ее не выходить замуж, повторяя:

— Не надо, не надо... Ну, не надо...

Мама говорит, что будет меня проведывать. Я молчу и плачу.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда по воскресеньям меня проведывала мама, я спрашивал ее о Гореловых и Юровских, она раньше отвечала, что в Харькове их нет, а потом сказала, что мне надо о них забыть и поменять фамилию. Придумала и новую — Марат. Я заплакал, а потом рассердился и закричал:

— Не буду менять фамилию!

— Тише, тише!

— Не буду менять фамилию ни на какую!

Тише, тише, не кричи. Не хочешь — не меняй, никто тебя не заставляет. Подрастешь — сам поймешь, что надо поменять. Я хотел еще раз крикнуть «Не поменяю», но ошибся и закричал:

— Не подрасту!

Мама засмеялась, я убежал и спрятался. Больше я о Гореловых и Юровских не спрашивал, а мама ни о них, ни о перемене фамилии не заговаривала.

Когда умер Ленин, нас повезли в Харьков. Сильный мороз, толпы, костры на площадях. Походили, замерзли и поехали домой.

[belkafoto.livejournal.com]

Грешно было бы жаловаться на условия жизни. И все равно хотелось убежать, иногда — очень хотелось. Из окон спальни видна Холодная гора с церковью на вершине. Представлял, как доберусь до Харькова. А дальше? К маме — и в мыслях не было: понимал, что там я чужой, лишний. Никогда не просил ее, чтобы она взяла меня к себе на день, и она об этом не заговаривала. К Кропилиным? Но мама привезла меня от них, и они — ничего... К Гореловым и Юровским? Но где они? Бежать в Ростов? Поймают и все равно отправят в детский дом. Оставались мечты перед сном, и все они начинались так: «Вот приедет папа...»

Знаю, что из детского дома меня забирала мама. Но как это было, как ехали в Харьков — ничего не помню. Вижу себя уже у Кропилиных и слышу разговор о том, что меня надо проводить на Сирохинскую. Горячо убеждаю, что провожать не надо, дорогу знаю и дойду сам.

Вера говорит бонне:

— Вы идете гулять с детьми, вот и проводите Петю — он дорогу знает.

Солнечно, тепло, на деревьях почки. Поворачиваем на Сирохинскую, увидел домик Юровских и побежал. Сзади что-то кричит бонна. Быстрей, быстрей. Открыл калитку, закрыл калитку. Пошел медленно-медленно. Со звонким лаем навстречу бежит собачонка, за ней появляются люди.

— А где папа?

— А папа скоро придет. Очнулся на чьей-то кровати — оказывается, я потерял сознание.

была объявлена амнистия эмигрантам,

[belkafoto.livejournal.com]

С Юровскими со дня их женитьбы жила мать Сергея Сергеевича Евгения Ираклиевна, но когда Юровские уехали из Харькова, она осталась. После декрета о возвращении владельцам национализированных домов в Харьков приехал Сергей Сергеевич. Дом ему вернули, но часть его была занята жильцами, и в распоряжении Юровских остались три комнаты, из них — две маленькие, и полутемная кухня-передняя с окном и дверью на застекленную веранду. Многоквартирные доходные дома не возвращали, и когда Сергей Сергеевич в конце 23-го года забрал Лизу и Гореловых, все они поселились на Сирохинской.

Сергей Сергеевич — старший сын, у него были два брата: средний — Михаил и младший – Алексей, оба, как и Сергей, юристы. Михаил с женой эмигрировал, Алексея зарубили махновцы. Мой отец, переезжая из Турции в Болгарию, на базаре в Стамбуле встретил Михаила Сергеевича, которого, найдя обеспеченного покровителя, оставила жена. Встретившись, они не расставались, вместе бедствовали, скитались, батрачили, а когда была объявлена амнистия эмигрантам, вместе вернулись. Отплыли из Болгарии в октябре 23-го года, а приехали в Харьков в марте 24-го. Рассказов о жизни на пароходе ни от отца, ни от других я не слышал, только раз, когда по радио раздалось пение «Интернационала», папа сказал, что каждое утро их выстраивали на палубе со словами команды: «Шапки долой!» и вслед — «Петь “Интернационал"».

пели неприличные частушки

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Сергеевич был юрисконсультом в Уполнаркомпочтеле и получал по тому времени большой оклад — 180 рублей. Галя работала статистиком в ЦСУ. Папа, бывший солдат Деникинской армии и белоэмигрант, да еще при массовой безработице, с трудом устроился сторожем, и я носил ему обед на Университетскую улицу в какой-то дом вблизи закрытого Покровского монастыря. Семья большая, денег не хватало, и на доме висела вывеска «Белье. Мережка». Заказов с улицы почти не было, шили белье для модного магазина Жака. Жака раз у нас видел — маленький, смуглый, вертлявый. Про магазин Жака в городе пели неприличные частушки.

за здорово живешь

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Сергеевич из магазинов на извозчике привозил «штуки» — рулоны материи и коробки с кружевами – и отвозил готовые изделия Жаку. Лиза кроила, шили на машинах, как у нас говорили — строчили, Лиза, Сережа, Галя и папа — кто не занят, тот и строчит. Швейные машины — ножные, одна — в столовой, вторая — «зигзаг» (говорили — прострочить на зигзагу) — в комнате Юровских.

Жили тесно. Из кухни-передней дверь вела в узкую проходную комнату. В ее дальней части за занавеской стояли кровати стариков Гореловых, а в ближней, проходной части, — кровать Гали. Дальше — относительно большая столовая с отгороженным ширмой углом Евгении Ираклиевны. За столовой — самая маленькая комната Лизы и Сережи. Папа спал на раскладушке в столовой. Где-то неподалеку жил Михаил Сергеевич. Первое время я ходил ночевать к Кропилиным. Деда Коля утром спрашивает меня:

— Так где ты живешь?

— На Сирохинской.

— Нет, ты здесь живешь.

— Нет, здесь я только ночую, а живу на Сирохинской.

— Ну что ты! Живут там, где ночуют. Значит, ты живешь у нас, а на Сирохинскую только ходишь.

— Нет! Я живу на Сирохинской, а к вам только хожу ночевать. Из другой комнаты раздается голос бабушки:

— Перестань дразнить мальчика! Ну что ты за человек! С наступлением лета папа и я устроились спать в сарае. У кроватей на земляном полу — деревянные решетчатые топчаны, как в душевых. Я помогал папе и Сереже проводить электричество из соседней летней кухни. Однажды я проснулся от яркого света и увидел людей в форме и Лизу — они ждали папу. Как только он пришел, его увели. В ту теплую летнюю ночь я сидел на скамье во дворе, прижавшись к Лизе, смотрел как через прозрачный слой облаков, похожих на раздерганную вату, быстро бежала луна, и дрожал. Прибежала наша собака и стала ласкаться. Потом Лиза увела меня в дом. Отца арестовывали три раза: два раза после убийств за границей наших полпредов, а третий раз — неизвестно почему, за здорово живешь, как говорил Сережа. Теперь уже не помню, сколько времени держали отца, отпускали без всяких последствий, но каждый раз он терял работу. У Кропилиных я больше не ночевал.

нелепая мамина фантазия

[belkafoto.livejournal.com]

Я был с папой в центре города, и мы увидели Петра Трифоновича, стоявшего на тротуаре, опершись сзади на палку, и смотревшего на строившийся многоэтажный дом на противоположной стороне. Папа взял меня за руку, мы свернули на другую улицу, я понял, что это тот самый дом, который, как говорила мама еще в Сулине, начинал строить мой дед и что, возможно, деду неприятно было бы знать, что его здесь видели. Значительно позднее, когда дом был выстроен, мама сказала мне, что по проекту наверху дома должна была стоять фигура Петра Трифоновича во весь рост. Я сообразил, что это всего лишь нелепая мамина фантазия и вряд ли мама решилась бы сказать об этом кому-либо из взрослых, знавших Петра Трифоновича. С этих пор я стал критически относиться к рассказам мамы, и это ее сообщение было первым из тех, которые, я считал, лучше не передавать дома.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после того, как мы увидели деда в городе, он слег и не поднимался. Приходили врачи, я бегал в аптеку. В конце июня 24-го года, не дожив немного до 78 лет, Петр Трифонович умер. Хоронили на основянском кладбище. Медленно двигалась похоронная процессия — белый катафалк, лошади, покрытые черной сеткой с черными кистями на головах, церковный притч в ризах. Пел хор. Прохожие снимали шапки и крестились. Когда проходили мимо Москалевской церкви, траурно звонили колокола.

[belkafoto.livejournal.com]

Михаил Сергеевич нашел более подходящую квартиру недалеко от нас и забрал к себе Евгению Ираклиевну. Но она, проводив сына на работу, приходила к нам на целый день, с бабусей ходила в церковь, с нами садилась за стол, во дворе вязала и, хотя была старше и дряхлее бабуси, часто помогала стряпать и убирать, а потом отдыхала на Лизиной кровати. С работы Михаил Сергеевич приходил к нам, мы все вместе обедали, и я заметил, что Михаил Сергеевич и папа очень дружны.

В воскресенье утром, только я проснулся, к нам в сарай пришла бабуся, села на папину кровать, они начали какой-то разговор, но бабуся его прервала:

— Мабуть Петрусю краще пiти погуляти.

— Нi, мамо, нехай слухає. Нехай знає, що таке життя. Тiльки ти, — продолжал он, обращаясь ко мне, — про що тут почуєш, нiкому не розказуй. Добре?

— Добре.

До этого, занятый своими мыслями, я не прислушивался к разговору, теперь же навострил уши. Разговор шел о том, что Евгения Ираклиевна перебралась к Мише из-за того, что здесь очень тесно и ей в столовой неудобно, а она привыкла жить с Сережей и Лизой, и надо бы нам, Гореловым, снять квартиру и жить отдельно. Но на что мы будем жить? Папа после ареста потерял место сторожа, теперь работает в какой-то артели инкассатором и получает больше, но все равно недостаточно для нас троих. Зарплаты Гали едва хватает на нее одну. Живя здесь, папа и Галя зарабатывают, помогая Юровским шить белье, денег не берут, и по папиным подсчетам он и я не сидим на шее у Юровских. Хорошо бы найти квартиру поближе, чтобы продолжать подрабатывать. Вдруг папа засмеялся.

— Да я поговорю с Мишей, может быть он согласится поменяться, это был бы самый простой выход из положения. Правда, вчетвером там будет чересчур тесно, может быть Гале лучше остаться здесь. Но сначала надо поговорить с Мишей.

Но в этот день Евгения Ираклиевна не пришла, Михаил Сергеевич сказал — приболела. Потом она разболелась, Лиза и Сережа ходили к ней дежурить, потом она умерла... И еще одна такая же похоронная процессия.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной Сережа нанял плотников, и они пристроили к дому большую крытую террасу, огражденную глухим барьером, поверх которого задергивали или открывали парусиновые шторы. Вход на террасу — со двора, из дома на нее смотрели два окна. На террасе, кроме большого стола и скамеек, поставили кровать для папы, а для меня — деревянный диван, в который я на день укладывал постель. С наступлением тепла папа и я ночевали на террасе — это у нас называлось переехать на дачу. Часть двора, на котором была терраса, плотники оградили штахетником с калиткой, и там папа развел сад, в котором постоянно возился. Деревья и кусты — декоративные. Глухие кирпичные стены и высокий деревянный забор, отделявшие сад от соседних дворов, не видны под густой вьющейся зеленью. Но очарование садика — в самых разных цветах, сплошь покрывавших его. От ранней весны до поздней осени всегда что-то цветет. Я помогал папе, и он научил меня делать прививки. У нас был куст, на котором цвели розы от белых до почти черных. В садике сделали стол со скамейками вокруг него, и это было любимым местом отдыха для всех, там летом и обедали. Мы с папой засадили деревьями и остальную часть двора.

обида, стыд и гнев

[belkafoto.livejournal.com]

Прошло несколько недель моей жизни на Сирохинской, когда я узнал, что должен по воскресеньям навещать маму, и в первое же воскресенье отправился к ней в сопровождении отца. Мы ехали дачным поездом, а куда и долго ли — не помню. Постоянно ли жили там Аржанковы или на лето снимали дачу — не знаю. Мы шли вверх гуськом по тротуару, выложенному из узких цементных плит, и поверх решетчатой ограды увидели Аржанковых, сидевших на веранде за едой. При виде нас они вскочили и скрылись в доме. Сложное чувство, в котором смешались обида, стыд и гнев, с такой силой овладело мною, что я ничего не видел, не слышал и изо всех сил старался не расплакаться — Ты что, не слышишь? Я говорю — пойди узнай: тебя привезут или за тобой приехать?

Ничего из этого посещения я не помню. Следующий раз, а как скоро это было, сказать не могу, я шел к маме один, на Основу, и нашел ее по адресу. Аржанковы снимали комнату у Дьяковых — родителей первого мужа старшей маминой сестры. Потом они перебрались в двухкомнатную квартиру с верандой в доме железнодорожного кондуктора, вблизи множества железнодорожных путей, на разных уровнях подходящих к Харькову и пересекающих друг друга на мостах и эстакадах. Когда на Основу проложили трамваи, недалеко от Аржанковых была последняя остановка, седьмая по счету от Сирохинской улицы. Пока строилась трамвайная линия, ходил пешком, в непогоду — по шпалам.

Аржанков работал бухгалтером на строительстве большого дома и брал частные уроки пения, мама занималась хозяйством. Время от времени у них появлялась домашняя работница, но долго не жила: мама с ними не ладила.

[belkafoto.livejournal.com]

Дома я никогда не слышал худого слова или иронии в адрес мамы. А мама постоянно поносила Гореловых. Лиза — самодур, как ее отец, Лиза и Сережа — два сапога пара, а Сережа еще и нахал. Клава слишком много о себе воображает. Нина — пустая бабенка. Галя — полное ничтожество. «Ну, а что такое твой папочка — ты и сам мог бы уже разобраться». Я попросил маму не ругать их, потому что я у них живу и всех их люблю. Мама стала кричать, что это они настраивают меня против нее, а я в ответ кричал: «Неправда! Неправда! Никогда не настраивают! Все равно неправда!» Вмешался Александр Николаевич:

— Ксюшенька, успокойся! Успокойся, милая! В твоем положении тебе вредно волноваться.

Пока они были заняты друг другом, я потихоньку ушел. В следующее воскресенье Лиза, напомнив, что пора уже идти, сказала:

— Почему тебе каждый раз надо напоминать? Это твой долг, и ты должен ходить к маме без напоминаний. Она же твоя мама и по тебе скучает.

— Она всех вас ругает.

— Ну, это не беда. Ты в одно ухо впускай, а в другое выпускай. А теперь ступай, ступай! Тебя мама ждет.

Но после случая, когда мы с мамой кричали друг на друга, мама перестала так грубо ругать Гореловых, только иногда вдруг промелькнет у нее какая-нибудь колкость в чей-либо адрес.

Мама ссорилась с хозяйкой дома, и они во дворе долго кричали друг на друга. Мама посвящала меня в эти дрязги, а мне было противно. Пришел к маме и на улице слышу, как мама и хозяйка кричат. Постоял-постоял и вернулся домой.

— Что так быстро? — спрашивает Галя.

— Там во дворе мама и хозяйка кричат друг на друга. Ждал, ждал, а они все кричат. Вот я и вернулся.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 25-го года у Аржанковых родился сын. Ему дали имя Алексен — сочетание Александра и Ксении. Однажды в тишине, когда был слышен только тихий голос мамы, баюкающий Алека, меня вдруг охватила обида, горечь, зависть — вот такая смесь. Я поскорее ушел и, считая эти чувства ненужными и нехорошими, стараясь от них отвлечься, заставил себя считать шпалы под трамвайными рельсами. С ростом малыша у меня родился и рос интерес к нему, потом у меня с ним возникла и крепла взаимная привязанность, и я уже ходил к маме без понукании. С Александром Николаевичем у нас, если можно так сказать, не было никаких отношений, а если пользоваться мальчишеской терминологией — мы не трогали друг друга. У Аржанковых я ничего не рассказывал о Гореловых, дома — об Аржанковых, а когда меня вдруг кто-нибудь спрашивал, старался говорить поменьше, покороче и посуше.

[belkafoto.livejournal.com]

В газетах часто встречались объявления о том, что такой-то по таким-то причинам отказывается от своего отца или такой-то, убедившись в том, что... и т.д., снимает с себя сан священника. Отец Николай служил в Благовещенском соборе, а в 25-м году, чтобы не портить карьеру дочкам и зятьям, стал работать бухгалтером в родильном доме, но осуществил это без какой-либо публикации, а чтобы не утратить сан священника, ежегодно в церкви Высокого поселка принимал участие в пасхальном богослужении. Отец Николай любил преферанс и, когда жил на Основе, его партнерами бывали профессиональные революционеры, скрывавшиеся у него в доме. Один из них — Канторович – теперь был наркомом здравоохранения, и мой дед каждую субботу ходил к нему играть в преферанс. Только этим обстоятельством я и могу объяснить, что священник, да еще не отказавшийся от сана, да еще при безработице смог получить работу.

[belkafoto.livejournal.com]

Клавдия Петровна Резникова была на полтора года младше папы. Она родилась 4 апреля 1878 года, училась на юридическом факультете Харьковского университета и увлекалась философией. Студенткой вышла замуж за Хрисанфа Хрисанфовича Резникова, помощника присяжного поверенного. Он был старше ее на 15 лет. Клава вышла замуж до женитьбы моего отца. Петр Трифонович согласия на ее замужество не дал, не хотел ее видеть, но назначил ей помощь в сто рублей ежемесячно и никому не запрещал с ней встречаться. Наверное, и я у них был, потому что запомнил дом, в котором они жили — на Скобелевской площади, трехэтажный, из красного кирпича, и откуда-то знал, что этот дом принадлежит известной в Харькове драматической артистке Любицкой.

В 15-м году у Резниковых родился сын, и Клава, окончив четыре курса, вышла из университета. Назвали Егором. Малыш называл себя Гориком, и это уменьшительное имя за ним осталось. Лиза рассказала мне: в 19-м году она с Сережей и Резниковы жили в Екатеринодаре, Горик заболел скарлатиной, Лиза его куда-то несла, он вырвался и говорит:

— Пусти меня, я — мурщина!

[belkafoto.livejournal.com]

Папа и его сестры утверждали, что из всех детей Гореловых Клава — самая умная, она унаследовала ум отца, но, в отличие от Петра Трифоновича, ее ум не был приспособлен для извлечения жизненных выгод. Когда я вырос, Клава порой удивляла меня пониманием сути происходящих событий, а иногда и предвидением — как они будут развиваться.

Хрисанф Хрисанфович поразил меня нервным тиком: глаза его непроизвольно и резко несколько раз подряд моргали. Он, как и Сережа, занимал должность юрисконсульта. Клава не работала. Они жили в очень большой комнате коммунальной квартиры — большом особняке на Каразинской улице. Комната была разделена на две шкафами: большую столовую и маленькую спальню, в которую шкафы были обращены тыльной стороной.

Двухлетняя разница в возрасте не мешала нам с Гориком сразу подружиться. Первое, что я запомнил из нашего общения: Горик у себя дома сидит на шкафу с куском картона в зубах, изображая ворону, а я внизу изображаю лису. Несколько раз меняемся ролями, и нам это нравится. Зимой мы все, кроме бабуси, у Резниковых.

[belkafoto.livejournal.com]

Было оживленно, нам с Гориком — очень весело, и мы так разбегались, что нас несколько раз останавливали. Вечером возвращались на извозчиках. Извозчик в Харькове назывался ванько, — наверное, это — украинский кличный (звательный) падеж от слова Ванька: «Гей, ванько!» Сани на тонких полозьях, мягкие сиденья для двоих и пол оббиты ковровой тканью, ноги можно укрыть полостью из такой же ткани, а то и овчины. Я ехал с Юровскими, за нами папа с Галей, потом — Майоровы. Ехали по главной улице — имени Карла Либкнехта, выехали на площадь Тевелева и увидели огромную толпу, слушающую громкоговоритель, установленный на здании ВУЦИК. Мы остановились. Четко доносилось каждое слово. Тогда я впервые услышал радио. В воскресенье поехал к Горику сам, вышел из трамвая на Бассейной улице, увидел идущего старика с седой бородой, узнал в нем похожего на свои портреты Петровского, остановился и уставился на него. Петровский взглянул на меня, улыбнулся и сказал:

— Чого очi витрiщив? Мабуть свого дiда нема...

Я стоял и смотрел. Петровский оглянулся, усмехнулся и пошел дальше.

Петровский

[belkafoto.livejournal.com]

Петровский, Адольф Маркович (1887—1937) — советский дипломат.
Петровский, Александр:

Петровский, Александр Алексеевич (род. 1989) — российский шоссейный и трековый велогонщик.
Петровский, Александр Валерианович[значимость?] (род. 1956) — российский юрист, заслуженный юрист РФ (1999).
Петровский, Александр Михайлович (1925—1993) — советский учёный.
Петровский, Александр Павлович (1906—1945) — 1-й секретарь Одесского подпольного обкома.
Петровский, Александр Феофилович (1851—1940) — епископ Русской Православной Церкви.

Петровский, Алексей:

Петровский, Алексей Алексеевич (1873—1942) — советский учёный в области радиотехники и электротехники.
Петровский, Алексей Николаевич (1889—1938) — председатель Исполкома Ленсовета, депутат Верховного Совета СССР 1 созыва.
Петровский, Алексей Сергеевич (1881—1958) — переводчик, музеевед, коллекционер.

Петровский, Андрей:

Петровский, Андрей Андреевич (1786—1867) — генерал-майор, директор Аракчеевского кадетского корпуса.
Петровский, Андрей Иванович (1867—1924) — донской литератор, адвокат, член Государственной думы второго созыва.
Петровский, Андрей Павлович (1869—1933) — российский советский драматический актёр, режиссёр, театральный педагог.
Петровский, Андрей Станиславович (1831—1882) — педагог, основатель первого провинциального естественно-научного общества в России и одного из первых провинциальных музеев.

Петровский, Артур Владимирович (1924—2006) — советский психолог.

Шаляпина за отказ вернуться в Советский Союз

[belkafoto.livejournal.com]

— Две комнаты и половину общей галереи, соединяющей обе квартиры, занимала Юлия Герасимовна с дочкой Зиной и вторым мужем Константином Константиновичем. Юлия Герасимовна — акушерка, и ходить ей на работу недалеко — в самый большой дом на нашей улице с вывеской: «Родильный дом им. 8-го марта». Константин Константинович, как тогда говорили, совслужащий. В близких отношениях наши семьи не были, заходили друг к другу по делу что-либо сообщить или занять недостающий компонент для борща, но, встречаясь на веранде или во дворе, разговаривали на самые разные темы, и Юлия Герасимовна часто рассказывала о враче Павле Павловиче, с которым она работала. Чувствовалось, что Юлия Герасимовна перед ним преклоняется и ей хочется поделиться своими чувствами.

Зина — моя ровесница, но у каждого из нас — свои дела, заботы, интересы и каждый живет своей жизнью. Когда же приезжал Горик, он втягивал Зину в наши игры. Тогда было много разговоров о том, что Шаляпина за отказ вернуться в Советский Союз лишили звания народного артиста. Мы гонялись за Зиной, загоняли ее в угол двора, спрашивали «Шляпин или Шаляпин?», отпускали только тогда, когда она отвечала «Шляпин» и снова за ней гонялись.

[belkafoto.livejournal.com]

Водопровода и канализации, как и в соседних домах, у нас не было. Сережа хотел провести хотя бы воду, но водопровод надо было тянуть на большое расстояние, и это было не по карману. До водоразборной колонки — полтора квартала, воду по дворам разносили водоносы. Уборная находилась в дальнем углу двора, и однажды Горик запер в ней вертушкой Сережу. Ему пришлось и постучать, и покричать, пока его выпустили. Ни до, ни после я не видел Сережу в таком гневе. Он кричал на Горика и прокричал, чтобы он больше к нам не приходил. Я был поражен поступком Горика, обижен за Сережу и... с трудом удерживал смех. Заметил, что и другие сдерживаются. Папа не удержался и захохотал. А смех у него громкий, рассыпчатый, такой, что и другие, даже не зная причины смеха, тоже смеялись. Захохотали все и... Сережа. Отсмеявшись, он вытер слезы и сказал Горику:

— Я, конечно, погорячился. Уж ты меня извини за мой неприличный крик, но, пожалуйста, никогда так не шути.

— И ты меня извини, пожалуйста, я не подумал, — ответил Горик. — Больше не буду.

[belkafoto.livejournal.com]

К особенностям и ритму жизни нашей семьи приспособился быстро. Работы хватало всем. Были и у меня и постоянные обязанности, и различные поручения. Нравились они мне или нет, но я старался выполнять их добросовестно.

Вставали рано, и первым моим делом было — куры. В кладовой брал меру проса или другого корма, отпирал курятник (он занимал часть сарая с отдельным ходом), насыпал корм, наливал воду, а для цыплят мелко нарезал крутые яйца. Меня смешило, что когда я выходил во двор, цыплята бегали за мной как за квочкой. Однажды был переполох: над двором кружил коршун.