К счастью, не было доступа к дневнику

[arbeka]

"Подозрения в подавляемой педофилии, из-за которой убеленный сединами Гюго благодарит небо за маленьких девочек, позже подкреплялись тем, что многие путали вымышленную Жанну из «Песен улиц и лесов» с внучкой Гюго (она родилась на четыре года позже, в 1869 году). «Взрыв легкомыслия, – писал в 1912 году А. Ф. Давидсон, – многим казался неприличным в пожилом шестидесятитрехлетнем человеке» {1167}. К счастью, у Давидсона не было доступа к дневнику, в котором Гюго расхваливает «очаровательную попку» своей четырехлетней внучки

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

" Из всех областей человеческого опыта, которые XIX век оптимистично подвергал «научному» анализу, только любовь оставалась сравнительно нетронутой: лишь с начала 1970-х годов начались систематические попытки исследовать массу озарений, сохранившихся в романтической беллетристике и народных песнях. В случае с Гюго особенно уместным кажется сравнение с наркозависимостью. Судя по «Песням», он часто зависел от психофизиологического воздействия влюбленности и удовлетворял ее малыми, но регулярными дозами. «Я отменяю один роман, начиная другой» {1170}. Беглые интрижки с горничными и деревенскими девушками выполняли именно такую функцию. Короткие «взлеты» именно такими и были: они позволяли ему испытать всю палитру чувств без тех неудобств, какие сопровождают длительный, «полноценный» роман.

Филомена toda

[belkafoto.livejournal.com]

Свидания с мертвыми совпадают с некоторыми довольно опрометчивыми поступками, возможно вызванными нежеланием спать в одиночестве. В начале февраля 1867 года Франсуа-Виктор написал из Брюсселя и сообщил об одной служанке: «Похоже, бедная Филомена… на пятом месяце беременности и не знает от кого». Гюго перенес эту фразу в свой дневник. Затем ответил на письмо: «Мне жаль бедную Филомену, но какого дьявола женщина ухитряется не знать?»

Если бы он пролистал назад дневник, возможно, он бы вспомнил ночь 5 августа 1866 года: «A las tres [в три часа ночи. – Г. Р.] Филомена toda». Или 27 августа: 5 франков Филомене «за штопку рукавов».

[belkafoto.livejournal.com]

Гюго стоял у железнодорожных путей на бельгийской границе. Поезд увозил гроб с телом его жены в сторону Парижа. Семнадцать лет назад он вышел на этой же станции в темноте, надвинув на глаза кепку. Став самым известным в мире диссидентом, он собирался вынырнуть из ночи ссылки и засиять на новом горизонте.

Гроб увезли слишком поздно, и Гюго не успел на обратный поезд. Ночевал он в доме своего поклонника в Кьеврене, подписал экземпляр «Отверженных», который нашел в спальне, и утренним поездом уехал в Брюссель, где, судя по дневнику, искал естественного утешения: «Луиза, Марэ, 27,5 франка».

[belkafoto.livejournal.com]

Была мягкая седовласая пожилая дама, которая наполовину заменила госпожу Гюго, хотя вопроса о вторичной женитьбе не возникало. После фиаско с Леони Биар Гюго считал брак своего рода узаконенной проституцией, профилактикой от любви {1201}. Его воззрения стали чисто теоретическими; судя по его дневнику, между 1860 и 1870 годами они с «Жужу» занимались любовью всего два раза. Сама Жюльетта подавляла всякое желание войти в святилище, у двери которого она, «как верный пес», просидела последние тридцать пять лет. Их роман стал самым длинным во всем XIX столетии.

[belkafoto.livejournal.com]

Он собирался женить Франсуа-Виктора на «восхитительной» леди Диане Боклерк, которая была частой гостьей в «Отвиль-Хаус». Ее «алой кровью» Гюго собирался стереть пятно позора от «никудышного английского солдатика» Адели. Брат леди Дианы был десятым герцогом Сент-Олбенс – «очень либеральный, почти республиканец», как уверял Гюго сына {1203}. Он не упомянул о том, что Уильям Амелиус Обри де Вер Боклерк был членом Жокей-клуба, другом принца Уэльского и владельцем угольной шахты в Ноттингемшире {1204}. Поскольку леди Диана проявляла признаки легкого слабоумия и, похоже, больше интересовалась Гюго, чем его сыном (по ее словам, она помнила, что «в прошлой жизни была его кошкой») {1205}, возможно, Франсуа-Виктор поступил мудро, отказавшись на ней жениться.

[belkafoto.livejournal.com]

Нерасшифрованные имена, которые встречаются в дневнике, можно разделить на две группы. Стихи из нового издания «Возмездия» зачитывали в театрах; на собранные деньги покупали пушки. В результате целая вереница молодых актрис приходила к Гюго, чтобы получить урок декламации или насладиться минутой близости с божеством. Другие имена свидетельствуют о том, что Гюго не разучился радоваться жизни. Несмотря на голод и инфляцию, два товара оставались дешевыми и всегда имелись в наличии: горчица и секс.

[belkafoto.livejournal.com]

За год до своего семидесятилетия Гюго в среднем имел одну интимную близость в день; за пять месяцев он сменил около сорока партнерш. Если Париж был женщиной, то Гюго был мужчиной. Весь город платил ему дань, от актрисы, называвшей себя «Козеттой», до учительницы, называвшей себя «Анжольрас» (молодой революционер из «Отверженных»). «Анжольрасом» была Луиза Мишель, впоследствии одна из самых неистовых анархисток Парижской коммуны, так называемая «Красная дева Монмартра».

[belkafoto.livejournal.com]

Из Парижа прибыла восемнадцатилетняя особа по имени Мари Мерсье {1302}. Ее гражданский муж во время Парижской коммуны был директором тюрьмы Мазас; затем его расстреляли как предателя. Гюго настоял, чтобы Алиса взяла Мари Мерсье в горничные, что она и сделала, на несколько недель. Гюго тоже склонен был предоставить убежище молодой и привлекательной женщине, но по-своему. Они ходили гулять в горы, и Гюго наблюдал за тем, как она купается обнаженная в реке Ур.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже гнетущее возвращение Адели принесло с собой солнечный лучик в образе мадам Баа, женщины, которая сопровождала ее в Европу. 23 февраля Гюго записал в дневнике по-испански: «Первая негритянка в моей жизни». За этой записью следуют новые иероглифы, но не из самых изобретательных: большая заглавная буква «О» напоминает черную дыру.

[belkafoto.livejournal.com]

Он писал «Девяносто третий год» (Quatrevingt-treize) {1326}, причем писал стоя, до тех пор, пока ему в ступню не вонзился шип, и необычно серьезно начал ухаживать за новой горничной Жюльетты, робкой двадцатитрехлетней Бланш.

[belkafoto.livejournal.com]

Новая горничная, Бланш, оказалась «образованной выше своего положения», по словам жены последнего секретаря Гюго, которая, судя по всему, была образована гораздо ниже своего положения {1343}. Официально считалось, что Бланш, потерявшую в детстве обоих родителей, взяли на воспитание друзья Жюльетты Ланвены. На самом деле она, скорее всего, была незаконнорожденной внучкой Ланвенов {1344}. Именно по паспорту Ланвена Гюго сумел в 1851 году бежать из Франции. Позаимствовав личность Ланвена, Гюго собирался занять у него и удочеренную девушку. «Подготовительная работа» (по выражению Гюго) началась в Рождество 1872 года. Бланш заранее предупреждали о повышенном дружелюбии Гюго, но, поскольку она знала несколько его стихотворений наизусть, похоже, он соблазнил ее заочно, как и большинство его знакомых женщин.

[belkafoto.livejournal.com]

Роман с Бланш отличается от остальных в двух важных отношениях. Во-первых, до нее Гюго почти всегда выказывал предпочтение, как он эвфемистически выражался, «первой встречной» {1345}. Случайная близость была удобна, возбуждала его любопытство с психологической и социологической точки зрения, а анонимность позволяла легче охватить суть той или иной особы: «Женщина заключена в тех женщинах». Бланш, напротив, стала объектом упорной, настойчивой страсти, первой страсти, направленной на конкретную личность со времен Леони Биар.

Во-вторых, Гюго явно встревожил разрушительный потенциал его вожделения. Его дневник раскрывает необычно острую заботу о своей главной любовнице.

[belkafoto.livejournal.com]

Хрупкое равновесие сохранялось до самого достижения его цели. Это произошло 1 апреля 1873 года. Гюго поспешил завершить преображение маленькой горничной {1346}:
Языки пламени дрожали на моих отвердевших губах;
Она приветствовала любовь и ее огонь,
Мечтала говорить «ты», пользовалась случаем,
Не отказывала, но и не уступала.
Ее сладкое подчинение было великодушным и безмятежным;
Она умела быть рабыней и оставаться королевой.

[belkafoto.livejournal.com]

Для большинства поэтов поколения Гюго секс знаменовал конец романтической любви. Для Гюго все происходило наоборот: оргазм был одним из прекраснейших проявлений Природы, подобный восходу солнца на утреннем небе, рождению Афродиты из морской пены, завершению стихотворения. Один из его тончайших сексуальных образов так и остался на страницах зашифрованного дневника: он был слишком прямым и точным на вкус его современников, но замечательно определяет весь процесс. Когда Бланш коснулась его пениса, он сказал ей: «Это лира». «Только поэты умеют на них играть»

[belkafoto.livejournal.com]

Через десять дней в Сент-Питер-Порт пришел пароход. Сошедшая с него молодая женщина направилась на снятую для нее квартиру. Бланш вернулась.

[belkafoto.livejournal.com]

У поездок в омнибусе имелся и серьезный недостаток: за ним оказалось очень легко проследить. Жюльетта наняла частного сыщика… Гроза разразилась 19 сентября: «Катастрофа. Письмо от Жюльетты. Ужасная тревога. Страшная ночь». Жюльетта исчезла, и впервые за много лет в записях Гюго можно мельком увидеть хрупкое, эфемерное создание, возникшее после того, как пропала угодливая улыбка «Жужу»: «Три дня тревоги… И горькая необходимость хранить все в тайне: я должен молчать и выглядеть как всегда… Тем временем умирают люди. В Париже холера… Я ищу ее повсюду. Жалею, что тоже не умер… Три ночи без сна, три дня почти без питья и еды. Лихорадка».

[belkafoto.livejournal.com]

улучшить свой стиль шифрования. «Олокин 83» значило «улица Николо, 38» наоборот, lenta vinea («гибкая лоза») – Ланвен, а «Аристот» с неодобрительной пометкой означали «менструацию» [61]: очевидно, заботиться об остальных мерах предосторожности предоставлялось женщине. Некоторые фразы на испанском остаются непонятными до сих пор, даже в переводе: A los dos lugares y yo también («В обоих местах, и я тоже»)

[belkafoto.livejournal.com]

В 1875 году она призналась своему врачу: «настоящим поводом» того, что она отложила свою поездку в Англию, был «страх, что у нее возникнут проблемы из-за Виктора Гюго». Запись в дневнике Гюго, после визита Сары Бернар, более красноречива: No será el chico heco (видимо, «Ребенка не будет»)