Есть дамы

[arbeka]

в русских селеньях...

"Чернавина Татьяна Васильевна (урожд. Сапожникова; 1890–1971) – бывший музейный хранитель, работала в Эрмитаже. В 1932 г., устроив мужу побег из ГУЛАГа, сумела вырваться из СССР вместе с мужем и сыном."

Comments

Владимир Вячеславович Чернавин

[belkafoto.livejournal.com]

Владимир Вячеславович Чернавин (1887, Царское село — 31 марта 1949, Дорсет, Великобритания[1]) — русский зоолог-ихтиолог, ставший известным как один из немногих заключенных советских лагерей, которые смогли осуществить успешный побег из ГУЛАГа и выбраться за границу[2].

комиссован по инвалидности

[belkafoto.livejournal.com]

Родился в дворянской семье. В 1902 году скончался его отец. В юности участвовал в экспедициях профессора В. В. Сапожникова в Сибири. Позднее сам возглавлял научные экспедиции по Южной Сибири и в Лапландию.[3]

Учился в университете в 1912–1917 гг. с перерывами из-за начала Первой мировой войны и революции. Был призван в действующую армию и после ранения комиссован по инвалидности в 1915 г[2].
В 1917 году женился на Татьяне Васильевне Сапожниковой[en] (1887—1971), дочери В. В. Сапожникова, работавшей в 1930-е годы в СССР музейным хранителем в Эрмитаже[4]:575.

возможность получения молока

[belkafoto.livejournal.com]

Начал карьеру с чтения лекций в Петроградском агрономическом институте, где завершил работу над диссертацией и получил ученую степень. По воспоминаниям жены основным мотивом поступления на службу в институт была возможность получения молока (для недавно родившегося ребенка), ежедневно выдававшегося сотрудникам института, имевшего собственное стадо молочных коров[5].

ГПУ арестовало и его жену

[belkafoto.livejournal.com]

В 1930 году арестован. В январе-марте 1931 года в Крестах с Чернавиным, «красивым брюнетом небольшого роста, весёлым и смелым человеком», встретился профессор Б. Е. Райков[8]. По словам Райкова, Чернавина арестовали по «дурацкому процессу „консервных вредителей“»[8]. В продаже появились недоброкачественные рыбные консервы, и были случаи отравления ими. ГПУ заподозрило вредительство и арестовало группу техников и инженеров, причастных к консервному производству, которые были впоследствии расстреляны. Чернавина привлекли к этому делу только от того, что он изучал рыб, хотя к консервам он не имел прямого отношения. На допросах от Чернавина требовали признательных показаний, в противном случае угрожали расстрелом. Для оказания психологического давления ГПУ арестовало и его жену. Понимая, что признание - как и для 48 человек, ранее обвиненных по этому делу - будет означать неминуемую смерть, Чернавин все отрицал, и 25 апреля 1931 года он был осужден за "вредительство" по ст. 58 (п. 7) советского Уголовного кодекса и приговорен к 5 годам пребывания в исправительно-трудовом лагере. Райков говорит, что «это был очень образованный человек, много бывавший за границей, прекрасный рассказчик, который развлекал всю камеру»[8].

22 дня

[belkafoto.livejournal.com]

В августе 1932 года, во время следующего приезда жены и сына Андрея Чернавин вместе с ними бежал из Кандалакши в Финляндию, для чего им пришлось идти 22 дня по пересеченной местности, страдая от недостатка еды и плохой погоды[9]. (Впоследствии сын Чернавина описал их побег из СССР, и по этому описанию в 2000 году был снят документальный фильм "Гулаг" (режиссер Ангус МакКуин)[10][11].

Чернавин с семьей более года жил в Финляндии, где его жена лечилась от сердечного заболевания, спровоцированного тяжелыми условиями побега[5], описанного ею впоследствии в книге "Бегство из Страны Советов" (Escape from the Soviets).

В 1934 году Чернавины переехали в Великобританию. В 1937?—1939 годах работал в Британском музее (в каком качестве неясно). Владимир Набоков, напряженно искавший в 1937 году работу, с завистью писал, что Чернавин дома "в халате рисует лососевый скелет"[4]:293, 365.

был убит в Булонском лесу

[belkafoto.livejournal.com]

Навашин Дмитрий Сергеевич (1889–1937) – юрист, финансист, писатель, журналист, масон; работал в советских банках в Париже;

в 1931 г. отказался вернуться в СССР; при невыясненных обстоятельствах был убит в Булонском лесу.

[belkafoto.livejournal.com]

Ирина Эренбург, дочь знаменитого писателя Ильи Эренбурга, вела свой дневник в условиях сталинского террора и даже не надеялась на то, что ее рукопись когда-нибудь увидит свет. Смелость женщины, которая решилась хранить у себя подобные записи, несмотря на угрозы обысков и ареста, позволила через годы донести пронзительную и честную историю первой половины XX века. Изюминка книги — воспоминания об удивительных годах обучения в парижской школе.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама ушла от Эренбурга[1] еще во Франции. Ушла к его другу Тихону Ивановичу Сорокину[2]. Ушла, потому что мечтала создать семью, а с моим отцом это было невозможно. Они долго любили друг друга — я это выяснила, прочитав пачку писем Эренбурга к маме, которые нашла в тайном ящичке буфета в Проточном переулке.

Во время революции мы с мамой уехали в Россию. Еще шла Первая мировая война, и мы плыли на пароходе Красного Креста, который вез в Россию семьи политэмигрантов. На пароходе были только женщины и дети.

Мы поселились под Петроградом у бабушки и деда. Мама дождалась Сорокина, и они обвенчались. Мама была верующая, но в церковь ходила крайне редко. «Они все продались» — не раз я слышала от нее. Под словом «все» она имела в виду и священников, и пасторов, и аббатов.

https://e-libra.ru/read/408288-ya-videla-detstvo-i-yunost-xx-veka.html

[belkafoto.livejournal.com]

Брак с Тихоном Ивановичем давал маме возможность превратить меня в русскую девочку Ирину Сорокину, что, наверное, очень обрадовало ее отца. Мой дед-немец осудил маму за то, что она вернулась из Франции, куда он ее послал учиться, без диплома (она ушла со 2-го курса медицинского факультета), вдобавок привезла внебрачного ребенка, да еще и от еврея.

[belkafoto.livejournal.com]

На случай победы революции — я родилась не в капиталистической стране, не в Ницце, а в Петрограде. В 1967 году, после смерти Эренбурга, для прав наследования потребовалась моя метрика. Я написала в Ниццу и получила справку, что Клара Шмидт (мама изменила свое немецкое имя на интернациональное — Екатерина, как только приехала в Париж) родила девочку Ирину Наталью; отец, естественно, не был указан. Нотариус, повертев эту бумажку, решила, что моей метрикой будет книга мемуаров Эренбурга.

[belkafoto.livejournal.com]

Драму деда я осознала много позже. Отто Маркович Шмидт начал простым приказчиком в одном из колбасных магазинов Петербурга, а к 1917 году имел два больших доходных дома в городе, виллу в Лесном и 13 детей. Большая часть из них получила высшее образование. Двоих его сыновей — моих дядей — Германа и Отто расстреляли в 1941 г. за то, что они были немцы. До этой трагедии дед не дожил. К тому времени, когда, по настоянию мамы, я навестила этого чуждого мне старика, он ослеп, ютился в отведенной ему каморке в некогда принадлежавшем ему доме в Лесном и целыми днями на ощупь собирал гвозди на мостовой, чтобы заново построить дома. Я представилась и напомнила, как он моего отца-еврея не пустил в дом, но увидела, что ему стало безразлично, была ли его внучка полукровкой, дочерью известного писателя Эренбурга. Я убрала комнату, перемыла посуду и с легким сердцем ушла. Дети присылали ему продукты, звали его к себе, но он ни к кому из них не поехал и умер в полном одиночестве на груде ржавых гвоздей.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после появления у нас нового члена семьи папа уехал, а вслед за ним «бежали» и мы. В этот раз мы «бежали» пешком.

По Военно-Грузинской дороге тянулся обоз беженцев. Уныло скрипели арбы, нагруженные узлами и чемоданами. По обочине, в облаках пыли понуро плелись наши мамы. Все они были одеты по-городски: туфли на каблуках, соломенные шляпы или панамки, длинные платья. Многие из них, и мама в том числе, вскоре разулись и брели босиком. Детей было очень много. Вначале мы собирали цветы, ловили бабочек, бегали наперегонки и даже играли в разбойников, хотя всем нам было ясно, что «бежим» мы именно от разбойников. Наше путешествие казалось нам сказочным…

[belkafoto.livejournal.com]

Я проснулась от того, что меня трясла мама. Она умоляла меня сбегать за бабкой Анфисьей. «Она все знает». На улице стояла ночь, но я не осмелилась перечить маме.

На рассвете мама, запершись в комнате с бабкой, так стала кричать, что я, держа Наташу на руках — в свои два года она еще не ходила, — плакала навзрыд, но сестренка, ничего не понимая, требовала, чтобы я ее покормила. Я ее щипала и возмущалась тем, что можно думать о еде, когда мама умирает.

Наконец нас пустили в комнату. Мама была живая, это главное, а то, что у меня родился брат, меня сначала не интересовало.

Братик оказался очень смешным, с длинными темными волосами и, несмотря на голод, довольно толстенький. Мама мне поручила отправить папе телеграмму: «Сережа приехал». Видимо, мама стыдилась глагола «родился».

[belkafoto.livejournal.com]

В тридцатых годах я поехала в Екатериноградскую за какой-то справкой для папы, который поступал на работу в Торгсин (руководила тогда этим заведением жена Каменева). Шла коллективизация. Истребление крестьян. Оно не обошло и станицу Екатериноградскую. Я увидела мертвую деревню. Окна домов были забиты досками. Некогда богатые огороды поросли сорняком. Роскошные абрикосовые деревья почему-то прогнулись, дали трещины. На церковной площади росла трава, в церкви давно не было служб. Я увидела детей с вздутыми от голода животами. Советская власть, которая мне нужна была для справки, находилась в поле — пасла колхозное стадо. Я отправилась туда. Вокруг костра сидели девушки и парни. Они варили все ту же пшенную кашу. Приняли меня приветливо, угостили кашей, выдали справку, и я с ними проговорила всю ночь до утра. Их мобилизовал комсомол. Они приехали из Моздока в деревню, откуда выселили крестьян в Сибирь, часть из которых была расстреляна. Мои новые знакомые жалели так называемых кулаков, они их уже не застали, но увидели разоренную станицу. И я их жалела, хотя помнила свое голодное детство в этой некогда зажиточной станице. Удивительно, по тем временам, что никто из ребят на меня не донес, и я благополучно вернулась в Москву.

[belkafoto.livejournal.com]

Первое время по настоянию мамы я носила трусики, ни у кого из девчонок их не было, и все задирали мне платье, обзывали городской. И поэтому, когда с веревки сушившегося после стирки белья украли несколько пар моих трусов, я была счастлива. Теперь я стала окончательно деревенской.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама притащила из Моздока очередной бочонок кагора и, не успев все вино обменять на курагу, уехала в город. Пришла покупательница и попросила меня налить полный кувшин. Я решила обрадовать маму своей распорядительностью. Я видела, как мама из бочонка наливала вино: она засовывала в бочонок резиновую трубку, сосала другой ее конец и его совала в бутылку, держа ее ниже бочонка. У меня все получилось, женщина сказала, что рассчитается с мамой, и ушла. Я накормила детей и вдруг вспомнила о сладком вкусе вина. Мне захотелось распробовать кагор — выпила я, наверное, немного. Помню, что вино мне не понравилось, но когда приехала мама, соседи рассказали, что я, шатаясь и распевая непонятные песни, ходила по деревне. Меня все видели, но никто не знал, куда я делась.

После того как мама решила, что я утонула в речке, и залилась слезами, Наташа вдруг, поняв, что меня ищут, меланхолично сказала: «Ириша спит», — и пальчиком показала под кровать.

Мне не влетело, да я думаю, что мое состояние, когда я проснулась, было самым действенным наказанием.

Теперь все чаще к нам приезжал папа, они с мамой говорили о переезде в Нальчик. Мне не хотелось уезжать от моих подруг, жаль было расставаться с деревенской жизнью. Я забыла, что когда-то была городской, а ведь в Екатериноградской я провела всего два года.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец мы дотащились до Петрограда.

Нас никто не встретил. Поезд пришел вечером, опоздав на неделю. Неожиданно мама растерялась. У нас были тюки. На извозчика денег не хватало, мы сидели на вещах, какие-то люди предлагали отвезти нас в Лесное на тележке, но мама понимала, что Сережа и Наташа замерзнут. В Лесное шел трамвай, но с узлами нас не впустили и еще обозвали цыганами. Я предложила маме с детьми поехать в трамвае, нанять тележку, погрузить в нее вещи. И я бралась сопровождать возчика. Мама дала человеку с тачкой адрес и шепнула мне, чтобы я кричала, если старик окажется негодяем. Мы все были почти босыми и после теплого климата Кавказа попали в суровую петроградскую зиму. Мама сняла с себя носки и надела на меня. Старик впрягся в тележку и велел мне идти сзади и следить за тем, чтобы вещи не упали. Пока мы шли по городу, я с интересом смотрела по сторонам, но вот мы вышли в заснеженное поле и я вспомнила мамин совет: «кричи». Вокруг не было ни души. Началась вьюга. Снег забивался в рот, глаза. Ветер раздувал мое пальтишко, руки окоченели. Я попросила старика, чтобы он разрешил мне сесть на тележку. Но в ответ он сказал, что я замерзну, и предложил толкать тележку. Тихо плача от холода и страха, я послушалась его. Мы шли и шли. Появлялись огни каких-то строений, потом исчезали. Мы оказывались снова в поле, и все не было и не было Лесного. Когда мы доехали, мама меня так обцеловала, как будто мы не виделись много лет. Тетя Эля, совсем молоденькая, чем-то меня обтирала, охала от моей худобы — «одни ребра», от моих побелевших пальцев на руках и ногах. Все восторгались тем, что я выросла и говорю по-русски. Она помнила ту французскую девочку, которая некогда приехала из Парижа, а я забыла, начисто забыла, что я прожила первые свои шесть лет во Франции.

[belkafoto.livejournal.com]

В большой коммунальной квартире Белла[10], Женя[11] с мужем Левой и их сыном Юркой[12] занимали огромную комнату — бывшую гостиную некогда роскошных апартаментов, хозяйка которых ютилась в клетушке для горничной и давала уроки французского языка.

Юрка, мой двоюродной брат, был избалованным хорошеньким мальчиком в кудряшках. Его отец, Лева — рыжий польский еврей из Лодзи — нэпман, торговал драпом. За несколько месяцев до моего переезда в Москву он попросил разрешения вернуться в Польшу. Женя и Юрка должны были поехать позже, когда Лева откроет свое дело. А пока что — он ждал разрешения и панически боялся, что его арестуют до того, как он получит заграничный паспорт. На нервной почве он все время чесался и подметал сыпавшиеся из-под его длинных ногтей струпья. Помню его в кальсонах с завязками, с совком и щеткой, бегающим по комнате, скребущим свое рыжее тело. Когда кто-то приходил к нему, он за ширмой надевал костюм и деревянным аршином отмерял кусок требуемого драпа. Большие рулоны разноцветной материи стояли в комнате. На входных дверях висела блестящая табличка:

«Л. Каган. Три длинных звонка и один короткий».

Вскоре Лева уехал в Польшу, и я больше никогда его не видела. Женя, видимо, его любила. Во всяком случае, в Париже у ее кровати стояла его фотография.

[belkafoto.livejournal.com]

Чем сердце занимаешь Вечернею порой?Жан-Жака ли читаешь,Жанлиса ль пред тобой?..5
Иль моську престарелу,В подушках поседелу,Окутав в длинну шаль И с нежностью лилея,Ты к ней зовешь Морфея?Иль смотришь в темну даль Задумчивой Светланой Над шумною Невой?..(«К сестре». 1814)По выходе из Лицея Пушкин три года провел бок о бок с сес

[belkafoto.livejournal.com]

. И при этом в своих отношениях с братом автоматически выносит за скобки его славу, его историческое значение, которое она, впрочем, очень отчетливо сознает: «... Александр, который, при всем моем почтении к его шедеврам, стал капризен, как женщина перед родами ... написал мне такое глупое и дерзкое письмо, что пусть меня похоронят заживо, если оно дойдет до потомства, хотя раз он постарался отослать мне его, — видимо, он на это надеялся». (Пушкин между тем всего-навсего отчитал сестру за то, что она осталась в холерном Петербурге, вместо того, чтобы уехать с родителями в Павловск.) Тон легкой насмеш­ки, тонкой иронии — отнюдь не знак неуважения или нелюбви. Это просто затвер­женный, привычный обиходный светский тон. Говоря, к примеру, о своей невестке, Ольга Сергеевна не может ограничиться пресной похвалой — не обходится без дежурной остроты: «Она очаровательна, и заслуживала бы мужа полюбезнее, чем Александр».

[belkafoto.livejournal.com]

Все события и даже мелочи светской хроники чрезвычайно занимают Ольгу Сергеевну. При этом она то и дело уверяет в своем полном равнодушии к светской суете. И тут же невольно опровергает сама себя, досадливо объясняя, что не может бывать в том кругу, где бывает мать, что не чувствует себя свободно в доме брата — и все потому, что роль светской дамы требует изрядных расходов, так как деньги нужны на туалеты, на бальные туфельки, на парикмахера, на билет в театр или маскарад, а денег нет даже на наемный экипаж и кучера. Зачастую приходится отказываться от визита к ближайшей подруге...Как постоянный, порой утомительный рефрен звучит в письмах Ольги Сергеевны и к мужу и к отцу эта роковая тема безденежья. И тут перед нами нечто большее, чем ущемленное самолюбие, стесненное достоинство, нечто большее, чем житейская неприятность.В двухтомн

[belkafoto.livejournal.com]

Отсюда в письмах Ольги Сергеевны изобилие слов и оборотов, вошедших в современный русский язык, которым однако почти нет соответствий в русском языке первой половины прошлого века; отсюда же разитель­ный стилистический контраст, когда время от времени Павлищева вставляет в текст письма русские фразы. Она делает это, когда хочет перейти на более домашний тон, в письмах к мужу перейти с ним на «ты», и, любопытно заметить, побранить его или выразить неудовольствие в чей-либо адрес: в таких случаях, наоборот, «французская утонченность» мешает энергичности крепкого оборота. « Нелитературность» русского языка Ольги Сергеевны ярко сказывается не только в стиле, но и в грамотности. Последнее неудивительно: несколько раз она пишет о своем отношении к отечествен­ной словесности и о том, что она очень мало читает по-русски. Вот почему, представляя читателю переводы этих писем, мы решили оставить без изменения орфографию русских фрагментов, составляющую маленький штрих к портрету их автора и, в некотором смысле, к портрету эпохи

[belkafoto.livejournal.com]

. Анна Никол.<аевна> 3 писала мне, что нашла вас чрез­вычайно похудевшим и подурневшим. Вы можете дурнеть сколько угодно, я, на­оборот, буду очень этим довольна; но худеть — ах! постарайтесь не делать этого, берегитесь, умоляю вас, дайте мне слово беречь себя, мой дорогой, пейте траву и, главное, не ведите слишком сидячий образ жизни.Я собиралась писать вам каждый день что-то вр

[belkafoto.livejournal.com]

Была лишь один раз у Волковых |4, у Лермантовых |5, Талызиных и у г-жи Кушелевой, к которой я боль­ше не ревную вас, поверьте, и которая по этой причине кажется мне уже не такой пошлой.

[belkafoto.livejournal.com]

жете быть покойны, никто не оспорит у вас славу переводчика 22.Кстати, дорогой мой: Семен Исакович23 совершенно открыто ухаживает за мной, и это изрядно мне надоедает; кроме того, что он приходит каждый день во всякое время, что позавчера он явился, когда я была еще в постели,— он повторя­ет, что обожает меня, и каждую минуту хочет целовать мне руки. Напрасно я пытаюсь перевести все на шутку и на родство, в конце концов я рассержусь по-на­стоящему, потому что это не забавляет меня нисколько

[belkafoto.livejournal.com]

. Этот фонтан нежности пробился впервые, когда он нашел меня однажды вечером одну и в такой печали, что я плакала. Когда он увидел это, он бросился чуть ли не на колени мне, стал целовать мне руки и даже облизывать их.— Я сказала ему: что это за нежности?—он отвечал: ах как мне вас жаль — как вы интересны! как я люблю ваши глазки в слезах! я вас обожаю — и т. д., все это сжав обе мои руки, не отнимая их от губ.— Это развлекло меня сначала, так что я даже развеселилась

[belkafoto.livejournal.com]

Прощайте, друг мой. Как я хотела бы, чтобы это письмо дошло до вас. Я в этом сомневаюсь, что почти отнимает у меня удовольствие писать вам. Прощайте еще, дорогой друг, будьте здоровы и, если возможно, верны мне. Я буду верна вам всегда.Ваша Ольга

[belkafoto.livejournal.com]

стро изгнали.Единственно, что мама вынесла из института, — блестящее знание иностранных языков, в особенности французского — заставляли учить наизусть всего кор- нелевского «Сида», и шила, как белошвейка; приобре­тенный навык сохранился на всю жизнь.Кормили скудно и невкусно. Во время прогулок по саду институтки старались подозвать к ограде пробе­гавших мальчишек и всучить им гривенники, чтобы те купили им калачей. Это было нелегко, так как класс­ные дамы не спускали с них глаз и за подобные проделки строго наказывали. Самое большое счастье, о котором все мечтали, — попасть в лазарет. Когда одна одноклассница болела скарлатиной, остальные норовили дать ей через окно леденцы, а потом сосали сами в надежде заразиться и хоть такой ценой отдох­нуть от осточертевшей рутины.

[belkafoto.livejournal.com]

Филипп Вейцман
«Без отечества. История жизни русского еврея. Том 1, 2»
(1981)

[belkafoto.livejournal.com]

На сайте http://bari-aizenman.ru представлены живопись и графика художников Ольги Александровны Бари-Айзенман (1879-1954) – ученицы Леонида Осиповича. Пастернака, и Алексея Семеновича Айзенмана (1918-1993) – ученика Николая Петровича Крымова. Ольга Александровна писала и рисовала большей частью Подмосковье, а Алексей Семенович страстно любил Москву, хотя с увлечением писал и в Прибалтике, и на Северном Кавказе – всюду, где оказывался в течение жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 53–го года в квартире появился телефон. Мы с папой вернулись откуда–то, а на стене висит новенький черный аппарат, и у него даже есть номер —Г6–16–99. В марте умер Сталин, в июне покончили с Берией, к власти пришла троица — Хрущев, Булганин и Маленков. Маленков, казавшийся добродушным толстяком (что вовсе не соответствовало действительности), вскоре подевался куда–то, аБулганин с Хрущевым ненадолго поселились по соседству с нами, в Еропкинскомпереулке. Высокие каменные ограды их особняков располагались наискосок отнаших деревянных дворовых ворот. И как только Хрущев с Булганиным водворились в новых своих резиденциях, во всех квартирах всех окрестных домов в одночасье поставили телефоны. Счастливым этим событием мы были обязаны какой–тотайной необходимости.

[belkafoto.livejournal.com]

В те же дни произошел странный эпизод, о котором мама вспоминала редко, со страхом и недоумением. Пасмурным февральским деньком, ближе к концуэтого зимнего месяца, мы с мамой гуляли в «иностранном» скверике (на Метростроевской, возле Института иностранных языков). Мама мерзла на скамейке, съежившись и засунув руки в рукава пальто, думала грустную думу, я у ее ног безмятежно манипулировала деревянной лопаткой и жестяным ведерком, пекла куличииз сырого снега. Рядом с мамой сидела незнакомая, закутанная в платки старушка,тоже гуляла. Вдруг старушка положила руку в варежке на рукав маминого пальто исказала ласково: — Успокойтесь, деточка! Все обойдется. Напрасно он за еврееввзялся, ваш бог этого не допустит. Теперь–то ему самому скоро конец. — И хотяимени того, о ком шла речь, названо не было, мама окоченела от ужаса, схватиламеня за руку и утащила со скверика, оставив старушку в одиночестве и ни разу нанее не оглянувшись. Так что же это было?

[belkafoto.livejournal.com]

Однако вернемся к романтическому сюжету — к красавице Але, младшейдочери Хрюковых. Одним из страстных Алиных поклонников был ее собственныйдвоюродный брат. Кузен пребывал в тюрьме и писал Але письма. Отправляясь отсиживать срок, он был обнадежен, и считал Алю своей невестой, что к моменту егоосвобождения уже не соответствовало истине. На самом деле таких женихов, каккузен, у Али была половина Фрунзенского района. Летом 54–го Алин брат–уже–не–жених освободился по амнистии и вышелна свободу. Торжественная встреча происходила в комнатке Хрюковых. Из дальнего Подмосковья прибыли родители кузена, семья громко радовалась воссоединению, выпивала и закусывала. Женщины плясали — без обуви, в одних толькорыжих чулках в резинку. Обувь снимали не потому, что боялись потревожить соседей — просто берегли башмаки. Да и колотить пятками по прохладному крашенному полу было очень приятно.

[belkafoto.livejournal.com]

А на запальчивый вопрос Анны Васильевны по поводу личности невежливой дамы, время от времени звонившей по телефону, но пренебрегавшей общепринятыми «пожалуйста» и «будьте добры», а вместоэтого повелительно произносившей низким голосом: «Татьяну Семеновну!» — следовал убийственный ответ: «Эта дама — Анна Ахматова!»

[belkafoto.livejournal.com]

Маленькая же хрюковская комнатка принадлежала отныне бело–розовой тридцатилетней Анжелике, обладательнице тучи золотых тициановских волос. Юрист по образованию, Анжелика служила в прокуратуре и одевалась потрясающе. В начале 60–х Москва вступила в эпоху костюмов «джерси» и итальянских туфель на гвоздиках, красотою своей ошеломивших столицу. Мало ктомог мечтать даже об одном костюме «джерси» и об одной паре итальянских туфель. Костюм стоил сто двадцать рублей, а шпильки — целых шестьдесят! А у нашей Анжелики были костюмы «джерси» всех цветов радуги и соответствующиетуфли ко всем костюмам!Вместительный хрюковский погреб залили цементом и навек замуровали,простонародный крашеный пол покрыли дубовым паркетом и застелили пушистым ковром. Свой будуар Анжелика оборудовала, наподобие примерочной,большим напольным зеркалом, красиво расположив его под углом и под небольшим наклоном. Каждый вечер, возвратившись с работы, Анжелика надевала красный«джерсовый» костюм, прелестные ножки обувала в красные лакированные туфельки, распускала по круглым плечикам золотые кудри и в таком поражающемвоображение виде, как по подиуму, шествовала, гарцуя и цокая каблучками, по нашему длинному, кособокому, загнутому углом коридору в комнату родителей, чтобы порадовать их своей нарядностью и красотой. Возвратившись к себе, Анжелика переодевалась во все зеленое, сооружала на голове что–нибудь замысловатоеи отправлялась тем же маршрутом. Затем наступал черед белого, голубого, золотистого... Наконец уставшая от переодеваний Анжелика выходила из своего будуарав халате, шлепанцах, «бигудях», с лоснящимся от крема лицом и остаток вечерасмотрела с родителями телевизор

[belkafoto.livejournal.com]

И каждый вечер мы испытывали жестокое разочарование, потому что ожидали романтического продолжения переодеваний. Нам упорно мерещились свидания, рестораны, красивая жизнь, которой заслуживали наряды Анжелики, золотыекудри и вся ее белорозовая стать. И лишь однажды бойкая черноглазая подругаАня чудом вытащила нашу Анжелику в гости к молодому, но уже успешному художнику Илье Глазунову. Потрясенная галантностью маэстро, роскошеством угощения и необъятностью мастерской, Анжелика с упоением вспоминала этот единственный ночной визит. Мы же тщетно мечтали о его повторении. Но по вечерам и воскресеньям Анжелика танцевала твист не в блистательном обществе Ильи Сергеича, а перед сидящими в чешских креслах умиленными родителями. И танцевала превосходно!Было нечто загадочное в том, что семья вельможного, привыкшего к «фуршетам» Федора Григорьевича, прозябала в нашей убогой квартиренке. Со временем выяснилось, что Людаевы просто–напросто боялись ограбления, а жизнь в общей квартире казалась безопаснее жизни в квартире отдельной. Но в конце концов мы опротивели Людаевым и особенно Анжелике. Она даже стол свой кухонныйразвернула таким образом, чтобы наши физиономии не маячили у нее перед глазами. Ну а нам в таком ракурсе было еще удобнее любоваться кругленькой ееспинкой, хорошенькими ножками и роскошными волосами. Дело кончилось тем,что терпение Людаевых лопнуло, они согласились на отдельную квартиру, канулинавсегда и увезли с собой тайну одиночества златокудрой красавицы Анжелики.

[belkafoto.livejournal.com]

Раз в год являлась из Тбилиси Димина мама, славная женщина Нина Дмитриевна — с тюками, с чемоданами, с банками черешневого варенья, чурчхелами, аджиками, кинзой и прочим тбилисским провиантом. Багаж свой она исчисляла «кусками», говорила: — Сегодня привезла пятнадцать (двадцать, тридцать)кусков.— Невестка Лариса, скрепя сердце, терпела или не терпела свекровь, а та,пожив месяца полтора и совершив московские покупки, со вновь образовавшимися «кусками» и обидами, возвращалась в Тбилиси. Однажды Нине Дмитриевне необычайно повезло, она купила в ГУМеогромную черную цигейковую шубу. Шубы выбросили в продажу совершенно неожиданно и как раз в тот момент, когда Нина Дмитриевна проходила мимо мехового отдела. Редкостная по тем временам удача. Нина Дмитриевна была счастлива.Мы оценили покупку и порадовались за Нину Дмитриевну, но удивились, зачем ейтакое жаркое одеяние в южном городе Тбилиси. — Теперь, — объяснила она мечтательно, не скрывая радостного предвкушения, — мне не стыдно будет ходить напохороны знакомых.

[belkafoto.livejournal.com]

Владимир Михайлович жаждал не одних только женщин. Был у него и преданный друг — томный, изящно сложенный Стасик. Посещения смуглого Стасикачередовались с визитами дам. Приходил Стасик надолго, оставался на несколькодней. Атмосфера в дни его посещений была покойной, благостной, а ВладимирМихайлович не метался и казался умиротворенным. В те годы рейтинг нетрадиционных сексуальных отношений не был еще так высок, как ныне, и тем более удивителен наш поощрительный интерес к этой нежной мужской дружбе. Вот какие мыбыли терпимые!

[belkafoto.livejournal.com]

Милица Генриховна Нейгауз
«История ареста Генриха Густавовича Нейгауза [воспоминаия дочери]»
(2000)

[belkafoto.livejournal.com]

В 1958 году была издана книга Г Г Нейгауза "Об искусстве фортепиан-ной игры". В 1999 году вышло шестое издание этой книги В 1975 году по-смертно была издана книга: Г Г Нейгауз "Размышления Воспоминания Дневники Избранные статьи. Письма к родителям". В 1999 году издана книга Г Г Нейгауз "Размышления Воспоминания Дневники Избранные статьи " В 1992 году была издана книга: Генрих Нейгауз "Воспоминания Письма Материалы " У Г Г было два сына от первого брака Адриан 1925 г рождения и Ста-нислав - 1927 г , и дочь (я) от второго брака Милица - 1929 г Г Г был арестован 4 ноября 1941 года В зтот же день были арестова-ны искусствовед А Г Габричевский, режиссер МХАТ'а В Г Сахновский. ро-фессор-терапевт Е.Е Фромгольд В ордере на арест Г Г написано, что причина ареста - отказ от выезда в эвакуацию Г Г стремился уехать в эва-куацию (оба его сына уже были эвакуированы Адриан с начала сентября лежал в туберкулезном санатории в городе Нижний Уфалей на Урале. Ста-нислав с начала июля был с матерью Зинаидой Николаевной Пастернак в Чистополе), но его жена Милица Сергеевна отказалась ехать, так как ее больная мать не перенесла бы дороги Г Г обвинили в том, что он ждал немцев На первом допросе 6 ноября Г Г сказал что он не мог ждать нем-цев так как он противник гитлеровского режима

[belkafoto.livejournal.com]

Ответ: Должен признать, что ходом военных событий и неудачами Красной Армии я был полностью деморализован и приходил к вы-воду о неизбежности поражения Советского Союза. Это я нередко высказывал в кругу своих знакомых. Мои высказывания по вопросам текущих событий в связи с изложенными Вам обстоятельствами не-редко имели явно не советский характер, а отражали настроения панически и даже злобствующее настроенного обывателя. Я выска-зывал резкое недовольство отдельными сообщениями советской печати, обвинял отдельных руководителей нашей страны в неуме-лом руководстве-и извращенно истолковывал отдельные события на фронтах и внутри страны. В результате таких настроений я отказал-ся подписать статью группы работников науки и искусства, опубли-кованную в Московской печати под названием "Не отдадим Москву". При всем этом я должен заявить, что прихода немцев в Москву я не ожидал и считаю себя противником Гитлеровского режима.

[belkafoto.livejournal.com]

Так, например, я высказывал недоволь-ство в связи с заключением Советско-Германского договора о друж-бе и ненападении 1939 года, считал его актом сближения с фашиз-мом, тем более, что я находил много сходств между СССР и Герма-нией, в частности, в аналогичности диктаторства, однопартийности, методов проводить в жизнь тех или иных мероприятий. Впоследст-вии мероприятия Советской Власти направленные на освобождение западных областей Украины и Белоруссии я истолковывал клевет-нически, считая, что наступление Германии на Польшу и вступление частей Красной Армии на территорию Польши является результа-том сговора между Германией и СССР и падение Польши называл очередной простой дележкой.

[belkafoto.livejournal.com]

Дональд Рейфилд
«Как нас лишили последней невинности»
(1994)

[belkafoto.livejournal.com]

Шестидесятые годы,проходили для меня так же незаметно, как погода на улице для зародыша во чреве матери. В первые годы этого вольнолюбивого и волнующего десятилетия я учился в Кембридже, где допотопные порядки и самодовлеющее мироощущение универ-ситета почти не менялись. Я, конечно, читал в газетах о культурном перевороте, происходившем в Лондоне, но в Кембридже — всего в девяноста километрах от столицы — эти веяния совсем не чувствовались. Потом, не всплывая на поверх-ность мира, я уехал прямо в полуколониальную Австралию, застрявшую в тридца-тых годах. Там таможня конфисковала те мои книги, которые на родине только что вышли из опалы, — я лишился «Улисса» Джеймса Джойса и «Любовника леди Чаттерли» Дэвида Герберта Лоуренса. В Квинслендском университете по-прежне-му запрещали профессорам преподавать авторов гомосексуальной ориентации (кроме древних греков) — об Андре Жиде говорили только шепотом. В городе Брисбен жеманные хозяйки надевали белые перчатки перед выходом в магазин за продуктами. Вернувшись в Англию 1968 года после трехлетнего отсутствия, я был потрясен так, будто меня разбудили: кончился многолетний сказочный сон. В книгах печата-ли непечатное, в театрах играли нецензурное. Казалось, традиционные, строго разграниченные английские сословия смешались: лондонские гангстеры с чудо-вищными рожами выпивали в компании почетных политиков со срезанными подбородками; вялые аристократы совокуплялись со здоровенными рабочими (в любом сочетании полов).

[belkafoto.livejournal.com]

Над всем этим мнимым и сумбурным раем веял густой дым из трубки вождя лейбористов Гарольда Вильсона. В первый раз за очень долгое время у нас появился премьер-министр не пьяница, не развратник, не неврастеник, а с любя-щей женой, которая писала милые, даже грамотные стихи. Добрый, мягкий Вильсон не умел прогонять негодных министров: его кабинет состоял исключите-льно из интересных, трогательно не соответствующих роду своей деятельности людей. Неистовый, почти невменяемый Тони Бенн, бывший лорд, который отрекся от своего титула и стал крайне левым и пацифистом, теперь заведовал производ-ством плутония для водородных бомб. Джордж Браун, который пьянством и грубостью шокировал даже советских собеседников и обезоруживал растеряв-шегося Вильсона своими постоянными угрозами подать в отставку, ведал ино-странными делами. Рыжая безудержная Барбара Касл, которая не умела водить машину и с трудом владела собой — настоящая смесь огня с перцем,— была министром транспорта. Социализм с подобием человеческого лица, как каст-рированный кот, улыбался нам и мурлыкал.