пространства стоячей воды

[arbeka]

((Несомненно, семейная жизнь господ литераторов является продолжением их творчества.))
..................

"Одной из ее самых страстных забот были расходы: «Виктор очень расстроится, если узнает, что деньги потрачены, ведь он почти не тратит ничего на себя, так ему не терпится сделать какие-то сбережения». Похоже, в «глазах, похожих на озера» заключены огромные пространства стоячей воды. Родной отец Адели считал, что дочь «выставляет себя в смешном виде» {469}; хотя принято было говорить о ее «испанском величии», многие считали ее просто дурой. Она скучала с умными гостями Гюго, если вмешивалась в разговоры, то всегда невпопад и сникала под грозным взглядом мужа. В июне 1830 года защитник либерального католицизма Монталембер провел вечер в салоне Гюго и был ошеломлен его «музой»: «Гюго был очень занимателен, очень оживлен и очень дружелюбен. Но его жена! О Боги! Какое разочарование! Неужели именно она вдохновила мужа и его друга Сент-Бева на такие восхитительные стихи? <…> Я, который был наполовину влюблен в нее, читая о ней в стихах моих любимых поэтов, просто оцепенел при виде ее грубой внешности, ее неприятного голоса, ее банальности»

Comments

Иногда он заговаривает о постели

[belkafoto.livejournal.com]

"Кажется странным, что женщина, которую любили два выдающихся поэта, равнодушно относилась к поэзии. Правда, пьесы мужа ей нравились – во всяком случае, ей нравились актерская игра и костюмы. Свою фантазию она берегла для практических дел.

Иногда они с Сент-Бевом встречались в кабриолетах с поднятой крышей и, задернув шторы, бесцельно катились по улицам. Иногда Адель подавала знак из окна, как любовница из пьесы своего мужа. С самим Гюго было легко иметь дело: «О том, чтобы он восстановил свои супружеские права, не может быть и речи; если я сошлюсь на нездоровье, он не станет настаивать…

Иногда он заговаривает о постели, но только потому, что хочет спать в комнате, где не так холодно… Я говорю ему, что ложусь спать в разное время, просыпаюсь от малейшего шороха и, проснувшись, уже не могу снова заснуть… Чтобы он ничего не заподозрил, я добра и внимательна.

У него плохое зрение. Я читаю ему и пишу для него. Я смотрю за ним, как сын смотрит за отцом. Кажется, он благодарен мне и добр ко мне. По-моему, это самый разумный способ действий, не так ли?»

самой страстной оказалась

[belkafoto.livejournal.com]

С тех пор дружба, еще какое-то время просуществовавшая за вежливым фасадом, постепенно сходила на нет. Единственными ее следами в семейной переписке можно считать ссылки Адели на «нездоровье» и расчетливые жалобы, что Гюго недостаточно ее любит. Патетическое письмо, написанное Гюго из загородного дома 17 июля 1831 года, показывает, что он еще пытался оживить прошлое: «Моя Адель, я без тебя – ничто… Эта постель, где ты могла быть (хотя больше не хочешь, противная девчонка!), эта комната, где я мог бы видеть твои платья, твои чулки, твои юбки, наброшенные на кресла рядом с моими, тот самый стол, за которым я пишу и куда ты могла бы подойти и перебить меня поцелуем; все так болезненно и мучительно. Прошлой ночью я не спал. Я думал о тебе, как будто мне снова было восемнадцать лет. Я мечтал о тебе так, будто еще не спал с тобой. Милый ангел!»

В ответе Адели самой страстной оказалась последняя строка: «Мы, возможно, увидимся завтра, милый друг».

[belkafoto.livejournal.com]

После смерти Леопольдины неофициальным женихом Адели считался Огюст Вакери. Его так удручала холодность невесты, что однажды он лягнул ее в зад и заметил, что он несчастнее, чем Пигмалион, которому «всего лишь надо было оживить статую» {1034}. Все это Адель записывала в дневник в своем бесстрастно-эротичном стиле. Ее чувства иногда прорывались – высокой температурой, бредом, запорами, гастроэнтеритом и, возможно, анорексией: Вакери жаловался, что руки у нее как «палки». Врач советовал Адели заняться бильярдом и преодолеть нелюбовь к курению мужчинами табака, «что вовсе не является неполезным для здоровья» {1035}.

Сорок лет назад ее мать, Адель Гюго, наблюдала за тем, как вянет Эжен под тенью ее мужа. В конце 1856 года она попросила у мужа разрешения увезти Адель в Лондон или даже в Париж: «Маленького сада и рукоделия недостаточно для счастья двадцатишестилетней девушки». Для Гюго такая поездка стала бы поражением, признаком того, что «островная империя» разрушается изнутри (в проправительственных газетах иногда появлялись сообщения о том, что членов семьи Гюго якобы видели в Париже). Так как Гюго считал разговоры публичными, даже если в доме не было гостей, Адель гнула свою линию по переписке: «Ты сказал сегодня утром за завтраком, что твоя дочь не любит никого, кроме себя. Я не стала спорить, потому что за столом сидели наши дети, а еще потому, что твое замечание было недобрым. Адель, не жалуясь и не прося благодарности, отдала тебе свою юность, а ты находишь ее себялюбивой… Возможно, она в самом деле холодновата и скованна внешне, но ведь она лишена эмоциональных радостей. Имеем ли мы право ждать, чтобы она была похожей на других молодых женщин?»

[belkafoto.livejournal.com]

Однако его самым большим вкладом в местную экономику стала плата за дополнительные услуги, которые ему оказывали многочисленные кухарки и горничные.

В 1954 году Анри Гильмену впервые удалось расшифровать зашифрованные записи в конторских книгах. Гюго писал их на смеси французского, английского, латыни и испанского (или французскими конструкциями, записанными на полузабытом испанском), сокращенные и дополненные каламбурами и головоломками. Так, запись «Вопрос delicate. Rinoceros» относится к служанке по имени Катерина. Плач распятого Христа «Eli Sabactani» – обозначение Элизы. Ссылки на «погреба», «овраги», «впадины» и «леса» сами себя объясняют; даже самым отпетым критикам-буквалистам стоит по-иному взглянуть на стихи Гюго о природе. Примечания вроде «клош 1 фр.» напоминают о символической сцене из «Собора Парижской Богоматери». Хотя записи о прочих расходах бывают пропущены, он тратил много денег на дорогие «зубные щетки», что, по мнению одного не в меру благоразумного редактора, не требует комментариев.

[belkafoto.livejournal.com]

Эти почти детские таинственные записи перемежаются обычными ежедневными расходами, самым частым из которых является sec[ours. – Г. Р.] (милостыня). Например: «9 октября 1856. Ребенку, который упал в грязь и плакал: 0,50». Или, чаще, французским ссыльным, попавшим в тяжелое положение. В 1856 году такие расходы составили 730 франков, что примерно равно 2200 фунтов в наши дни – гораздо больше того, что, как в целом считается, раздавал Гюго. Поэтому внимательный наблюдатель не удивится, заметив несколько небольших сумм, данных «pros.», хотя время от времени сокращение изменяется на «prost.», показывающее, что это не всегда сокращение слова «proscrits» («ссыльные»).

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо коротких встреч с уличными девушками или проститутками – иногда не с одной зараз, – Гюго поставил дело на широкую ногу на третьем этаже «Отвиль-Хаус», который, до 1862 года, состоял в основном из его спальни, запасной комнаты или комнаты для гостей («Плот „Медузы“»), узкой библиотеки с низким потолком и чердака, где жила прислуга. Иногда такое уютное расположение превращало его гнездо в своего рода постельный фарс: «10 августа 1860: С.-Л. [= горничная по имени Селина. – Г. Р.]. Положение. Уходит в одну дверь, а кто-то входит в другую» – правда, некоторые считают, что так Гюго обозначал необычные интимные отношения.

Судя по многочисленным записям Гюго в указанный период и очевидному отсутствию венерических заболеваний, он ограничивался прикосновениями и взглядами.

[belkafoto.livejournal.com]

Его тайные романы были не такими ужасными и их было не так много, как принято считать. В отличие от других интимных дневников, которые вели многие в его время, почти все его партнерши не анонимны. Все были бедны, и, как ни странно, многие, если верить записям, умерли или сошли с ума. Вот так «островной рай» Гернси! Некоторые из них очень привязались к Гюго. Одна швея по имени Мэри-Энн Грин на смертном одре просила, чтобы господин Гюго сам выбрал место для ее могилы, и угрожала вернуться и преследовать своего брата, если тот не выполнит ее просьбу {1046}. Записки, приложенные к деньгам – на уголь, одежду, еду, лекарства и содержание детей, – доказывают, что этим женщинам повезло больше, чем незамужним матерям из «Отверженных». Иногда Гюго даже называл их в честь персонажей в романе.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже Сент-Бев находился в интимных отношениях со своей кухаркой. Деятельность Гюго отличается от занятий его современников более количественно, чем по существу. Она свидетельствует о постоянном голоде Гюго к визуальной стимуляции, о его страстном наслаждении опасными тайнами, такими приятными в детстве. Возможно, в нем проснулся инстинкт коллекционера и нашла свое выражение любовь к составлению списков, очевидная также в его произведениях. К счастью, никто из его женщин не пытался его шантажировать.

[belkafoto.livejournal.com]

Современным читателям делается не по себе при мысли, что в старину принято было подкладывать юных девушек к дряхлым старикам. Гюго не разделял такого мнения, как, по его словам, и его врач – правда, доктор Корбен, судя по всему, считал, что мальчики не менее действенны, чем девочки

[belkafoto.livejournal.com]

Но хвастливые афоризмы и откровенное многословие книги под названием «Вильям Шекспир» (1864) особенно пикантны потому, что работа над «Шекспиром» совпала с началом мучительной катастрофы, с позором, отравившим последние годы жизни Гюго. О постигшей его катастрофе Гюго почти не говорил на публике.

Адели Второй исполнилось тридцать два года; судя по всему, ее «положили на полку». Гюго замечал в своем дневнике, что она отказала пяти женихам, в том числе неназванному «маркизу» и сицилийскому поэту Каннидзаро. 2 июня 1863 года Адель уехала к матери в Париж.

[belkafoto.livejournal.com]

2 июня 1863 года Адель уехала к матери в Париж.

Назад она не вернулась. Из Англии от нее пришло письмо, адресованное Франсуа-Виктору. Адель сообщала, что собирается замуж за лейтенанта Пинсона. Гюго был «поражен ее безразличием». Кроме того, он пришел в ужас, заподозрив, что его дочь навязывается мужчине, который ее отвергает. Гюго писал жене: «Боюсь, что в ней проявилась какая-то скрытая болезнь. Чем еще можно объяснить нелепое поведение Адели, ведь мы дали ей свое благословение и соглашались на все?», «Если, как я надеюсь, он человек порядочный, приданое готово». Вот вам и предположение, что Адель осталась старой девой, потому что Гюго из скупости отказывал ей в приданом! Однако труднее расстаться с версией, по которой Гюго считал младшую дочь каким-то образом связанной с Сент-Бевом.

[belkafoto.livejournal.com]

В июле его ждала еще более ужасная весть. Пришло письмо со штемпелем Нью-Йорка. Адель пересекла Атлантику на «Грейт Истерн» – том самом «Левиафане» из стихотворения отца, который переименовали и отремонтировали для прокладки трансатлантического кабеля. К тому времени, как письмо пришло на Гернси, Адель была уже в Галифаксе, в Новой Шотландии, куда перевели полк Пинсона. Гюго продолжал ежемесячно высылать ей пособие. В сентябре Адель объявила, что обвенчалась с Пинсоном, но через несколько дней, в письме своему поверенному, Франсуа-Виктору, она просила еще денег, объясняя, что хозяин дома вот-вот вышвырнет ее на улицу. Брак с Пинсоном оказался выдумкой.

[belkafoto.livejournal.com]

Гюго решил перехватить инициативу. 9 октября 1863 года он объявил о помолвке дочери в двух местных и нескольких общенациональных британских газетах. Он решил, что Пинсон, дабы избавиться от позора, поведет Адель к алтарю, не дав ей еще больше повредить имиджу семьи. «Ее музыку следует приглушить», – писал Гюго, в виде исключения метафорически. Объявление о помолвке – несомненно, самый удивительный текст из всех, что Гюго опубликовал, находясь в ссылке. Когда на карту поставлена семейная гордость, новый костюм демократа и пацифиста тут же отбрасывается в сторону и под ним обнаруживается дитя военного, приверженец «чести» и традиции: «Виконт и виконтесса Виктор Гюго объявляют о помолвке своей дочери с г-ном Альбертом Пенсоном [sic. – Г. Р.], английским офицером, отличившимся в Крымской войне».

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь поговорим о женихе. Адель слишком много болтает; он не говорит ничего. Он хранит молчание, изображает мертвого, не подает признаков жизни; он даже не соблаговолил послать записку отцу и матери. Никудышному английскому солдатику дарована великая честь – он входит в семью Виктора Гюго, а этот никудышный солдат, похоже, даже ничего не заметил» {1134}.

Неделю спустя в газетах сообщили о вымышленной свадьбе. Семья Пинсона опубликовала опровержение, а через четыре недели после этого Гюго записал в дневнике слова «Non est»: Адель не замужем и обесчещена.

[belkafoto.livejournal.com]

К концу 1863 года единственные надежные вести об Адели приходили только от ее домохозяев в Галифаксе {1135}. Увидев адрес Франсуа-Виктора на обратной стороне конверта и предположив, что он друг «мисс Лули», они написали ему от ее имени. Франсуа-Виктор вкратце изложил содержание письма. Адель почти ничего не ела. «Ее красивая одежда, говорят они, слишком легка для их сурового климата… Офицер, который должен был жениться на ней, приходил повидаться с ней всего два или три раза с тех пор, как она сняла у них комнату. Он уже несколько недель не возвращается». Послания от самой Адели тревожили своей странностью. В июне 1864 года она попросила пять тысяч франков. С помощью этих денег она собиралась каким-то образом загипнотизировать Пинсона и выйти за него замуж, пока тот будет в трансе.

[belkafoto.livejournal.com]

Адель словно повторяла эпизоды из семейной хроники, которые часто пересказывал Гюго, правда в очищенной форме: Софи Требюше отдается на милость грубоватого волокиты генерала Гюго с той же смесью беспомощности и несокрушимости; брат Эжен бежит в Блуа, чтобы выяснить, в самом ли деле отец женился вторично; Виктор Гюго отплывает в изгнание. В наши дни известно, что шизофрения передается по наследству. Известно также, что она расцветает в определенной семейной обстановке. По одной гипотезе, в некоторых семьях патология заложена изначально. Возможно, эта гипотеза находит свое подтверждение в семье Гюго, как и своеобразная точка зрения Р. Д. Лэнга, считающего, что шизофрения – вовсе не болезнь, а просто логический ответ на иррациональность мира. Как бы там ни было, апатия Адели, ее необщительность, холодность и странная одержимость – классические признаки.

[belkafoto.livejournal.com]

Оригинальные черновики показывают поздний расцвет интеллекта Адели, ее ироническое остроумие и стиль. Иногда она вспоминает о прошлом с высоты жизненного опыта; иногда пишет, как любит причесываться, а иногда окунает печенье в чай и забывает о нем {1199}. Пристальный взгляд способен обнаружить и влияние Сент-Бева, зато Жюльетта (которой Адель подарила экземпляр книги) там полностью отсутствует.

Ее последнее письмо к Виктору могла бы написать молодая девушка, дочь Пьера Фуше, которую выбрал для себя сын Софи Гюго: «Как только ты будешь моим, я прильну к тебе, не спрашивая твоего разрешения, я буду такой нежной и мягкой, что у тебя не хватит смелости меня бросить. Моя мечта – умереть в твоих объятиях».

[belkafoto.livejournal.com]

Через пять дней, когда депутаты собирались переезжать, Гюго ужинал в ресторане. Он рассчитывал уехать на следующий день. Официант попросил его выйти в фойе, где его ждал посыльный. Шарль Гюго ехал в экипаже в «Кафе де Бордо». Когда он прибыл, кучер открыл дверцу и увидел человека, лицо у которого как будто взорвалось: за инфарктом последовало обширное кровоизлияние, вызванное тучностью, чрезмерным потаканием своим привычкам и долгими зимними ночами, проведенными на парижских крепостных валах. 13 марта Шарль Гюго скончался. Ему было сорок четыре года.

[belkafoto.livejournal.com]

В Ливерпуле с американского лайнера сошли две пассажирки и сели на корабль, который 11 февраля 1872 года пришел в порт Сен-Назер. На следующий день женщины приехали на улицу Риволи, где жил врач Гюго. Франсуа-Виктор вышел обнять сестру и увидел бесстрастную темноволосую женщину, за которой присматривала бодрая уроженка Барбадоса. Адель Гюго исполнилось сорок один год. Брата она не узнала.

[belkafoto.livejournal.com]

Полвека назад в такую же бездонную яму угодил Эжен, хотя болезнь Адели (если у них была одна и та же болезнь), похоже, проявлялась в более слабой форме. Целыми днями она спорила с голосом, звучавшим у нее в голове, бренчала на пианино, исписывала страницу за страницей, но отказывалась показывать кому-либо свои записи. Дочь Виктора Гюго пережила большое приключение, но рассказать ей было нечего.

[belkafoto.livejournal.com]

Бессвязное волнение – все, что осталось от женщины, которая, за год до своего «побега» в 1863 году, написала в своем дневнике два абзаца, ставшие бы прекрасным началом романа:

«Было бы потрясающе, если бы молодая женщина, которая настолько порабощена, что не может даже выйти и купить бумаги, пошла к морю и отплыла из Старого Света в Новый, чтобы очутиться со своим любимым. Так я и поступлю.

Было бы потрясающе, если бы молодая женщина, чьи средства к существованию составляет лишь корка хлеба, которую соблаговолит дать ей отец, имела в своем владении через четыре года деньги [буквально – «золото». – Г. Р.], заработанные честным трудом, собственные деньги. Так я и поступлю»

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме того, он усилил хватку и дома. Молодая вдова Шарля поняла, что и ее дети, и ее тело стали объектом притязаний деда. Жорж и Жанна росли в высшей степени странном окружении; они стали пешками в борьбе двух сторон. Самые мелкие драмы, как всегда, задокументированы подробнее всего, но одна заметка в дневнике Гюго довольно точно описывает их отношения: «Я за то, чтобы малышку Жанну отлучили от груди. Мне кажется, что ее кормилица измучена. Алиса притворяется, будто ничего не замечает. Доктор согласен со мной. Жанну немедленно отлучат от груди»

[belkafoto.livejournal.com]

Через два месяца, пока Гюго гулял по острову вместе со своим «ангелом», Жюльетта рылась в его архиве. Она первая попыталась расшифровать его дневник. В результате 1 июля Бланш уехала с Гернси и вернулась в Париж. Гюго и Жюльетта помирились, и единственным признаком сожаления в дневнике Гюго стала короткая запись на ломаном испанском: «A las 11, se ha disparacido el vapor» {1349}. Он стоял у окна, как Жильят в «Тружениках моря», и смотрел, как пароход увозит Бланш к горизонту.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец пришел ответ из Брюсселя. Жюльетта там и отказывается вернуться. Гюго написал ей, и она вернулась 26 сентября вечерним поездом: «Счастье, граничащее с отчаянием. Я угостил ее ужином в ресторане на углу. Потом мы взяли экипаж и в полночь легли спать».

«Ужасная неделя» кончилась. Он поклялся «жизнью своего умирающего сына», что больше не увидит Бланш. Его хватило почти на два дня.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы покидаем дом, Боше говорит: „Это настоящий тигр! Он вернулся только потому, что я позвал его. Меньше всего он сейчас думает о сыне! Он спит с квартирной хозяйкой, а также с высокой молодой женщиной, которая ласкает его…“»

[belkafoto.livejournal.com]

мирить Бланш и Ланвенов – те пришли в ужас, узнав, что их воспитанница стала любовницей поэта. Кроме того, он должен был помогать растить внуков и Третью республику, а также заботиться о Жюльетте. К последней задаче он приступил с легким сердцем человека, который любит старые сказки: «Я забочусь о моей бедной страдалице, натирая ей бедра хлопковым семенем. Я видел ее почти обнаженной, чего не было уже очень давно. У нее по-прежнему превосходное тело»

[belkafoto.livejournal.com]

Гюго принимал гостей, сидя на зеленом диванчике. Наискосок от него сидела Жюльетта; она вела беседу, отклоняла реплики, противоречившие натуре Гюго, приводя уместную цитату из сочинений мастера. Она как будто продолжала праздновать расцвет их любви: несмотря на свои шестьдесят восемь лет, по-прежнему носила шелковые платья в стиле раннего романтизма со смелыми декольте, кружевными рюшами и широкими рукавами-пагода. Вкусы Гюго применительно к женской одежде были хорошо известны; на улице Клиши можно было увидеть больше обнаженных грудей, чем где-либо еще в Париже. Дам, которые по глупости надевали перчатки, он звонко чмокал в запястье, символизируя процесс раздевания.

[belkafoto.livejournal.com]

Всякий раз, как происходило что-то необычное, об этом сообщали газеты по всему миру, особенно если это сочеталось с тем, что Гюго в тот момент представлял. Однажды, когда за столом насчитали тринадцать гостей (явно не по оплошности Жюльетты), для ровного счета пригласили кучера. Перемены в обществе придали происшествию двусмысленный оттенок; в то же время история призвана была пробудить в читателях теплое чувство – великий человек снисходит до того, чтобы накормить скромного ремесленника. Правда, конец истории обычно опускают. Кучер по фамилии Моор перешагнул границы своей роли: его стошнило на ковер

[belkafoto.livejournal.com]

В дневнике отражен внезапный приступ целомудрия, который продолжался несколько дней. Но он по-прежнему ездил по Парижу на империале омнибуса и посещал театры, в которых ставили его пьесы.

[belkafoto.livejournal.com]

То была длинная речь, которая, по подсчетам Гюго, равнялась троекратному занятию любовью.

Последующие дни стали беспрецедентным пиром секса с Бланш: 22, 23, 25, 26 и 27 июня. 25 июня он произнес еще одну длинную речь. 26-го написал еще одно стихотворение

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя от него скрывали правду, его организм все выдал. Ему казалось, будто в него ударила молния; он высох, как старое дерево. Внутри росло ужасающее чувство пустоты. Слухи о том, что Гюго утешался с Бланш на следующее утро после удара, – откровенная ложь {1398}. Его «лира» бездействовала.