чтобы лишить Советский Союз

[arbeka]

чтобы лишить Советский Союз рабочей силы

"Старший фельдфебель Андерль, пожилой человек, которому было поручено отвечать за дезинфекцию, оказался совершенно непригодным для этой работы. Думая о хлебе, он забывал обо всем на свете.
Когда я почувствовал, что у меня поднимается температура, я попросил его прокалить мою последнюю рубашку и шерстяной свитер. Вскоре Андерль пришел ко мне и сказал, что мои вещи сгорели. Я спросил, осталось ли от них хоть что-нибудь. Он сказал, что остатки закопал. На самом деле он обменял рубашку и свитер на хлеб. Он не мог терпеть чувство голода. Летом он умер.

Мы заметили, что у больных и умирающих все чаще отнимали обручальные кольца. Но мое кольцо пока было при мне. Оно было сделано из кольца моего покойного отца, так же как и кольцо моей жены. Я не хотел, чтобы чужой человек завладел этой семейной реликвией. Я расплавил кольцо на огне, превратив его в маленький золотой шарик, и спрятал. Никто не смог у меня его украсть."
..........................
"Подступиться к коменданту было невозможно. Но, вероятно, русские и сами были не в состоянии обеспечить в нужных количествах поставку продовольствия, белья, свежего воздуха, света и тепла. Вывезти раненых означало обречь их на верную смерть в зимней заснеженной степи. Вероятно, все это и вынуждало Шмидена к бездействию. Однако русские очень скоро пришли к выводу, что это бездействие — следствие враждебности или даже осознанного намерения уморить раненых и больных, чтобы лишить Советский Союз рабочей силы и тем самым причинить ему ущерб. Долгое время мы даже не подозревали, что русские действительно так считали. Мы понимали только, что русские всерьез думали, будто мы намеренно и сознательно обрекали наших товарищей на смерть, и открыто обвиняли нас в этом. Они не понимали, что невыносимые условия были следствием невыносимых трудностей и полного развала и упадка. Русские подозревали нас в злом умысле и неумении работать. Только после того, как мы научились внятно разговаривать с русскими, наша врачебная работа стала мало-помалу налаживаться. С этого момента мы поняли, что можем рассчитывать на помощь русских, а они, в свою очередь, поняли, что могут рассчитывать на наше безусловное сотрудничество. Но до этого нам предстояло пройти долгий и мучительный путь."

Comments

Он сразу все понял.

[belkafoto.livejournal.com]

"Однажды вечером пришел русский часовой и сказал, чтобы доктор Шмиден через пять минут явился к коменданту. Доктор Шмиден оделся и застегнул ранец. Часовой торопил. На мужественном лице врача не было и следа тревоги. Живые карие глаза излучали глубоко человечное тепло. Мы окружили доктора Шмидена. Он пожал нам руки и ушел.

Должность начальника госпиталя занял доктор Лейтнер. Постепенно все успокоились. Было заметно, что переводчик Шлёссер очень неловко чувствует себя среди нас. Мы становились все более немногословными.

Я поднялся наверх, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Правда, я уже чувствовал какую-то слабость и вялость. Я стоял на краю площадки, когда меня кто-то окликнул снизу, из балки. Я посмотрел и увидел говорившего по-немецки адъютанта генерала-хирурга. Он обратился ко мне: «Скажите коменданту, чтобы он спускался к нам». Я подошел к часовому и на ломаном русском языке передал то, что сказал мне адъютант. Вскоре появился комендант. Он сразу все понял. Он взял с собой свой маленький рюкзак и спустился в балку, к адъютанту. Больше мы его не видели.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы сделали противотифозные прививки всем, кто контактировал с больными, — кроме тех, у кого были больны соседи по нарам. Я тоже сделал себе прививку — уже пятую по счету.

Через несколько дней я снова вышел наверх, на свет божий. Возле полевых кухонь солдаты кололи дрова. Мне стало интересно, гожусь ли я еще на что-нибудь, и я вызвался им помочь. Немного поработав, я почувствовал сильный озноб и вернулся в бункер. В тот вечер у меня появилось жжение в области грудины, одышка и зуд всего тела. Я подумал, что это крапивница — реакция на прививку. Потом у меня стала повышаться температура. Это было благословение свыше — с меня сбежали все вши. Мне вспомнилась давняя беседа с профессором Дормансом. По его мнению, было опасно делать прививку во время инкубационного периода. В доказательство он показал мне список из пятидесяти привитых больных. Умер только один — врач, сделавший себе прививку во время инкубационного периода.

[belkafoto.livejournal.com]

Начался понос. При каждой необходимости облегчиться мы испытывали непреодолимый страх. По ночам в бункере было абсолютно темно. Я ориентировался по ногам спящих слева и по стулу с умывальным тазом справа. Потом, хватаясь за столы, я проходил по проложенному между ними деревянному настилу в галерею, где, натыкаясь на обмороженные ступни лежавших на полу людей, то и дело слышал злобные крики. Держась за стены галереи, я на ощупь продвигался к выходу. Метров через пятьдесят я утыкался в кирпичную стену, разделявшую галерею на секции. За стенкой стояла параша. Вонь работала лучше любого опознавательного знака. Параша была очень большая и почти всегда полная до краев. Иногда все это напоминало мне описание ада у Ганса Сакса: «Внутри стояло ведро с испражнениями, вонявшими, как дохлый пес». После того, как я вставал с параши, чувствуя, как меня отпускают спазмы в животе, начинался страшно утомительный путь назад.

[belkafoto.livejournal.com]

На меня снизошел полный покой. Я был готов к смерти, как человек, выполнивший свой долг и вынесший выпавшие на его долю страдания.

Думаю, что таковы же были последние мысли тех, кто уже не мог говорить. Поэтому я пишу все это и от их имени. Душа человека, принесшего жертву, не ведает отчаяния. Пусть матери, ищущие утешения, подумают об этом.

Я не помню, как все это закончилось.

Однажды я брел по темным галереям. Когда? Зачем? Куда? Вдруг я увидел впереди какой-то силуэт. Его вид произвел во мне такое потрясение, какого я не испытывал никогда в жизни. Меня охватили благоговение и страх, и одновременно заполнило чувство сладостного счастья. Я затаил дыхание, мне показалось, что я умираю. Широко раскрыв глаза, я попытался разглядеть высившуюся передо мной фигуру. Казалось, тело мое стало невесомым.

Все, что я сейчас пишу, — истинная правда.

Эта фигура был свет. Белый свет ясного дня, бивший сверху во тьму нашего бункера. Свет стоял передо мной живой. Как ангел в сияющих одеждах.

[belkafoto.livejournal.com]

У нас уже давно был новый комендант. Он показался нам приличным человеком. Это был украинец из Харькова. Говорили, что его жена и ребенок погибли в первый день войны во время налета немецкой авиации на город.

Однажды утром он вызвал нас к себе. За исключением доктора Маркштейна, который был не в состоянии встать, мы оделись и, задыхаясь, поднялись по лестнице наверх. Мы с трудом построились у входа в гараж. Шинели и брюки висели на нас, как черные тряпки, сапоги были серыми от пыли, а фуражки свободно болтались на запавших висках. Мы стояли, ссутулив плечи. Я пришел в ужас, увидев при дневном свете зеленовато-бледные лица коллег, их заострившиеся черты и водянистые мешки под глазами. Губы у всех были бледные, взгляд блуждал. В широкую щель между воротником и шеей выступали тонкие шнурки — все, что осталось от моих шейных мышц. На кончике носа постоянно повисала капля, которую я едва успевал смахивать. Мне было трудно прямо держать голову. Доктор Лейтнер сказал мне: «Вы стали похожи на старика, на глубокого старика».

Вышел комитант. Он собрался было приветствовать нас, но, когда взглянул на нас, его добродушное лицо стало серьезным и печальным. Он молча покачал головой. Через переводчика он сказал, что скоро нас переведут в другое место, где нам будет лучше. С этими словами он, не прощаясь, ушел.

[belkafoto.livejournal.com]

Высшее советское руководство в конце концов заметило, что сталинградские пленные вымирают. Возник гигантский очаг инфекции. Это лишало Советский Союз ценной рабочей силы. Это была тяжелая моральная ответственность и угроза возвращающемуся в город гражданскому населению. По мере того, как пленных увозили на восток, болезнь, вместе с ними, распространялась в глубь страны. В тысячах километров к северу от Сталинграда русские сестры и врачи заражались тифом от пленных немцев. Многие из этих сестер и врачей умерли или получили тяжелые осложнения на сердце. Они жертвовали жизнью, спасая своих врагов.

В борьбе с тифом советский народ имел больший опыт, чем любой другой парод мира. Во время гражданской войны и военной интервенции, последовавших за революцией 1917 года, от тифа умерли миллионы людей. Главные артерии войны стали путями распространения заразы. Болезнь захлестнула Украину, Крым и Сибирь. На эпидемиологических картах, где уровень заболеваемости отмечали оттенками серого цвета, эти районы выглядели почти черными. Само существование Красной армии и самого Советского государства было поставлено под угрозу эпидемией тифа.

[belkafoto.livejournal.com]

С другой стороны, мы изо всех сил пытались понять русских. У нас было множество вопросов, на которые мы не находили ответов. Хотели ли они нас уничтожить? На это указывали голодный паек и изъятия одеял и одежды умерших, которые были нужны другим нашим пациентам. Но против этого говорил тот факт, что в конце концов русские приняли решительные меры к ликвидации эпидемии. Каждого больного надо было мыть и освобождать от вшей каждую неделю или две. Каждый врач должен был старательно лечить своих пациентов. Русские требовали от нас «решительной борьбы» с тифом и с высокой смертностью; результата мы должны были добиться в кратчайшие сроки. Хотели ли русские нас убить или оставить в живых? Каждый раз, стоило нам утвердиться на какой-то одной точке зрения, как происходило событие, заставлявшее нас убеждаться в правильности противоположной точки зрения.

Нам и русским врачам было нелегко понять друг друга. Но успех наших трудов и жизнь наших товарищей всецело зависели от взаимопонимания с русскими.

метко стрелял по кирпичам

[belkafoto.livejournal.com]

Комендант Блинков был армянин и прирожденный администратор. Он гораздо больше понимал в доходных делах, чем в медицине. С нами он обращался в полном соответствии с принципом, о котором неоднократно напоминал громовым голосом: «В Советском Союзе приказ — это закон!», и требовал, чтобы приказы исполнялись быстро и неукоснительно. Столкнувшись с самой ничтожной провинностью, он рычал: «Какая наглость!» В случаях более серьезных нарушений он кричал: «Я тебя расстреляю!» При этом он обязательно уточнял, когда и где это произойдет. Надо сказать, что он так никого и не расстрелял, хотя был отменным стрелком и метко стрелял по кирпичам в стене и сбивал пролетавших вдалеке ворон.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды после обеда к нам в подвал спустились русские часовые и приказали освободить помещение. Мы уже знали, что они будут снова искать оружие. Приблизительно час мы ждали в сенях, дрожа от холода. Когда, наконец, русские ушли, и нам разрешили вернуться в помещение, мы обнаружили, что содержимое наших вещевых мешков вытряхнуто на пол. Исчезли все металлические и блестящие предметы, а также мыло и некоторые книги. Я недосчитался своего «Фауста». Мы часто читали отрывки из поэмы даже в бункере Тимошенко. Книжка была напечатана на тонкой бумаге, и русские решили использовать ее для скручивания своих самодельных сигарет с махоркой (дешевым и грубым русским табаком), и вскоре мой «Фауст» синим дымом поднялся к небесам.

[belkafoto.livejournal.com]

К комнате, в которой сидели мы, примыкала еще одна, меньших размеров. Там комиссар и переводчица допрашивали отобранных на транспорт офицеров. Наконец настала и моя очередь. После обычных вопросов и ответов, комиссар принялся расспрашивать меня о тифе. Я сказал ему, что мы привиты. Комиссар поинтересовался, как делают прививку. Я объяснил, что для этого берут внутренности вшей, толкут их и впрыскивают под кожу. Комиссар рассмеялся и спросил, почему мы не вводим противотифозную сыворотку в клизме. Он даже сделал соответствующий жест рукой, а переводчица, покраснев, неохотно перевела вопрос комиссара. Потом он спросил, болел ли я сам тифом. Я ответил, что болел и что им переболели почти все, а те, кто не болел, неминуемо заболеют. Комиссар закончил разговор, как обычно: «Можете идти». В голосе его не было уже прежней бодрости.

На улице я пробыл недолго. Нам было приказано вернуться в подвал. Комиссар и переводчица почти в панике бежали назад в Бекетовку на своем грузовике.

[belkafoto.livejournal.com]

Всего через несколько дней пришел приказ об эвакуации госпиталей номер 2а и 2б и о переводе больных в госпиталь номер 6. С утра до позднего вечера русские считали, пересчитывали и сбивались со счета, так же как мы. Как прежде, так и теперь надо было согласовать число наличных пленных с числом, доложенным накануне. В конце концов, русским удалось это сделать с помощью умерших. Если людей оказывалось на одного больше, то дату смерти кого- нибудь из умерших переносили на предыдущий вечер; если же мы кого-то недосчитывались, то вчерашнюю смерть датировали сегодняшним числом.

[belkafoto.livejournal.com]

По пути на запад мы снова прошли мимо здания ГПУ. Здесь многое изменилось: ворота были заперты, забор — отремонтирован. У ворот стояли женщины, принесшие передачи своим арестованным мужьям.

[belkafoto.livejournal.com]

Как оказалось, раньше здесь размещалась городская поликлиника. Первый этаж административного здания Красная армия использовала под караульное помещение. В палисаднике работали русские женщины. Они убирали разбитые кирпичи и на тележках вывозили мусор. В дальнем конце проспекта было видно небольшое, неповрежденное здание, подвал которого вскоре приобрел для нас жизненно важное значение: это был наш продуктовый склад. Главным местом этого склада была весовая, где наш интендант Руф ежедневно ругался с русским начальником склада. Ругались они, правда, вежливо и почти дружелюбно. Но Руфу приходилось все время быть начеку. Но как он ни старался, его все равно всегда обвешивали. Иногда в мешках, которые он привозил со склада, для веса к муке были добавлены кирпичи.

[belkafoto.livejournal.com]

Слева от дороги стоял гараж. В нем находился грузовик, на котором на склад привозили продовольствие. Этот грузовик часто ломался, и очень долго вместо номера под его капотом было мелом написано «Проба». В гараже была комната, в которой жил русский лейтенант милиции. Наши солдаты называли его пестрым дятлом, так как его форма была сшита из кусков синей, красной, зеленой и желтой материй. Впоследствии я один раз побывал в комнате этого пестрого дятла. Комната его насквозь провоняла бензином, так как через дверной глазок она сообщалась с гаражом, и лейтенант мог в любое время любоваться на свою любимую «Пробу». В комнате царил такой беспорядок, какого я не видел ни до этого, ни после ни у одного холостяка.

Эта картина разительно отличалась от вида русских домов, где живут женщины. Женщины содержат дома в невероятном порядке и чистоте, подчас перебарщивая. Иногда в доме такая чистота, что комнаты можно принять за больничные палаты. Такая жемчужина была и у нас — уже упомянутый мною белый домик в саду. Там жил майор НКВД Данилов с женой и маленькой дочкой.

был человеком чести

[belkafoto.livejournal.com]

Данилов был человеком чести; его спокойствие и уверенность очень нам помогали. Держался он очень прямо, ходил как на параде и всегда сохранял на лице суровое непроницаемое выражение. Солдаты прозвали его «шпагоглотателем».

В своем отношении к нам он был прямым, открытым, деловым и честным.

Вскоре мы поняли, что можем рассчитывать на справедливое отношение с его стороны, если сумеем убедить его в своей правоте и в обоснованности наших просьб.

В лице Данилова мы столкнулись с определенным типом офицера НКВД, с каким мне впоследствии не раз приходилось встречаться. Эти офицеры многое делали для того, чтобы облегчить участь военнопленных. Во время сражений они дрались за свое дело, которое считали правым, и в этой борьбе не на жизнь, а на смерть не знали пощады к врагам, представлявшим смертельную опасность для их страны. Тем не менее они проявляли такую же твердость в соблюдении прав военнопленных, если видели, что эти права несправедливо ущемляются. Иногда со своими соотечественниками они обходились более строго, чем с нами. Трудно сказать, какими мотивами они руководствовались, но, говоря о тех, кто старался облегчить нашу незавидную участь, мы не можем обойти молчанием офицеров НКВД.

[belkafoto.livejournal.com]

Доктор Хаусман, новый начальник госпиталя, назначил доктора Венгера, кёльнского хирурга, ученика Хаберера, заведующим хирургическим отделением, а мне поручил терапевтическое отделение. Когда мы прибыли, в госпитале находилось около тысячи больных. Ежедневная летальность составляла от одного до двух процентов. В среднем ежедневно умирали десять человек, а иногда больше десяти. Большая часть тяжелобольных находилась в терапевтическом отделении, и смертность в нем была, соответственно, выше. Русские, естественно, сразу сделали вывод, что хирурги хорошие врачи, а заведующий терапевтическим отделением допускает такую высокую летальность, потому что он плохой врач.

[belkafoto.livejournal.com]

До сих пор мы никак не могли получить разрешение русских на сбор зеленых растений. Они отговаривались тем, что для этого у них не хватит охраны, просто отказывались нас слушать, выдвигали разные возражения, например утверждали, что больным станет только хуже, так как они начнут страдать поносами. Возможно, они действительно так думали; возможно, им просто не хотелось брать на себя ответственность; а может быть, дело было только в нежелании охраны возиться с нами. Даже доктору Леви ничего не удалось добиться в этом отношении. Пожилой русский солдат, содержавший в порядке двор, мастер на все руки и умница (он даже отремонтировал микроскоп), говорил, что ему плевать на витамины. Главное, чтобы была водка.

[belkafoto.livejournal.com]

Доктор Беккер, заведующий цинготным отделением, устроил лекционный зал в палате. В палату принесли скамьи и стулья, а больных разделили на несколько групп, в зависимости от особенностей течения болезни. После этого доктор Беккер прочитал лекцию о цинге и дефиците витамина С. Русские врачи лично и очень внимательно осмотрели больных. После лекции женщина-гигиенист сказала нам, что эти больные еще не слишком тяжелы. Гражданское население Сталинграда страдает от цинги намного сильнее. Тем не менее они признали нашу правоту. Нам выделят охрану, с тем чтобы мы могли собирать зелень.

Для нас выделили охрану. Мы создали — под началом клагенфуртца Шпердина — команду по сбору зелени и каждый день собирали около двенадцати мешков пригодной для обработки зеленой массы. По большей части это была лебеда, хотя позже мы стали собирать также крапиву, щавель и даже культурные растения в заброшенных садах.

Для обработки зелени был назначен специальный повар, которого прозвали «зеленушкой». Он чистил зелень и обваривал ее кипятком. Употребление пригоршни листьев в день ликвидировало поверхностные проявления цинги в течение десяти-четырнадцати дней, а внутренние кровоизлияния рассасывались в течение трех-четырех недель. Практически все больные в госпитале получали достаточную суточную дозу витамина С. К сожалению, больным дизентерией мы могли давать только сок зеленых растений.

Так нам удалось справиться с самой грозной опасностью. Раны стали затягиваться быстрее, сил у больных прибавилось, они посвежели. Прием витамина С повышал сопротивляемость организма в отношении инфекций. В то время мы еще не подозревали, насколько велика подстерегавшая нас в ближайшем будущем угроза малярии и туберкулеза. Зато мы сразу почувствовали, что витамины помогли нам ускорить выздоровление после тифа, плохо заживавших ран, анемии и кровотечений. Только потом, получив данные для сравнения с другими госпиталями, где лечение витаминами стали применять позже, мы обнаружили, сколько человеческих жизней нам удалось сохранить с помощью простого сбора зелени.

Употребление зелени пошло на пользу всем больным, хотя бы благодаря тому, что ею они могли набивать желудки. Больные сами принялись собирать всякую зелень и варить ее в закутках полуразрушенных зданий на территории госпиталя. Русские беспощадно гоняли этих солдат и приводили к начальнику госпиталя. Охрана искала предлог, чтобы отказаться от долгих блужданий по садам и лугам в поисках зеленых листьев и подходящей травы. Но русские врачи и командование стояли на своем. Сбор зелени продолжался до тех пор, пока мы оставались в Сталинграде.

Многие из нас никогда не увидели бы родного неба, если бы не лебеда, раскрывавшая свои скромные листочки на самых неблагоприятных почвах солоноватой степи.

Эти люди стремились показать

[belkafoto.livejournal.com]

В воскресенье у нас был неполный рабочий день. Обходы врачей были короткими. Но, так как русские считали, что в госпитале избыток врачей, они издали приказ, согласно которому мы должны были в воскресенье участвовать в благоустройстве территории. Эта идея пришла в голову коменданту, который очень хотел приучить нас к труду. Правда, у меня были подозрения, что идея принадлежала либо интенданту, либо переводчикам. Эти люди стремились показать нам, кто на самом деле хозяин положения. Мы не отказались подчиняться приказу. Способность к сопротивлению была нужна для того, чтобы отстаивать не наши интересы, а интересы больных. Кроме того, мы не считали, что заслуживаем особого отношения по сравнению с другими пленными. Кроме того, бессмысленное упрямство не привело бы ни к чему хорошему.

как от всякого принудительного труда

[belkafoto.livejournal.com]

Мы принялись оттаскивать разбитые грузовики и легковые машины к ямам, перетащили через двор трансформатор и расставили вдоль стен санитарные машины. Работать физически нам было очень тяжело. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, мы хватали ртом воздух, а доктор Зухенвирт даже упал в обморок. Между тем, пока мы работали во дворе, в палате передрались больные тифом, которые едва не поубивали друг друга. Пришел доктор Леви и сказал, что такую повинность нам придется выполнить еще раз; он ничего не может с этим поделать. На самом деле нас заставляли работать еще не один раз, но мы пережили и это. Пользы от нашей работы было немного, как от всякого принудительного труда, которым занимаются из страха, вопреки здравому смыслу и без всякого желания.

[belkafoto.livejournal.com]

Тем временем наступил июнь. Нас стали снабжать по десятому разряду, и теперь наши пациенты получали такие же пайки, как пациенты советских военных госпиталей, то есть более трех тысяч калорий в день. В рационе учитывались только калории, но у многих наших больных было нарушено всасывание и усвоение пищи. Но тем не менее с этим рационом уже можно было работать. Нам стали привозить свежие овощи — помидоры и огурцы. Это было не очень хорошо, если говорить о чистых калориях, ибо правило общей калорийности распространялось и на овощи. Соответствующее количество калорий вычиталось из рациона за счет проса и жира. Пока это правило действовало в рамках допустимого, мы не возражали. То, что пациенты теряли в калориях, они приобретали за счет витаминов и вкуса свежих овощей. Правда, советский начальник склада пытался всучить нам основную массу калорий в виде капусты и огурцов. Доктору Кранцу пришлось воевать с ним всерьез: кривая калорийности на кухне отражала успехи и неудачи этой борьбы в виде пиков и зазубрин.

[belkafoto.livejournal.com]

Над письменным столом начальника госпиталя на стене висели графики. Начиная с апреля кривые, отражавшие число больных в госпитале, число ежедневных смертей и процент летальности, после ежедневного подъема на два процента, стали постепенно снижаться. В сентябре летальность достигла своего самого низкого значения — 0,1 процента. Как мы узнали, летальность в соседнем большом госпитале составляла в тот же период 1 процент. Это была очень значимая разница: у нас умирало в десять раз меньше больных.

Прошел слух о нашем скором переезде — либо в Андижан (у подножия Памира), либо в Иваново, где нас ждут леса, болота, капуста, картошка и огурцы. Лично я бы выбрал Андижан.

обнаружил среди больных стеклодува

[belkafoto.livejournal.com]

Наш мастер на все руки доктор Штейн обнаружил среди больных стеклодува. Он тотчас собрал во дворе массу стеклянных осколков, изготовил из вентиляторов машину для поддува и устроил стеклодувную мастерскую в полуразрушенном здании между моргом и туалетами. Он даже сумел раздобыть у русских уголь. Теперь каждую свободную от основной работы минуту доктор Штейн вместе со своим подмастерьем проводил в стеклодувной мастерской, где они зажигали огонь, запускали пропеллер и внимательно, как отливщики колоколов, смотрели на пышущую жаром, сияющую массу.

Правда, изготовление стекла было не единственной темой госпитальных разговоров и сплетен. Инцидент, вызвавший маленькую сенсацию, только что завершился в подвале морга. Источником сенсации стал заместитель коменданта по хозяйственной части. Вместе со своим сообщником он воровал в морге плащи и форму умерших и менял обмундирование на водку. Офицер НКВД, узнав об этом, вызвал к себе заместителя коменданта, но тот, хотя и был не вполне трезв, понимал, что НКВД не поймет его шуток, и спрятался.

Робкому переводчику Янчичу, единственному оставшемуся у нас человеку из госпиталя номер 2б, приказали отыскать заместителя коменданта. Дрожа от страха, Янчич осмотрел все закоулки госпиталя. В самом конце своих поисков он добрался до морга, где и нашел несчастного заместителя коменданта. Он сидел за столом, подперев руками свою большую рыжую голову, и беспрерывно ругался непечатными словами.

Пленные забавлялись этой историей несколько дней

красная шапочка

[belkafoto.livejournal.com]

Русская зима была уже на пороге. Зима — это смерть. Наши жизни, как желтые листья, падавшие с деревьев на дорогу. Ветер уносит их вдаль. Куда?

Мы стояли, поддерживая под руки наших больных.

На обочине дороги, под фруктовыми деревьями, стояла советская женщина с дочкой. На темных кудряшках девочки красовалась маленькая красная шапочка.

Девочка подбежала к нам и дала пачку старых газет — на самокрутки для курильщиков.

Это было в Сталинграде, 23 сентября 1943 года.

В глазах советской женщины блестели крупные слезы сострадания.

Эта картина надолго врезалась в нашу память. Нам казалось, что это сияние доброты не исчезнет, даже если весь мир снова провалится в дьявольскую бездну новой войны.