ПАсыное Паша

[arbeka]

ПАсыное Паша
"Происходит от па- + сын (укр. син); по этой схеме — русск. пасынок, укр. пасинок, белор. пасынак. Др.-прусск. раssоns и лит. pósūnis — то же, рассматриваются как заимств. из слав."

Падчерица от "дщерь"
"Этимология Происходит от праслав. dъkťi, от кот. в числе прочего произошли: др.-русск. дочи (из *дъчи), позднее дочь (с XV—XVI в.), ст.-слав. дъшти (род. п. дъштере), русск. дочь, укр. доч (род. п. до́чери)
...............
"…Во всей поистине необозримой отечественной и мировой литературе об авторе “Преступления и наказания” (а это сотни тысяч печатных страниц) нет ни одной серьезной работы, которая была бы посвящена взаимоотношениям Федора Михайловича Достоевского и Павла Александровича Исаева."

http://magazines.russ.ru/october/2009/2/vo4.html

Comments

добрый, честный мальчик

[belkafoto.livejournal.com]

В письме к издателю и публицисту М.Н. Кат­кову от 3(15) — 5(17) марта 1868 г. Достоевский дал развернутую характеристику Исаеву:

«Этот пасынок мой — добрый, честный мальчик, и это, действительно; но, к несчастию, с характером удивительным: он положительно дал себе слово, с детства, ничего не делать, не имея при этом ни малейшего состояния и имея при этом самые нелепые понятия о жизни. Из гимназии он вы­ключен еще в детстве, за детскую шалость. Пос­ле того у него перебывало человек пять учите­лей; но он ничего не хотел делать, несмотря на все просьбы мои, и до сих пор не знает таблицы умножения. Он, однако, уверен и год назад спорил с Аполлоном Николаевичем Майковым, что если он захочет, то тотчас же найдет себе место управляющего богатым поместьем. Тем не менее, повторяю, до сих пор, лично, он — мил, добр, услужлив при истинном благородстве; немного заносчив и нетерпелив, но совершенно честен».
По словам А.Г. Достоевской, Исаев послу­жил прототипом Александра Лобова в «Вечном муже».
Вместе с тем Исаев был привязан к Достоев­скому и по-своему искренно любил его, назвав в честь Достоевского своего сына Федором.

единственно по недостатку медицинских пособий

[belkafoto.livejournal.com]

Имя двенадцатилетнего Паши Исаева стало известно государю императору Александру II осенью 1859 года.

Оно значится в прошении, которое только что возвратившийся из “мрачных пропастей земли” и пребывающий в Твери Достоевский направляет на высочайшее имя. Ходатайствуя о дозволении жить в Петербурге, недавний каторжник просит оказать ему и другую “чрезвычайную милость” – повелеть принять на казенный счет “в одну из с.-петербургских гимназий” его пасынка Павла Исаева – потомственного дворянина, сына губернского секретаря Александра Ивановича Исаева, “умершего в Сибири на службе Вашего императорского величества… единственно по недостатку медицинских пособий, невозможных в глухом краю…”

О том, что медицинские пособия вряд ли смогли бы избавить упомянутого Александра Ивановича от застарелого алкоголизма, проситель умалчивает.
http://magazines.russ.ru/october/2009/2/vo4.html

этот бесцеремонный человек

[belkafoto.livejournal.com]

— Мне необходимо сделать такую-то издержку, — настаивал пасынок.

— Сделайте ее тогда, когда мы получим деньги.

— Я не могу отложить.

— Но у меня нет денег!!

— А мне что за дело! Достаньте где-нибудь.

Я принималась уговаривать Павла Александровича просить у отчима не сорок рублей, которых у меня нет, а пятнадцать, чтобы у меня самой осталось хоть пять рублей на завтрашний день. После долгих упрашиваний Павел Александрович уступал, видимо считая, что делает мне этим большое одолжение. И я давала мужу пятнадцать рублей для пасынка, с грустью думая, что на эти деньги мы спокойно бы прожили дня три, а теперь завтра опять придется идти закладывать какую-нибудь вещь. Не могу забыть, сколько горя и неприятностей причинил мне этот бесцеремонный человек!

и от него скверно пахло

[belkafoto.livejournal.com]

Именуя сына “белокожей негритянки” (так она аттестует М.Д. Исаеву, которая якобы тщательно скрывала свое происхождение) “почти мулатом”, дочь Достоевского добавляет: “У него была желтая кожа, черные, с блеском, волосы, он вращал глазами, как это делают негры, энергично жестикулировал, принимал неожиданные позы, был злым, глупым и бесстыдным, плохо мылся, и от него скверно пахло”.

за “детскую шалость”.

[belkafoto.livejournal.com]

Вследствие прошения на высочайшее имя Пашу принимают во Вторую петербургскую гимназию. Откуда он, правда, вскоре исключается за какую-то, как говорит Достоевский, “детскую шалость”. (Характер этой шалости, равно как и степень ее детскости, остаются невыясненными**.)

он заклинает ее не сообщать

[belkafoto.livejournal.com]

Вместе с тем будущий автор “Подростка” не забывает и о нравственном воспитании. Вспомним его письмо из Парижа (1863), где упоминалось об опасности для юноши разных “глупых знакомств и Юсуповых садов”. Между тем, едва успев пересечь русскую границу, Достоевский посещает рулетку. Признаваясь в этом сестре жены Варваре Дмитриевне Констант, он заклинает ее не сообщать упомянутый факт никому из родных или знакомых. И в первую очередь – Паше. “Он еще глуп и, пожалуй, заберет в голову, что можно составить игрой карьеру, ну и будет на это надеяться”.

ящики с отцовским бельем

[belkafoto.livejournal.com]

Отбывая за границу (где его ждала – вернее, уже не ждала – Аполлинария Суслова), Достоевский вверяет 16-летнего Пашу Исаева попечению М.В. Родевича – молодого учителя, которому надлежало жить на одной квартире с учеником, заботиться о его пропитании и по мере разумения готовить его в гимназию. Само собой, на все эти надобности воспитателю оставляются известные суммы.

Помимо прочего Родевич вызывал доверие еще тем, что печатал статьи во “Времени”: в новейшем – гуманном и вполне либеральном – духе. Однако в своем частном быту автор указанных статей оказался не столь хорош. Его опекунство над Пашей отнюдь не устроило Достоевского, о чем он не преминул сообщить Родевичу письменно. Причем в выражениях, во всей его эпистолярии едва ли не самых резких.

“…Вы оставили на Пашу впечатление отвратительное”, – говорится в письме. В вину Родевичу вменяется многое. И то, что, растратив доверенные ему средства, он несколько дней морил мальчика голодом и отсылал его “кормиться куда угодно”. И то, что заставлял его закладывать вещи. И то, что Паша был посылаем со статьями Родевича по разным редакциям – с условием, “что если он добудет из редакций деньги, то тогда может взять себе на обед”. И то, наконец, что просвещенный наставник вздумал носить его, Достоевского, рубашки, по причине чего между учителем и учимым разгорелся “грязный спор”. Паша принужден был благородно напомнить, “что нельзя обходиться легкомысленно с чужой собственностью”, и даже стал запирать от бесцеремонного похитителя ящики с отцовским бельем. Но более всего Достоевского коробит то обстоятельство, что Родевич своим поведением подавал воспитуемому очень дурной пример. “Едва я уехал, пошло полное, грязное безобразие… Какой грязный цинизм вливали Вы в молодую душу”.

Обо всех этих безобразиях Достоевский узнает, очевидно, с большим опозданием: его письмо написано спустя год после событий. Паша “по неопытности” показал “наглое письмо” своего бывшего учителя отчиму – что и вызвало его негодующий ответ.

Вы имеете право водить б<--->й

[belkafoto.livejournal.com]

Но, кажется, Паша не столь изощрен, чтобы намеренно затевать интригу. По простоте душевной он сообщает отчиму такие подробности, какие обычно молодые люди не спешат доверить родителям.

“…Когда Вы, – пишет Достоевский Родевичу, – начали водить к себе на квартиру девок и взманили этим Пашу завести себе тоже девку, Вы вступили с ним в препинанье о том, что Вы имеете право водить б<--->й, а он как воспитанник не имеет!” Вот, оказывается, куда шли отцовские деньги, предназначенные совсем для иного употребления! Меж тем “препинанье”, о котором говорится в письме, можно истолковать и в пользу Родевича: выясняется, что педагог не столько подталкивал юного Пашу в пучину разврата, сколько пытался доказать свое исключительное право предаваться последнему. Кстати, в статьях Родевича во “Времени” среди других современных тем затрагивалась и проблема проституции – с сочувственным подходом к служительницам порока и оправданием их занятий общими тяготами социальной жизни.

сестрой жены

[belkafoto.livejournal.com]

С Варварой Дмитриевной Констант, сестрой жены, у Достоевского сложились весьма доверительные отношения. Очевидно, “недобрая сестра” знала о его романе с А.П. Сусловой, что вроде бы следует из парижского письма Достоевского: “О своих интимных делах я Вам ничего не пишу…” Логично предположить, что адресатка более или менее о них осведомлена.

быть ш<е>напаном

[belkafoto.livejournal.com]

Не таскайся и не привыкай к подлой праздности. Кто ничего не хочет делать, тому одна дорога смолоду: быть ш<е>напаном* и подлецом. И не хочешь, так поневоле сделаешься. Надеюсь, что ты не пойдешь по этой дороге”. При всем при том заключительная формула письма “Тебе всей душою преданный Ф. Достоевский” призвана смягчить “ехидное сердце” адресата.

* От фр. chenapan – негодяй, хулиган, лодырь.

в толчки гони его ехать

[belkafoto.livejournal.com]

Но тонкость ситуации заключается в том, что Марья Дмитриевна вовсе не рвется увидеться с сыном и согласна призвать его только тогда, “когда почувствует, что умирает, чтоб благословить”. Между тем она строит планы относительно летней жизни на даче, и напоминать ей о Паше в высшей степени рискованно. “Она ужасно мнительна, сейчас испугается и скажет: “Значит, я очень слаба и умираю”. Чего же мучить ее в последние, может быть, часы ее жизни?” Не хочет он мучить и Пашу, прося брата не пугать юношу, готовя его к неизбежной развязке (“хотя его, кажется, не испугаешь”).

Щадя всех, Достоевский предлагает следующий сценарий. По смерти Марьи Дмитриевны он даст брату телеграмму – с тем, чтобы тот незамедлительно, в тот же день, отправил Пашу в Москву. “Невозможно, чтоб он и на похоронах не присутствовал”. Но, поскольку у Паши нет приличествующего случаю платья, он умоляет брата перед отправлением за “дешевейшую цену” купить пасынку все необходимое – черный сюртук, штаны, жилет и т.д. Зная характер опекаемого лица, он просит брата быть бдительным:

“Да когда будешь отправлять Пашу, то в толчки гони его ехать, а то он, пожалуй, выдумает какую-нибудь отговорку и отложит до завтра. Приставь к нему в тот день для наблюдений кого-нибудь. Ради Бога”.

и серебряная медалистка

[belkafoto.livejournal.com]

Нерасположение к пасынку мужа, сквозящее в воспоминаниях Анны Григорьевны и не очень-то ею скрываемое, объяснимо не только застарелой ревностью к чужаку. Оно подпитывается, в частности, и тем чувством превосходства, которое не могла не испытывать выпускница первой в России женской гимназии и серебряная медалистка по отношению к своему ровеснику-недоучке. Ее натуру, в высшей степени организованную и цельную, раздражают и чисто человеческие свойства П. Исаева – его необязательность, разбросанность, фанфаронство, житейская неукорененность.

Но главная причина антипатии – потенциальная угроза с его стороны их с Достоевским супружескому счастью.

и которого некому любить

[belkafoto.livejournal.com]

Но как раз после заключения нового брака Достоевский считает долгом решительно заявить о своих обязательствах по отношению к пасынку. В октябре 1867 года он пишет ему из Женевы: “Если ты думал, Паша, что я, женившись, забуду о тебе (а я видел, что ты думал, и нарочно, много раз, не останавливал тебя), то ты очень ошибся. Даже совершенно напротив! Знай; что ты после женитьбы еще мне дороже стал…”

Это отнюдь не “тактика”, не игра: это живое, неподдельное чувство. Достоевскому незачем лукавить. Собственно, о том же днем ранее он толкует в письме А.Н. Майкову, которому поручается забота об оставшемся в Петербурге Павле Исаеве – в частности, приискание ему какой-нибудь службы. “Паша мальчик добрый, мальчик милый и которого некому любить”.

действительно ли уж так плох был Паша

[belkafoto.livejournal.com]

Немногочисленные сохранившиеся корреспонденции Павла Исаева при всем их многословии ясны, доброжелательны, внятны и простодушны. Они не содержат ни малейших упреков в адрес отчима; напротив, корреспондент всячески пытается войти в его положение, сочувствует его горестям и бедам. Он обращается к Достоевскому не иначе как “милый, дорогой голубчик Папа”, “милый дорогой папа” – стилистика и тональность его посланий полностью соответствуют этой любовно-почтительной формулировке. Трудно не согласиться с первым публикатором этих писем, который, отметив “неизменно доброе и даже сердечное отношение” пасынка к отчиму, осторожно добавляет: “Как-то невольно напрашивается вопрос, действительно ли уж так плох был Паша, как его рисуют, например, Анна Григорьевна и Анна Николаевна, ее мать, под влиянием которых, быть может, менялись нередко к худшему и отношения Ф.М.”.

была не столь щепетильна

[belkafoto.livejournal.com]

Когда Достоевский пишет Майкову, что не может без ужаса думать о положении несчастной Эмилии Федоровны, он имеет в виду отсутствие у нее сколько-нибудь надежных источников существования. Это действительно так. Однако, как выяснилось недавно, вдова брата была не столь щепетильна.

В 1864 году Михаил Михайлович Достоевский одалживает у мужа своей сестры Веры Михайловны, доктора А.П. Иванова, сорок акций Ярославской железной дороги. Гарантом этого московского займа выступает Ф.М. Достоевский. Акции закладываются Михаилом Михайловичем за 5000 рублей: деньги идут на поддержание “Эпохи”. После смерти мужа Эмилия Федоровна выкупает акции за 3000 рублей – не исключено, что на средства Ф.М. Достоевского, – но ловко скрывает этот замечательный факт как от поручителя, так и от Ивановых, которым акции так и не возвращаются. До конца жизни Достоевский мучился этим долгом, полагая себя обязанным уплатить деньги семейству сестры, тем паче – после внезапной кончины в 1868 году А.П. Иванова. Поручитель ничего не ведал об истинном месте нахождения ценных бумаг*.

* См. об этом: Борисова В. “…Не могу заплатить самых святых долгов” // II Международный симпозиум “Русская словесность в мировом культурном контексте”. Избранные доклады и тезисы. М., 2008. С. 270–274; подробнее о семействе М.М. Достоевского см.: “Октябрь”, 2006, № 11.

это невозможно, нелепо и грубо

[belkafoto.livejournal.com]

Говоря о племяннике Феде, Достоевский тут же вспоминает и Пашу. В пользу последнего приводится один совершенно изумительный аргумент: “невозможно молодому мальчику, несовершеннолетнему, жить своим трудом, это невозможно, нелепо и грубо с моей стороны. Жестоко”.

Почему нигде не трудящийся и не обремененный учением 20-летний Павел Исаев не может заработать себе на хлеб − этот вопрос даже не обсуждается. Достоевский с горестью берет на себя будущую вину за возможное негуманное приобщение юноши к общеполезному труду. Это он, жестокосердый отчим, не в состоянии обеспечить пасынку вольную и безбедную жизнь. Что, в свою очередь, может привести его на край пропасти: “Это значит толкать его на погибель; не вытерпит.

решился взять место и стал работать

[belkafoto.livejournal.com]

...Исаев не выбрал ни суд, ни железную дорогу. На первое время – не без содействия отцовских знакомых – он устроился в адресный стол: с теми же 25 рублями жалованья. Достоевский живо откликается на эту славную весть: “О тебе же скажу, что ты меня очень обрадовал, что решился взять место и стал работать. Я уважаю тебя за это, Паша. Это благородно. Конечно, место неважное; но ведь и ты еще молод; подожди. Но знай, что ты не оставлен мною”.

Тем поразительнее его слова

[belkafoto.livejournal.com]

Известно, с каким волнением и трепетом ожидал 46-летний отец появления первого ребенка. Тем поразительнее его слова, которые 28 октября 1867 года записывает будущая мать: “Как-то мы говорили сегодня с Федей, он толковал, что если бы у него был какой-нибудь капитал, т.е. если бы он был в состоянии что-нибудь оставить, то он оставил, конечно бы, Паше, а не Сонечке (имя предполагаемого ребенка. – И.В.), потому что будто бы он к Паше имеет гораздо больше обязанностей, чем к своей собственной дочери”.

Разумеется, подобное заявление не могло слишком ободрить находившуюся на пятом месяце беременности Анну Григорьевну. “Как это несправедливо, так это и сказать нельзя, – с горестью комментирует она слова мужа. – …Ни денег у нас нет, ни Сонечки, а мы уж бранимся из-за нее”. Это, конечно, так, но бранятся супруги скорее из-за Паши Исаева. Симпатий к нему у Анны Григорьевны от этого не прибывает.

“будите писать”

[belkafoto.livejournal.com]

Человек, чуть ли не безграмотный, пишущий к нам с такими ошибками, что за него совестно, еще затрудняется, взять ли ему место в такую ничтожную для него сумму… гораздо легче и приятнее сидеть на чужой шее и ничего не делать…”

Насчет Пашиной безграмотности Анна Григорьевна скорее всего права. Еще в 1864 году, отвечая на письмо пасынка, Достоевский как бы впроброс замечает: “Да вот еще что: слово две недели пишется через букву ѣ, а не е, как ты пишешь, недели. “Будете писать” пишется не “будите писать”, как ты пишешь, а будете писать”.

за что меня так не терпит Анна

[belkafoto.livejournal.com]

но и решается на совершенно отчаянный шаг. Он пишет извинительное письмо самому Каткову. Вынужденный разъяснять издателю “Русского вестника” (который, как мы помним, и без того выдал вперед громадную сумму) свои домашние обстоятельства, он испытывает чрезвычайную неловкость. И все-таки находит слова оправдания для пасынка, который “совершенно честен”: “Я сам-то, может, был еще легкомысленнее в его летах, хотя, впрочем, учился”.

Ужасное недоразумение разрешилось (Паша и не думал беспокоить Каткова)*, но осадок остался.

* На самом деле Исаев ездил к тетке в Псков, надеясь занять у нее денег, но своей квартирной хозяйке сказал, что едет за деньгами в Москву. Свою версию произошедшего он излагает в письме к Достоевскому от 31 мая 1868 года: “Анна Николаевна (Сниткина. – И.В.), услышав от хозяйки, куда я уехал, стала меня подозревать в самом нелепейшем поступке: ей показалось, что я… отправился к Каткову просить у него денег, не знаю, правда ли, но носился слух, что она тотчас же послала об этом депешу в Москву. (Кому? Родственникам Достоевского? Каткову? Но последнему “депешу” отправил сам Достоевский. – И.В.) Все бы это ничего, Бог с ними, с этими происшествиями, но зачем же, не узнав хорошенько дела, писать Вам, расстраивать Вас, заставлять Вас писать Аполлону Николаевичу письмо за письмом за справками, наконец, вооружать всем этим Вас против меня”. Исаев склонен во всем этом винить тещу своего отчима: “Я одного не понимаю, за что меня так не терпит Анна Николаевна, что я ей сделал дурного, – не понимаю. Она во всяком моем поступке видела одну дурную сторону; смотрела на меня неприязненно; каждый шаг мой контролировала, – не понимаю, кто дал ей на это право! Если у Вас, Папа, – смиренно добавляет Исаев, – будет когда-нибудь свободное время, объясните мне это, меня это очень интересует!”

живет у двух вдов

[belkafoto.livejournal.com]

Не без содействия петербургских друзей Достоевского Паша в очередной раз устраивается на службу (которую, правда, с помощью все тех же друзей будет довольно часто менять). Он поочередно живет у двух вдов М.М. Достоевского – то у Эмилии Федоровны, то у П.П. Аникиевой, как бы скрепляя их двусмысленное родство; он с похвальным прилежанием исполняет деловые поручения замедлившего возвращением отчима.

как внебрачный сын М.М. Достоевского

[belkafoto.livejournal.com]

..... как внебрачный сын М.М. Достоевского Иван Аникиев, следы которого, ...

Михаи́л Миха́йлович Достое́вский

[belkafoto.livejournal.com]

Был женат на Эмилии Фёдоровне фон Дитмар, от которой имел сыновей Фёдора Михайловича (младшего), Михаила Михайловича и дочерей Екатерину, Марию и Варвару.

в 1842 году Михаил женился

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре, в 1842 году Михаил женился, у него родился[en] сын, а в начале сороковых годов переселился в Петербург. Выйдя в отставку с чином прапорщика, он отдался литературным занятиям.

то есть снаружи только

[belkafoto.livejournal.com]

Паша делается доверенным лицом.

Ему поручается ответственнейшее дело – переговоры со Стелловским о покупке отдельного издания “Идиота”. Заверенной в русской миссии в Дрездене доверенностью Достоевский уполномочивает Исаева защищать его литературные интересы. Он дает пасынку подробнейшие инструкции (более напоминающие режиссерские установки) относительно того, как обращаться с издателем: “…Веди дело ровно и как можно более (то есть снаружи только) показывай ему вид, что имеешь к нему полную доверенность. Спорь и возражай мягче” и т.д.

страшные подозрения

[belkafoto.livejournal.com]

Правда, стоит Паше немного замедлить с отчетом, как на его голову обрушиваются страшные подозрения. 12 / 24 февраля 1870 года писано Майкову, что, может быть, Паша в силу известного своего легкомыслия “завладел” деньгами, полученными от издателя, и вознамерился – с благими, разумеется, целями – пустить их в оборот. Или, что еще хуже, занялся спекуляциями на бирже. Или, пожалуй, одолжил чужие деньги приятелю. “Все это от Павла Александровича может и могло случиться”. Лишь одного Достоевский не допускает ни в каком случае: “Боже избави меня подозревать его в чем-нибудь подлом, да и не верю я в это, но я положительно знаю, что он легкомыслен”.

Неистребимая Пашина черта служит для него своего рода индульгенцией. Отчим готов обвинить пасынка во всех прочих грехах, лишь бы не допускать мысли о его непорядочности.

[belkafoto.livejournal.com]

Но не принадлежит ли Паше Исаеву еще одна − может быть, тайная − роль?

В том семейном пространстве, которое пытается контролировать Достоевский, Паша − зона нестабильности, непредсказуемости, риска. Он “не отпускает” отчима (да простится нам это сравнение) наподобие рулетки, которая требует постоянных расходов и где никакие ставки не гарантируют выигрыш. Паша − зона тревоги, фактор постоянной опасности, лицо, требующее перманентной заботы и в известной мере раздражающее заботящегося. Но, может быть, такой неустойчивый семейный баланс внутренне необходим Достоевскому − как одно из условий его творческого существования? Может быть, этот “момент неопределенности” показан строю его души − и если б, положим, Паши Исаева не было, его, наверное, следовало бы придумать.

тем, от кого зависела сохранность архива

[belkafoto.livejournal.com]

Для Достоевского это умение – важный отличительный знак. Грамматический и стилистический прогресс, которого добивается Паша, свидетельствует в глазах отчима о возмужании души. “Роман” же, о котором упомянуто с улыбкой и который Паша прислал “под видом письма”, увы, до нас не дошел. Очевидно, тем, от кого зависела сохранность архива, такого рода источники представлялись малозначительными и не заслуживающими интереса. Линии Исаевых в глазах потомков надлежало выглядеть недокументированной и вообще маргинальной.

Юмор жизни меня зовет

[belkafoto.livejournal.com]

“Юмор жизни меня зовет: Ваш Паша женится. Приходил ко мне сияющий, хорошо одетый, со своими пробивающимися усиками и с обручальным кольцом на пальце. Женится. Уж ничего не поделаешь. Надо принять как совершившийся факт. Она “такая миленькая”, что нельзя не жениться*. Он очень желал, чтобы я Вас расположил в пользу его брака. Вот я и располагаю”. Майков делает это не без изящества, будучи уверен, что адресат оценит его сдержанную иронию. Предвосхищает он и реакцию Достоевского: “На его (то есть Исаева. – И.В.) вопрос, как Вы на это взглянете, – я отвечал, что если нельзя – или поздно будет все остановить, то, конечно, примете как совершившийся факт… Я думаю, что не ошибся в ответе”.

* Любопытно сравнить эти слова с написанным за более чем четверть века до того (1841) письмом к Достоевскому старшего брата Михаила Михайловича, где он сообщал о своем предстоящем браке: “Мне кажется, что я делаю глупость, что женюсь; но когда я посмотрю на Эмилию, когда вижу в глазах этого ангела (то есть будущей Эмилии Федоровны. – И.В.) детскую радость – мне становится веселее”. Подобный тип “брачной обреченности” – правда, с женской стороны – запечатлен у Беллы Ахмадулиной: “А он так мил, так глуп и так усат, // Что, право, невозможно, невозможно!”

(в девичестве Устинова)

[belkafoto.livejournal.com]

Когда в 1871 году чета Достоевских вернется в Россию, Пашина супруга Надежда Михайловна (в девичестве Устинова) понравится им обоим. Правда, верная себе Анна Григорьевна не преминет позднее заметить: “Я никак не могла понять, как она решилась выйти замуж за такого невозможного человека…”

Понятно, что обладающая уже четырехлетним брачным “образованием” жена писателя ляжет костьми, чтобы не дать сбыться наивной Пашиной грезе: жить с Достоевскими после их возвращения из-за границы под одной крышей, семейно.

сто рублей в месяц

[belkafoto.livejournal.com]

Приискав в Петербурге за сравнительно дешевую плату (сто рублей в месяц) квартиру, состоящую из восьми комнат, Павел Александрович с радостью сообщает об этой своей удаче Анне Григорьевне. На недоуменный вопрос, зачем ему такая большая жилплощадь, Паша резонно отвечает, что квартира не столь велика. Гостиная, кабинет, спальня и детская – для Достоевских; три остальные комнаты (кабинет, гостиная, спальня) – соответственно для Исаевых. Столовая, разумеется, будет общая: не делить же искусственным образом скромный семейный стол. Анна Григорьевна приводит в этой связи следующий диалог:

“ − Разве вы рассчитываете жить с нами вместе? – изумилась я его наглости.

− А как же иначе? Я так и жене сказал: когда отец приедет, то мы поселимся вместе”.

Анна Григорьевна внятно объясняет Павлу Александровичу, что обстоятельства переменились и что их совместное проживание никак невозможно. Дерзости, сказанные в ответ, пропускаются мимо ушей. В свою очередь Достоевский предпочитает не вмешиваться – под тем благовидным предлогом, что все хозяйственные дела он передоверил супруге.

В своих воспоминаниях Анна Григорьевна приводит немало примеров, долженствующих наглядно продемонстрировать эгоизм Павла Александровича, его самонадеянность, а главное, бестактность и моветон по отношению к отчиму.

Он не распространяется более

[belkafoto.livejournal.com]

В 1873 году у Исаевых рождается дочь Вера. Заехав из Старой Руссы в Петербург, Достоевский навещает семейство. “Паша чего-то объелся, − по-свойски сообщает он Анне Григорьевне, − и его при мне рвало…” Он добродушно посмеивается над новоиспеченным отцом, который “таинственно и никому не сказавшись” меняет квартиры, чтобы уберечься от кредиторов. “Дочка их, бедненькая, такая худенькая и такая хорошенькая! Так мне ее жалко стало”. Он не распространяется более, может быть, сознавая, что Анне Григорьевне не очень-то по душе его роль “приемного деда”.

Через год появится еще одна дочь: в честь бабушки Марьи Дмитриевны ее назовут Марией. Очевидно, не дошедшее до нас письмо Исаева с сообщением об этом событии содержало просьбу о помощи. Достоевский немедленно (в тот же день) посылает из Старой Руссы “любезному другу Паше” двадцать рублей, извиняясь, что не может послать больше: “Рад, что хоть этим могу тебе быть капельку полезным”. Письмо написано во вполне родственном духе. Он соблюдает слово, торжественно данное при рождении Любови Федоровны: “Одно скажу, что люблю тебя по-прежнему и более всего рад тому, что ты сумел поставить себя на порядочную ногу. Ты да Люба, которой уже почти три месяца, − мои дети, и всегда так будет”.

Но так будет не всегда.

вспомоществования

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью 1874 года Паша выкидывает кульбит.

В очередной раз потеряв место в Петербурге, он направляется в Москву, где, как полагает, есть шанс устроиться на службу. Его жена, оставшаяся с двумя детьми на руках и без средств, не получает от него никаких известий. Отчаявшись, молодая женщина отдает двухмесячную Марию в воспитательный дом. (Тут, кажется, не обошлось без содействия двоюродного брата Анны Григорьевны, врача-педиатра М.Н. Сниткина.) Паша тем временем вдруг обнаруживается и, как всегда, просит у папа (который безвылазно корпит над “Подростком” в Старой Руссе) вспомоществования. Причем в необычно крупном размере – сто пятьдесят рублей. (Кстати: характер исчезновения Паши наводит на мысль− не появилась ли у него в Москве “невидимая миру” зазноба?)

выходя из всяких границ приличий

[belkafoto.livejournal.com]

Засим происходит нечто непредвиденное. Вечно нуждающийся и вечно клянчащий деньги Паша вдруг отказывается от помощи: с гордым видом возвращает посланный ему 25-рублевый транш. Как можно догадаться, это происходит не столько из-за мизерабельности суммы (в его положении любое даяние – благо), сколько из-за эпистолярного вмешательства Анны Григорьевны. Пашу глубоко уязвляет ее письмо, которое, заметим, до нас не дошло, равно как и содержавшее “возврат” письмо самого Паши. (Сохранилось только несколько слов из него – в виде цитаты, приводимой в ответном письме Достоевского: “…На присланное супругою Вашею письмо, в котором она, выходя из всяких границ приличий, наговорила мне оскорблений…”) Очевидно, “приемная мать” дала волю накопившимся чувствам.

по настоянию дарителя

[belkafoto.livejournal.com]

Он полагает, что у Паши не было оснований обижаться на него: “Я не кто-нибудь для тебя, чтоб со мной тебе так щепетилиться”. Он возвращает – очевидно, по настоянию дарителя – присланную ему недавно фотографию маленькой Веры*: надо полагать, требование такого возврата оскорбило его еще больше, нежели полученные обратно злосчастные двадцать пять рублей.

Есть основания полагать, что семилетняя Вера (“такая худенькая, такая хорошенькая”!) присутствовала в квартире Достоевского во время его предсмертной болезни. Это может явствовать из черновых записей Анны Григорьевны: “Во вторник (т.е. 27 января 1881 года. – И.В.) вечером Верочка и Павел Александрович”. Вряд ли “Верочкой” Анна Григорьевна именует 52-летнюю сестру Достоевского Веру Михайловну, как это утверждает один исследователь. Тем более что имя называется вместе с именем П.А. Исаева.

не будет больше платить Пашины долги

[belkafoto.livejournal.com]

“Отослав 25 р., ты разрываешь со мной…” – вновь повторяется в письме от 23 февраля 1875 года. Ситуация, однако, изменилась. Не прошло и трех месяцев после размолвки, как Паша, смирив гордыню, просит очередные пятьдесят рублей. Рискуя нарваться на новый “отлуп”, Достоевский посылает тридцать: “Причем считаю нужным предупредить тебя, что и впредь не в состоянии буду, в настоящем положении моем, помогать тебе”. В письме, весьма раздраженном и жестком по тону, он заявляет также, что не будет больше платить Пашины долги и отказывается без конца ходатайствовать перед влиятельными знакомыми об устройстве его на службу.

а писать правду тоже не хочу

[belkafoto.livejournal.com]

В июне 1875 года Достоевский пишет в Москву Елене Павловне Ивановой (к ней, своей отдаленной, не кровной родственнице он, как уже говорилось, едва не посватался в 1866-м). Осведомляясь о Паше и сообщая между прочим, что он, Достоевский, недавно заплатил за пасынка его петербургский долг двадцать пять рублей (таким образом, в очередной раз нарушив собственные грозные заверения), автор письма добавляет: “Впрочем, думаю, что Паша обо мне не говорит дурно (слишком было бы ему стыдно это), но жена его дело другое”. Не вполне ясно, по каким основаниям (может быть, после истории с воспитательным домом?) привечаемая Достоевскими Надежда Михайловна должна нелестно отзываться об отчиме мужа.

“…Павел Александрович в Москве, – отвечает Достоевскому Елена Павловна, − и сейчас живет у меня в номерах, а семья его в деревне, дальше об нем ни слова, лгать Вам не желаю, а писать правду тоже не хочу, но вообще он человек, который все-таки думает и любит свою семью”. Ответ довольно туманный и, кажется, не очень лестный в отношении лица, вызвавшего интерес и, кстати, задолжавшего самой Елене Павловне не менее ста рублей. И еще: нет ли здесь скрытого намека − на существование женщины?

одна рука не подаст им гроша

[belkafoto.livejournal.com]

В первые месяцы нового 1876 года Павел Александрович сам подаст о себе весть. Он посылает Достоевскому отчаянное письмо. Подробнейшим образом описывая свои телесные недуги и плачевное состояние дел (“Вчера уже денег не было в доме утром ни гроша. Заложить решительно было нечего…”), он умоляет отчима прислать ему тридцать рублей. Причем – в отличие от своих прежних просьб торжественно обязуется вернуть долг – к Пасхе. Пропустив это заверение мимо ушей, Достоевский немедленно высылает просимую сумму. (Ему слишком хорошо известно подобное положение дел.) Правда, присовокупляет при этом, что отнимает последнее “у несчастных детей” своих. Он особенно упирает на этот предмет: “Я знаю, что скоро умру, а когда они останутся без меня, то ни одна рука не подаст им гроша”. То есть с горестью дает понять, что рассчитывать его детям, скажем, на помощь адресата уж никак не придется. Ему не является мысль о пенсионе, который будет назначен государем его вдове и детям, и он не очень-то верит, что посмертные издания его сочинений, ежели таковые издания и воспоследуют, смогут прокормить осиротевшую семью.

“твой отчим Ф. Достоевский”

[belkafoto.livejournal.com]

Заканчивающий обычно свои послания в нейтрально-благожелательном или родственном тоне, он впервые употребляет официально-холодное “твой отчим Ф. Достоевский”. Он весьма щепетилен в эпистолярных оттенках.

(Кстати, форма его обращения к пасынку мало меняется на протяжении долгих лет. “Милый Паша”, “милый друг Паша”, “любезный Паша”, “любезнейший друг Паша” − из всех этих формул последняя наиболее употребительна. Что касается подписей, они ненамного разнообразнее. “Твой”, “весь твой”, “тебя искренно любящий”, “тебя очень любящий”, “твой, любящий тебя всей душой”, “тебе всей душой преданный”, “твой всегдашний и очень любящий” и даже “тебя искренно любящий, твой отец” − таков, пожалуй, основной арсенал. Лишь иногда, сильно рассердившись, он грозно подписывается “Ф. Достоевский” − без каких-либо добавлений.)

Вспомним, что он начинал свой творческий путь с эпистолярного романа.

не был усыновлен

[belkafoto.livejournal.com]

“В сущности, – с некоторой надменностью добавляет Анна Григорьевна, – в духовном завещании не было надобности: литературные права на произведения Федора Михайловича были им подарены мне еще в 1873 году”. Это действительно так. Но тут следует сделать одну оговорку.

П.А. Исаев не мог претендовать ни на какое участие в наследстве еще и потому, что не был усыновлен Достоевским в юридическом, формальном смысле этого слова. А.А. Донов ошибается, уверяя, что с 27 июля 1857 года “Ф.М. Достоевский стал официальным вотчимом П.А. Исаева”. Из каких источников почерпнут этот факт?

ретроспективное раздражение

[belkafoto.livejournal.com]

Племянница Достоевского Е.А. Рыкачева свидетельствует как раз о противном: “Анна Григорьевна и дети плачут и волнуются… мне никто не мог ничего толком сказать, так как все суетились. Один пасынок Федора Мих. отличался спокойствием и всех успокаивал”. Возможно, как раз спокойствие 33-летнего Павла Александровича и вызвало у Анны Григорьевны ретроспективное раздражение.

ни опровергнуть, ни подтвердить

[belkafoto.livejournal.com]

Л.П. Донова совершенно определенно утверждает, что “все письма Марии Дмитриевны к Федору Михайловичу и его к ней, все ее документы были уничтожены А.Г. Сниткиной” (замечательно, что автор письма именует Анну Григорьевну исключительно по ее девичьей фамилии, зато Марья Дмитриевна подчеркнуто наделяется фамилией второго мужа. – И.В.), таким образом у семьи не осталось даже образца почерка М.Д. Исаевой-Достоевской. Эти свидетельства нельзя пока ни опровергнуть, ни подтвердить.

[belkafoto.livejournal.com]

автор “Преступления и наказания” чрезвычайно дорожил всем, что имело отношение к его прошлой жизни, а тем более – памятью о самых сильных и сокровенных ее мгновениях. Немыслимо также, чтобы он доверил эти столь важные для него интимные документы П.А. Исаеву, особенно зная характер последнего (Паша во время пребывания отчима за границей, ссылаясь на безденежье, распродал большую часть его библиотеки, что крайне огорчило владельца).

[belkafoto.livejournal.com]

Далеко не бедствующая вдова автора “Карамазовых” “ни копейки не дала очень нуждающемуся семейству Павла Александровича”. (Упоминание в духовном завещании его детей, если подобное упоминание и имело место, не слишком облагодетельствовало Исаевых – хотя бы потому, что такое завещание никогда не было исполнено.) Более того, вдова старалась распространять “всякие порочащие их слухи”. И, продолжает Л.П. Донова, “даже детям своим внушила ненависть ко всему семейству Исаевых…” (Справедливость этого утверждения мы наблюдаем на примере Любови Федоровны.) При этом Исаевы оставались если не в родственных, то в довольно теплых отношениях с потомками М.М. Достоевского (вспомним, что сам Павел Александрович некоторое время жил у Эмилии Федоровны, а Л.П. Донова спустя век, в 1969-м, похоронила в Риге забытую всеми правнучку Михаила Михайловича М.В. Зеленеву).

[belkafoto.livejournal.com]

П.А. Исаев имел шестерых детей: дочерей Веру, Марию, Елизавету, Любовь и сыновей Федора и Алексея (последний умер в возрасте около десяти лет). Все дети в отличие от отца получили образование и окончили гимназию (Вера Павловна – с золотой медалью). Все дочери были религиозны (в их отце эта черта как будто отсутствует) и “отличались большой серьезностью”. А младшая, Елизавета, – ушла в монастырь. (Среди потомков Достоевских такие примеры не наблюдаются.) Старшая, Вера Павловна, тоже, кстати, собиралась в обитель, “но какой-то умный священник отсоветовал”. Она вышла замуж, когда ей было за тридцать, – за Е.В. Донова, о котором только известно, что он был незаконнорожденным и “обладал большими способностями”. У них было четыре сына – Николай, Сергей, Алексей (муж Л.П. Доновой и отец А.А. Донова) и Иван. Сергей и Иван умерли от туберкулеза – в возрасте 30 и 21 года*; Алексея, тоже страдавшего в детстве этой болезнью, спасла школа-санаторий. В 1941 году он воевал рядовым, затем был “отозван с фронта как специалист в области аэродинамики в “контору” А.Н. Туполева”, позже стал профессором и доктором наук, начальником кафедры, “участвовал в запуске космических аппаратов на Луну и Венеру”. (Достоевский вряд ли мог предположить, что правнук его первой жены и внук непутевого пасынка достигнет таких научных высот.) Умер он в чине генерал-майора в 1977 году в возрасте 66 лет. Его старший брат Николай, по профессии бухгалтер (единственный из детей Веры Павловны, не получивший высшего образования), скончался в 1982 году.

Кроме Веры Павловны, остальные сестры Исаевы не вышли замуж, хотя, по уверению Л.П. Доновой, “все обладали незаурядной красотой”. Все они – Елизавета, Любовь, Мария – умерли от туберкулеза. От этой же болезни в 1900 году скончался их отец – 53-летний Павел Александрович Исаев.

[belkafoto.livejournal.com]

Если вспомнить, что от чахотки умерла Марья Дмитриевна, можно назвать эту наследственную болезнь бичом всей семьи**. В этой связи имеет смысл остановиться на недуге, который свел в могилу Достоевского.

* А.А. Донов сообщает несколько иную информацию – что младший сын Веры Павловны Иван был комсомольским активистом и в 1937 году, отказавшись подписать “какие-то списки на арест своих однокурсников по университету”, покончил жизнь самоубийством.

** В недавно обнаруженной метрической книге за 1850-е годы Одигитриевской церкви г. Кузнецка, где венчался Достоевский и где до этого отпевали 33-летнего А.И. Исаева, в качестве причины смерти указана не почечнокаменная болезнь, как считалось до сих пор (об этом пишет и Достоевский), а чахотка. Конечно, церковная запись – не медицинское заключение, но правомерен вопрос: не страдал ли Александр Иванович еще и этой сопутствующей болезнью?

[belkafoto.livejournal.com]

Но вернемся к потомкам П.А. Исаева.

Его старшего сына звали Федор Павлович (так в семейной хронике возникают имена литературных героев). Имя свое он получил, как помним, в честь автора “Карамазовых” еще до появления самого романа. Федор Павлович Исаев вместе с семьей погиб от голода в блокадном Ленинграде в 1942 году. Сын Федора, внук П.А. Исаева Сергей окончил Константиновское военное училище и воевал на стороне белых – в армии Юденича. В 1921 году “по доносу был арестован и расстрелян в Петроградском ЧК (ГПУ)”. Судьба другого сына, Льва, не менее трагична – хотя и с противоположным знаком: он сгорел в танке под Москвой.

Эпоха, перепахавшая страну и расколовшая семьи, не пощадила потомков первой жены Достоевского. В них тоже отразились судьбы России.

Есть сведения, что представители другой линии, идущей от Дмитрия Степановича Константа (отца М.Д. Исаевой), после Февральской революции вернулись во Францию. Их участь нам неизвестна.

Елизаветой Михайловной Неворотовой

[belkafoto.livejournal.com]

С другой претенденткой на сердце рядового 7-го Сибирского линейного батальона дело обстоит сложнее. Известия об ее отношениях с Достоевским дошли до нас не совсем обычным путем.

В 1909 г. сибирский литератор Н.В. Феоктистов знакомится в Семипалатинске с местной уроженкой, 72-летней Елизаветой Михайловной Неворотовой. То, о чем было поведано ему новой знакомой, он предал огласке только после ее смерти, в 1928 г., в журнале “Сибирские огни”.

Семнадцатилетнюю Неворотову Достоевский впервые увидел на семипалатинском базаре, где она продавала калачи с лотка. Очевидно, это случилось в первые дни его пребывания на новом месте службы. Девушка была хороша собой, и “не удивительно, – пишет Феоктистов, несколько путаясь в стиле, – что Достоевский заметил ее и подошел к ней ближе, чем он обычно подходил к людям…”. Было бы удивительно, если бы он к ней не подошел.

Прекрасная калачница, ничуть не похожая на тех лиц “совмещенных профессий”, которые он наблюдал в остроге, тем не менее тоже была, как выразился бы один его персонаж, “из простых-с”. Достоевский писал ей письма: их было не менее восемнадцати (одно в стихах!). Е.М. Неворотова хранила их всю жизнь. Она категорически отказывалась – даже за немалую для нее сумму в 500 рублей – предоставить их для печати. В мире литературном об этих письмах практически не ведал никто. Феоктистову, который добивался этой чести не один месяц, было дозволено лишь подержать в руках “довольно объемистую серую стопку исписанной бумаги”. На первом листе он успел прочитать: “Милая Лизанька. Вчера я хотел увидеть Вас…” – фраза, чем-то напоминающая начало “Бедных людей”: “Бесценная моя Варвара Алексеевна! Вчера я был счастлив, безмерно счастлив, донельзя счастлив!”