Ирен

[arbeka]

Просмотрел "Три цвета: Красный". Первое впечатление, очень хорошей съемки и "плохого" театра.

https://www.youtube.com/watch?v=HdeiVj2LqP4

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Мы выходим со служанкой. Мы идем за ней до приходского дома. Мы видим, как ее русые косы – толстые и длинные – извиваются на черной шали. Косы доходят ей до пояса. Бедра качаются под красной юбкой. Между юбкой и сапогами немного видны ноги. Чулки у нее черные, и на правом спущена петля.

[belkafoto.livejournal.com]

"Мы спрашиваем:

– Вы останетесь здесь, пока мы будем мыться?

Она громко смеется:

– А как же, конечно останусь! Я даже собираюсь потереть вам спину и вымыть голову. Не будете же вы меня стесняться, правда? Я почти гожусь вам в матери.

Мы по– прежнему не двигаемся с места. Тогда она сама начинает раздеваться:

– Как хотите. Тогда я начну. Видите, я вас не стесняюсь. Вы просто маленькие мальчики.

Она что– то поет, по когда замечает, что мы на нее смотрим, краснеет. Груди у нее упругие и острые, как не до конца надутые воздушные шары. Кожа у нее очень белая, и везде растут густые русые волосы. Не только между ног и под мышками, но даже на животе и на бедрах. Она продолжает напевать, сидя в воде и намыливаясь банной рукавицей. Когда она выходит из ванной, то быстро натягивает халат. Она наливает в ванну новую воду и начинает стирать, повернувшись к нам спиной. Тогда мы раздеваемся и вместе залезаем в ванну.

[belkafoto.livejournal.com]

"Служанка подходит к нам с ножницами в руке:

– Я сейчас остригу вам ногти. И перестаньте дичиться: я вас не съем.

Она остригает нам ногти на руках и ногах. Потом она подрезает нам волосы. Она целует нас в лицо и шею; она все время повторяет:

– Ой, какие маленькие ножки, какие миленькие, какие чистенькие! Ой, какие очаровательные ушки, какая нежная шейка, какая нежная шейка! Ой, как бы мне хотелось, чтобы у меня было два таких мальчика – таких красивых, таких хорошеньких! Я бы их все время щекотала – вот так, вот так, вот так.

Она гладит и целует нам все тело. Она щекочет нам языком шею, подмышки, копчик. Она становится на колени перед скамейкой и сосет нам члены, которые у нее во рту становятся больше и тверже.

Теперь она сидит между нами, она прижимает нас к себе:

– Если бы у меня были два таких хорошеньких ребеночка, я бы попоила их своим сладким молочком, вот оно, вот оно, вот так.

Халат у нее распахнулся и она пригибает наши головы к своим грудям, мы сосем розовые соски, которые теперь стали твердыми. Служанка засовывает руки под халат и трет себя между ногами:

– Как жалко, что вы не взрослые! Ох, как хорошо, как хорошо с вами играть!

Она стонет, начинает задыхаться, потом вдруг напрягается и застывает.

[belkafoto.livejournal.com]

"Офицер улыбается нам, ведет нас к себе в комнату. Он садится на стул, притягивает нас к себе, поднимает нас и сажает к себе на колени. Мы обхватываем руками его за шею, прижимаемся к его волосатой груди. Он баюкает нас. Мы чувствуем, как под нами, между ног у офицера шевелится что‑то теплое. Мы переглядываемся, потом смотрим офицеру прямо в глаза. Он нас тихонько отстраняет, треплет нас по голове, встает. Он протягивает нам два хлыста, а сам ложится плашмя на кровать. Он произносит всего одно слово, которое мы понимаем, не зная его языка.

Мы хлещем его. Каждый по очереди.

Спина офицера покрывается красными полосами.

[belkafoto.livejournal.com]

"Спина офицера покрывается красными полосами. Мы хлещем все сильнее и сильнее. Офицер стонет и, не меняя положения, спускает себе брюки и трусы до лодыжек. Мы изо всех сил хлещем его по белым ягодицам, по бедрам, по ногам, по спине, по шее, по плечам, и все становится красным.

Тело, волосы, одежда офицера, постель, ковер, наши ладони и руки – красного цвета. Кровь брызгает даже нам в глаза, она смешивается с нашим потом, и мы продолжаем хлестать, пока он не испускает последний, нечеловеческий крик, и мы падаем без сил возле кровати.

[belkafoto.livejournal.com]

"Он раздевается и ложится между нами. Он обнимает нас и шепчет нам на ухо:

– Спите. Я люблю вас. Спите спокойно.

Мы снова засыпаем. Потом, когда наступает утро, мы хотим встать, но офицер удерживает нас:

– Не двигайтесь. Поспите еще.

– Мы хотим писать. Нам нужно выйти.

– Не выходите. Писайте здесь.

Мы спрашиваем:

– Где? Он говорит:

– На меня. Да. Не бойтесь. Писайте! Мне в лицо.

[belkafoto.livejournal.com]

Заячья Губа лежит на кровати. Она голая. Ноги у нее раздвинуты и между ними засохшая лужа крови и спермы. Ресницы ее слиплись навсегда, черные зубы оскалены в вечной улыбке. Заячья Губа мертва.



– Да. Она сама их позвала. Вышла на дорогу и поманила. Их было человек двенадцать или пятнадцать. И пока они ее уделывали, она все кричала не переставая: «Как мне хорошо, как мне хорошо! Давайте все, ну же, еще один, еще один раз!» Она умерла счастливая, заезженная до смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

– Идите, Отец. До следующего патруля двадцать минут.

Отец берет под мышки две доски, идет вперед, прислоняет одну доску к заграждению и карабкается наверх.

Мы ложимся плашмя за деревом, затыкаем руками уши, открываем рот.

Раздается взрыв.

Мы бежим к колючей проволоке, держа две другие доски и полотняный мешок.

Наш Отец лежит около второго заграждения.

Да, есть способ перейти границу: нужно пустить кого‑нибудь вперед.

Взяв полотняный мешок, ступая по следам, потом по неподвижному телу нашего Отца, один из нас уходит за границу.

Другой возвращается в Бабушкин дом.

[belkafoto.livejournal.com]

"Петер подходит к Лукасу, протягивает ему паспорт. Другой рукой он ласково дотрагивается до его лица. Лукас закрывает глаза. Петер берет голову Лукаса в ладони и долго целует его в губы. Он еще минуту смотрит Лукасу в лицо, потом возвращается за письменный стол.

– Простите меня, Лукас, ваша красота ввела меня во искушение. Я должен быть очень осторожен. В партии такие вещи не прощают

[belkafoto.livejournal.com]

"Лукас спрашивает:

– Что случилось? Дело в ребенке? В городе есть и другие матери‑одиночки. Тебя выгнали родители?

– У меня нет родителей. Моя мать умерла при моем рождении. Я жила с отцом и тетей, сестрой моей матери. Она меня воспитала. Когда мой отец вернулся с войны, он на ней женился. Но он ее не любил. Он любил только меня.

Лукас говорит:

– Понятно.

– Да. А когда моя тетя догадалась, она на нас донесла. Отец в тюрьме. До родов я работала в больнице санитаркой. Сегодня утром я вышла из больницы, стала стучать в нашу дверь, но тетя мне не открыла. Она обругала меня из‑за двери.

[belkafoto.livejournal.com]

"Лето. Ребенок повсюду. То он в комнате Бабушки, то в кухне, то в саду. Он передвигается на четвереньках.

Он горбат и кособок. У него слишком тонкие ножки, слишком длинные руки, непропорциональное тело.

Он приходит и в комнату Лукаса. Он стучит кулачками в дверь до тех пор, пока Лукас не откроет.

[belkafoto.livejournal.com]

Клара спит. Одна рука у нее свешивается с кровати. Он целует ей запястье, потом ладонь. Он лижет руку, доходит до локтя. Клара не двигается.

Теперь в доме тепло. Лукас отодвигает одеяло. Перед ним тело Клары: черное и белое.

Пока Лукас был на кухне, Клара сняла юбку и кофту. Теперь Лукас снимает с нее черные чулки, черный пояс с резинками и черный лифчик. Он укрывает белое тело одеялом. Потом в печке в соседней комнате он сжигает белье.

[belkafoto.livejournal.com]

"Помолчав, кюре добавляет:

– Много лет подряд ты заботился обо мне так, словно был моим сыном. Мне хотелось бы отблагодарить тебя. Но чем отплатить за такую любовь, за такую доброту?

Лукас говорит:

– Не благодарите меня. Во мне нет ни любви, ни доброты.

[belkafoto.livejournal.com]

"Лукас встает на колени перед кроватью, раздвигает ноги Клары, раскрывает губы. Показывается тонкая струйка крови. Лукас нагибается, слизывает и глотает кровь. Клара стонет, ее пальцы впиваются в волосы Лукаса.

Лукас снимает одежду, ложится на Клару, он входит в нее, он кричит.

[belkafoto.livejournal.com]

Накануне вечером по радио объявили о казни группы государственных преступников. Среди имен я ясно расслышала фамилию Томаса. В три часа ночи – время приведения приговора в исполнение – я посмотрела на часы. Я смотрела на них до семи часов утра, а потом пошла на работу, в большую библиотеку Столицы. Я села за свой письменный стол. Я выдавала книги в читальном зале. Мои сотрудницы одна за другой подходили ко мне, и я слышала их шепот: «Она пришла!», «Вы видели, какие у нее волосы?». Я ушла из библиотеки, до вечера ходила по улицам, заблудилась, я не знала, в каком районе города я оказалась, хотя я хорошо знала город. Я вернулась домой на такси. В три часа ночи я посмотрела в окно и увидела их: они вешали Томаса на фасаде противоположного дома. Я закричала. Пришли соседи. Меня на «скорой помощи» отвезли в больницу. А теперь они говорят, что это просто ошибка. Убийство Томаса, моя болезнь, месяцы, проведенные в больнице, мои седые волосы – все это просто ошибка. Тогда пусть они вернут мне Томаса – живого и улыбающегося. Томаса, который обнимал меня, гладил меня по волосам, держал мое лицо в своих теплых ладонях, целовал мне глаза, уши, рот.

[belkafoto.livejournal.com]

"Что вы об этом думаете, Лукас? Ко мне только что приехала сестра, которую я не видел двенадцать лет, а я не могу дождаться, пока она ляжет спать, чтобы можно было спокойно наблюдать за полуночником из дома напротив, потому что на самом деле это единственный человек, который меня интересует, хотя я больше всех люблю свою сестру.

Вы ничего не говорите, Лукас, но я знаю, что вы думаете. Вы думаете, я сошел с ума, и вы правы. Я не могу думать ни о чем, кроме этого старика, открывающего окно в десять часов вечера и закрывающего его в семь часов утра.

[belkafoto.livejournal.com]

Я напомнил ей наши детские сексуальные опыты, заводилой в которых была она, ведь она старше меня на много лет, и которые шокировали меня настолько, что ей даже не представить этого.

Сестра отвечала, что это были всего лишь детские игры, что бестактно напоминать о таких вещах, особенно потому, что она сохранила девственность и потому что «это» ее уже давно не интересует.

Я сказал, что знаю, что «это» ее не интересует, ей достаточно того, что она гладит своих заказчиц по бедрам и по груди, я наблюдал за ней во время примерок, я видел, с каким удовольствием она трогала своих заказчиц, молодых и красивых, она сама никогда не была молодой и красивой, она всегда была мелкой развратницей.

Я сказал ей, что из‑за ее уродства и из‑за ее притворного пуританства ею не смог заинтересоваться ни один, даже самый невзрачный мужчина. Тогда она обратилась к своим заказчицам и под тем предлогом, что она их обмеривает или разглаживает ткань, она щупает этих молодых и красивых женщин, которые шьют у нее платья.

[belkafoto.livejournal.com]

Она схватила бутылку, мою бутылку водки, она разбила ее о пишущую машинку, водка растеклась по письменному столу. Сестра, держа разбитую бутылку за горлышко, шла на меня.

Я встал, зажал ее руку, вывернул запястье, она выпустила бутылку. Мы упали на кровать, я лег на нее, мои ладони обхватили ее тощую шею, и, когда она перестала дергаться, я кончил.