взял плетку-нагайку и

[arbeka]

((взято из: http://www.booksite.ru/fulltext/life/ofw/oman/index.htm

"Так, скажем, в «Повести о Василии Златовласом» имеется подробно выписанная сцена с участием женщины, которую трудно охарактеризовать иначе, чем садо-эротическую: «полату замкнув на крюк, сняв с нее кралевское платье и срачицу и обнажив ю донага, взял плетку-нагайку и нача бити ее по белу телу... и потом отдал ей вину и приветствова словами и целовав ю доволно, потом поведе ю на кровать...»
............................
"Изменение отношения к физиологии нашло отражение и в знаменитой книге «Статир» 1684 г., настаивавшей на «равенстве» всех частей тела, каждая из которых – «равна главе и ту ж де восприемлет честь», и в некоторых детализированных описаниях женского тела в посадских повестях: [36] «Ему велми было любо лице бело и прекрасно, уста румяны... и не мог удержаться, растегал платие ее против грудей, хотя дале видеть белое тело ее... И показалася красота не человеческая, но ангельская» [37]. Трудно даже вообразить себе, что вид обнаженной женской груди мог быть назван «ангельскою красотою» столетием раньше! "
...............................
" Ни в одном современном ей произведении (а «Повесть» бытовала, начиная с 10-х гг. XVII в.) не содержались столь подробные картины «ненасытной любови» женщины, столь яркие описания соблазнения ею избранника: «Посади[ла] его на постель к себе и положи[ла] очи свои на него. "О, сладкий мой, ты – очию моею возгорение, ляг со мною и буди, наслаждался моей красоты... Молю тебя, свете милый, обвесели мое желание!" И восхоте[ла его] целовати и рече: "О любезный, твори, что хощеши и кого [ты] стыдишеся?! Едина бо есть постеля и комора!" И откры[ла] груди свои и нача[ла] казати их, глаголя: "Гляди, зри и люби белое тело мое!.."»
.............................
"Так, по нескольким письмам Ф. П. Морозовой можно восстановить историю ее страсти (отнюдь не религиозной), непонятным образом ускользнувшую от внимания исследователей. Речь идет об истории взаимоотношений известной раскольницы с юродивым Федором («нынешние печали вконец меня сокрушили, смутил один человек, его же имя сами ведаете» [65]). В одном из писем к боярыне Аввакум проговорился, что в молодости этот Федор отличался «многими борьбами блудными», как, впрочем, и другие раскаявшиеся с возрастом сторонники и сторонницы старообрядчества [66].
В конце 1668 г. приют этому юродивому был дан в московском доме Ф. П. Морозовой. Что там произошло между Федором и Федосьей Прокопьевной – можно только догадываться, но дело закончилось тем, что Федор был изгнан. Аввакуму вся история с его «духовной дщерию» оказалась известной, он был рассержен и тем, что Морозова вообще «осквернилась», и тем, что, видимо, потерпев поражение в отношениях с мужчиной (Ф. П. Морозова, правда, представляет дело как собственную победу: «как я отказала ему, он всем стал мутить меня, всем оглашал, и так поносил, что словом изрещи невозможно»), избрала недостойный совестливого человека путь опорачивания имени Федора в глазах их общего духовного учителя. Этому оказались посвящены несколько ее писем: [67] «Я веть знаю, что меж вами с Федором зделалось, – отвечал на них Аввакум. – Делала по своему хотению – и привел бо дьявол на совершенное падение."

Comments

подарил французам военную контрибуцию

[belkafoto.livejournal.com]

" Евстафий Иванович остался один с своим старым слугою, надеясь спасти хотя бы часть своего имущества. Но и ему вскоре пришлось обратиться в бегство. Французы уже входили в Москву, и во всех углах города вспыхивали пожары. Оба его дома на Покровке сгорели на его глазах. Оставаться долее было невозможно, и он решил бежать.
Ночью, переодетый в простое платье, с двумя пистолетами известной старинной фабрики Lazaro-Sazarini, единственно уцелевшими из всего его имущества, он вышел из дому. Старый его слуга остался в городе.
На улицах было темно и пусто. В воздухе стоял смрад и пахло гарью. Евстафий Иванович благополучно выбрался из города и скорым шагом шел по Владимирскому тракту. По дороге попадались подводы с ранеными; в деревнях, где он останавливался, передавали ему рассказы о французах, о бегстве помещиков, о том, как они зарывали золото, серебро и прочие драгоценности. Крестьяне жаловались на опустошение полей, на разорение и обиды.
Вдали виднелось красное зарево, разлитое по всему небу, и смрад в воздухе красноречиво говорил ему, что вся Москва была охвачена полымем.
Не чувствуя усталости, он шел во Владимирскую губернию, куда уехала его семья. Мысль, что он остался нищим, угнетала его; тревога о том, доехала ли его семья благополучно, не давала ему покоя. Так шел он несколько дней. Много пережил он за это время, как говорил мне мой отец.
Не суждено было ему благополучно окончить свое путешествие. По дороге он встретил кордон французских солдат и был ими арестован. Расспросив, кто он, и узнав от него, что он знает французский и немецкий языки, они повели его за собой, как переводчика, отняв последнее его имущество - два пистолета.
Сколько времени он находился в плену - мне неизвестно; бежал ли он из плена, или его добровольно отпустили, мне тоже неизвестно, но знаю, что в конце концов он добрел до имения Шаховских, где и нашел свою семью.
По окончании кампании семья деда вернулась в Москву и поселилась на окраине города в маленьком низеньком домике, похожем скорее на избу. Окна зимой леденели, щели их затыкали тряпками. Домик тонул в сугробах снега. Бедность была полная. Мне говорили, что бабушка шила ридикюли и продавала их.
Наконец правительство уплатило Евстафию Ивановичу всего три тысячи ассигнациями за убытки, нанесенные войной. Никакие хлопоты не помогли ему получить большую сумму, и он должен был помириться с этим вознаграждением: правительство наше не имело средств уплачивать убытки не только полным рублем, но даже и десятою его частью, так как император Александр I, будучи в Париже, подарил французам военную контрибуцию.

поехал в Париж с семьей Тургеневых

[belkafoto.livejournal.com]

" Продав место из-под сгоревших домов и присоединив к этим деньгам полученные им от правительства три тысячи рублей, дед снова поступил на какую-то службу и занялся делами. Дела его понемногу поправились, но прежнего состояния он уже никогда не мог вернуть.
Когда подросли мальчики, они были отданы в лучший в то время пансион Шлёцера; затем в возрасте 15 - 16 лет они поступили в Московский университет, на медицинский факультет. Оба рослые, красивые и способные, они к 19 - 20 годам окончили университет. По окончании курса отец мой в качестве врача поехал в Париж с семьей Тургеневых. Иван Сергеевич был тогда еще мальчиком. Железной дороги еще не было, и ехали в экипажах. Отец мой всегда вспоминал об этом путешествии, как о самом приятном, поэтическом времени.
Два года прожил отец в Париже. Он с особенным интересом рассказывал про это время. Он посещал лекции и совершенствовался в своей специальности. По вечерам он слушал итальянскую оперу, в которой участвовала известная певица того времени Малибран.

двоемужество?

[belkafoto.livejournal.com]

" Старшая дочь Завадовского, Софья Петровна, 17 лет вышла замуж за князя Козловского и прижила с ним сына, который умер в молодых годах. Она была очень несчастлива с своим мужем, который страдал пороком алкоголизма.
Через несколько лет после своего замужества она встретилась в петербургском свете с Александром Михайловичем Исленьевым. Они полюбили друг друга и тайно обвенчались в его имении Красном, Тульской губернии. Вся эта история наделала много шума, как в свете, так и при дворе, так как Софья Петровна была в девушках фрейлиной.
По жалобе князя Козловского, брак этот был признан незаконным, а о разводе в те времена и помина не было.
Софья Петровна была очень религиозна, и обряд венчания поставлен был ею необходимым условием. "Перед Богом я жена его", - говорила она. И, действительно, своей чистой, уединенной семейной жизнью до самой своей смерти она доказала это.
Обвенчавшись, они уехали в Ляличи... Графа, отца, уже не было в живых, а мать простила и приняла их.

Ахросимовские собаки резвее наших!

[belkafoto.livejournal.com]

" Она знавала ее в молодости, она говорила, что Софья Петровна была очень женственна, нежна и хороша собою, но что красоту ее портил большой рот. Она имела очень хорошее влияние на своего мужа и не раз удерживала его от привычной суровости с крепостными. Она, как и отец ее, возмущалась всяким насилием. Мне рассказывали про такой случай.
Однажды доезжачий Степка спьяна в чем-то провинился на охоте, но в чем именно, не помню, знаю только, что это было при травле волка. Охота была для дедушки одним из занятий, имевших для него большое значение. Дед сильно вспылил на Степку; его бешеный крик разносился по лесу. Он велел привязать доезжачего к дереву и наказать его арапником.
Софья Петровна, принимавшая участие в охоте, узнала об этом. Спрыгнув с седла, она побежала к деду; он стоял на опушке леса. Она увидела его разгоряченное, разгневанное лицо, а поодаль Степку без шапки, с растрепанными волосами и с пьяным, жалким выражением лица. Софья Петровна с такой энергией просила за Степку, что деду пришлось уступить и простить его.
Тот же Степка, как мне рассказывали, не раз ворчал на дедушку во время охоты, когда дед, бывало, промахнется в чем-нибудь.
- Ну вот! - кричал Степка, - дождались! Чего уж хуже осрамились! Таперича пойдут говорить, что Ахросимовские собаки резвее наших! - чуть не плача, ворчал Степка.
И дедушка слушал его молча и понимал, за что негодовал на него доезжачий.

привычные к неряшливой простоте

[belkafoto.livejournal.com]

" Дочери воспитывались дома по-старинному. Главное внимание было обращено на французский язык, музыку и танцы. Всему этому обучала Мими. В деревне жили безвыездно, довольствуясь обществом местных помещиков.
Именье дедушки, Красное, находилось в тридцати пяти верстах от Ясной Поляны Толстых, и мать рассказывала мне, как они езжали друг к другу по праздникам и оставались гостить по неделям. Возили с собой поваров, лакеев, горничных и весь этот люд ютился в коридорах и каморках; спали на полу, подстелив войлок или рогожку, привычные к неряшливой простоте.

и Петька, надев общий тулуп и валенки

[belkafoto.livejournal.com]

" Дедушка был большой хлебосол, любил хорошо принять у себя и, кроме определенных вечеров и балов, принимал и запросто, как принято было говорить "на огонек". Этот весьма оригинальный способ приглашения вполне заслуживал название "на огонек". На окна, выходящие на улицу, ставили высокие подсвечники с зажженными восковыми свечами, и это считалось условным знаком между знакомыми, что они дома и ожидают к себе тех, кто пожелает их видеть.
И этот способ приглашения был так принят, что обыкновенно, когда в городе не предвиделся бал или концерт, что, конечно, было известно заранее, то, как говорила мне мать, посылали казачка Петьку посмотреть, у кого из знакомых зажжены свечи, и Петька, надев общий тулуп и валенки, бежал к дому Казариновых, Мининых и прочих и докладывал, в каком доме выставлены свечи. В душе своей Петька принимал большое участие в том, где именно стоят подсвечники, и куда именно барышни поедут, потому что он знал, куда им больше хотелось ехать.
Когда это был желанный дом, Петька торжественно выкликал господ, конечно, не по фамилии их, он и не знал ее, а по имени их имения.
- У Малаховских огонь в окнах горит! - докладывал он, зорко наблюдая за тем, как барышни примут это.
Он не раз слыхал разговоры их, они не стеснялись его присутствия и, почти не замечая его, при нем выражали или радость, или сожаление кого-либо видеть в этот вечер. За настоящего человека Петька в доме не считался, а был так себе Петька, да и только.
Его должности в доме были самые разнообразные. Он был "затычка" всех дел старшей прислуги. Послать ли куда, достать ли что, набить ли трубку табаком, или словить петуха или молодую белку детям, - говорилось обыкновенно: "Да позовите Петьку".

Господа не едят, а кушают.

[belkafoto.livejournal.com]

" Петька знал отлично все, что делается в доме. Он был добродушно глуповат, с торчащими вихрами на голове, бил часто посуду по своей неловкости, за что и получал подзатыльники от старших. За обедом, в куртке с светлыми пуговицами и с павлиньим хвостом в руках, он отмахивал мух за барским столом. Старшему лакею Никите было поручено обучать Петьку лакейской должности. Выправка его давалась с трудом с обеих сторон. Петька 13-ти лет был взят прямо из избы. Грязный, неряшливый мальчишка, он не умел ни войти в комнату, как следует, ни ответить на вопросы и, как дикий зверек, в первое время долго не понимал, что от него требовалось. Бывало, пошлет его Никита узнать, встают ли господа, Петька придет и скажет: "сплят".
Никита строго посмотрит на него и, взяв его за ухо, приговаривает:
- Почивают, почивают, а не спят.
В другой раз Петька скажет про господ: "поели", и снова начинается муштровка:
- Покушали, покушали. Господа не едят, а кушают. Дурень ты этакий, - учил его Никита.
Много таких типов встречалось в те времена в старинных барских домах, и из них нередко выходили люди умелые и преданные господам.

Вся семья была против этого брака

[belkafoto.livejournal.com]

" Эта зима была особенно памятна Любочке.
В начале зимы она сильно заболела. По тогдашнему определению, у нее была горячка и настолько серьезная, что жизнь ее была в опасности. Все местные доктора были призваны к постели больной, но болезнь не улучшалась, когда отец Любы случайно узнал, что в Туле, проездом в Орловскую губернию, остановился московский врач. Исленьев пригласил его к дочери. Этот врач был Андрей Евстафьевич Берс. Он ехал к Тургеневу в его орловское имение.
Болезнь Любочки приковала Андрея Евстафьевича к постели больной. При виде умирающей, молодой, цветущей девушки, он приложил все свое знание и силы, чтобы спасти ее.
Болезнь затянулась, и Андрей Евстафьевич уже не думал о своей поездке. Он оставался в Туле, пока Любочка не стала снова возвращаться к жизни и могла подняться иа ноги. Он уже освоился с домом Исленьевых и был у них принят, как свой. Когда, наконец, он снова собрался в путь в Орловскую губернию, с него взяли слово, что он непременно побывает у них на обратном пути. Но Андрей Евстафьевич и без этого намеревался посетить их, так как уже не шутя был увлечен своей пациенткой.
Любочка после его отъезда почувствовала в душе своей как бы пустоту. Не отдавая себе отчета в своих чувствах, она во время своей болезни привыкла к его заботливому, ласковому отношению к себе, чем она далеко не была избалована дома, и, лишившись этой ласковой заботы, она скучала первое время после его отъезда.
Наступили праздники рождества. Любочка была еще слаба после перенесенной ею болезни и мало выходила. По вечерам в виде развлечения ей позволено было гадать с молодыми горничными, что очень забавляло ее.
Приносили петуха, лили воск, пели свадебные песни, причем, пропев хором песню, вытаскивали из прикрытой чашки чье-либо кольцо. Песня же предвещала либо свадьбу, либо горе, либо дальний путь, смотря по словам ее.
Одно из гаданий, как это ни странно сказать, сыграло значительную роль в судьбе моей будущей матери.
Опишу его с ее слов.
Накануне Нового года девушки тихонько от барышни поставили ей под кровать глиняную чашку с водой, положив поверх ее дощечки, что изображало мостик. Это гаданье означало, что если видеть во сне своего суженого, то он должен провести ее по мостику.
Любочке это гаданье было неизвестно.
На другое утро, войдя в комнату Любовь Александровны, девушки спросили, что она видела во сне.
- Я видела сон, - говорила Любочка, - что строят дом, и мы с Андреем Евстафьевичем осматриваем его. Идем дальше, а тут уже не дом, а какие-то развалины, и через груды камней лежит узкая доска. Я должна перейти ее, а Андрей Евстафьевич почему-то уже стоит по другой стороне доски. Я боюсь идти, а он уговаривает меня, подает мне руку, и я перехожу.
Горничные дружно засмеялись.
- Поздравляем вас, барышня, в этом году быть вам за Андреем Евстафьевичем, вот тогда увидите, - говорили они.
С тех пор, как ни странно, рассказывала мне впоследствии мать, она стала иначе думать об Андрее Евстафьевиче. Ее юными мечтами, как бы нечаянно, но властно овладел тот, кто провел ее во сне через мостик в ночь на Новый год.
Ее еще почти детские грезы всецело принадлежали ему, хотя ей и самой подчас не верилось, что она, учащаяся девочка, может выйти замуж, как ее старшие сестры.
Да и трудно было бы предполагать, чтобы любовь так рано могла проснуться в девушке, одиноко воспитанной в деревне. Конечно, мечты эти были ей навеяны толкованием сна.
Вернувшись от Тургенева, Андрей Евстафьевич стал часто посещать дом Исленьевых. Любочка относилась к нему немного иначе, с большим вниманием, причем застенчиво краснела при его появлении.
В семье с неодобрением замечали эту перемену, но Андрей Евстафьевич, торопившийся ехать в Москву и уже сильно увлеченный Любочкой, решился сделать ей предложение.
Вся семья была против этого брака, даже сестры и братья отговаривали Любу давать согласие на предложение. В те времена брак этот считался неравным, как по положению, так и по годам. Андрею Евстафьевичу было тогда 34 года.

о том

[belkafoto.livejournal.com]

((что рожать ей рановато, ВРАЧ, я надеюсь, догадывался...))

"Но Люба настояла на своем. В феврале ей минуло 16 лет, а 23 августа, в 1842 году она венчалась со своим женихом. После свадьбы молодые уехали в Москву.

и подозреваемого в шпионстве

[belkafoto.livejournal.com]

" Однажды отец пошел гулять в Кремлевский сад и, отдыхая на скамейке, разговорился с тут же сидящим приезжим американцем. Мистер Мортимер был человек лет 50-ти. Он произвел на отца хорошее впечатление своей общительностью иностранца и был тут же приглашен отцом к нам на обед. Это было как раз в воскресенье, когда по обыкновению к нам на обед собирались наши близкие. Приход незнакомца никого не удивил. Все уже привыкли к неожиданным гостям. С тех пор для Мортимера каждое воскресенье стоял прибор. Все привыкли к нему и даже полюбили его.
Он был человек начитанный, говорил по-французски с английским акцентом, с отцом беседовал о политике, со мной играл в шахматы. Нам, сестрам, помогал в английских уроках и обыкновенно, сидя в углу диванчика, спокойно покуривал свою маленькую трубочку, рассказывая нам что-либо про американцев или слушая нашу болтовню, из которой, впрочем, многое и не понимал, снисходительно улыбаясь. Так прошло около года. В одно из воскресений Мортимер не пришел к нам. В следующее воскресенье прибор снова стоял пустым. Отцу удалось, наконец, узнать печальную весть: Мортимера арестовали, как замешанного в политических делах и подозреваемого в шпионстве. С тех пор о Мортимере мы никогда ничего не слышали.
Хотя отцу все это было крайне неприятно (он все-таки привык и полюбил Мортимера), но все же случай этот не поколебал его доверчивости к людям.

"Не верю, буду сам".

[belkafoto.livejournal.com]

" Однажды совершенно неожиданно пришлось ему заступиться за студентов и этим оказать им большую услугу. Не раз слышала я про эту историю от моего отца.
Дело было так.
У одного студента вечером собрались его товарищи: после ужина они вздумали варить жженку. Шампанского дома не оказалось. Один из студентов взялся достать вино и отправился за ним. На обратном пути он был замечен квартальным, подстерегавшим какого-то жулика.
Ошибочно приняв студента за жулика, он стал следить за ним.
Вскоре после того, как студент, ничего не подозревавший, вернулся с вином к товарищам, полиция стала стучаться в дверь. Студенты, не понимая, что нужно от них полиции, двери не отворили, требуя, чтобы привели по тогдашним правилам кого-нибудь из представителей университета. Квартальный ушел и доложил об этом приставу. Пристав, не вникая в дело и бывши в нетрезвом виде, прокричал: "Бей их". И, прибавив к этому ругательство, не обратил никакого внимания на суть дела.
Квартальный, набрав несколько человек из пожарных и полиции, снова пришел к студентам, которые были уже выпивши.
Полиция стучит в дверь. Студенты не отворяют. Полиция выломала дверь и ворвалась к ним на квартиру.
Студенты потушили огонь, и тут началась страшная драка. Били бутылками, тесаками и чем попало. Студент-хозяин был сильно избит и отправлен в больницу.
Дело дошло до обер-полицеймейстера. Обер-полицеймейстер хотел миролюбиво покончить с этой историей и просил суб-инспектора университета передать пострадавшему студенту деньги. Но студент денег не взял и, вынув из-под своей подушки последние пять рублей, швырнул их суб-инспектору.
Эта история наделала много шуму в Москве. И я слышала от отца рассказ про это событие и его восторженный отзыв об отношении государя к этому эпизоду.
Университетское начальство было глубоко возмущено действиями полиции. Попечитель Ковалевский и профессора составили протокол против полиции.
Генерал-губернатор Закревский, видя, что дело плохо, послал телеграмму государю, которого ожидали тогда в Москву:
"Студенты бунтуют. Попечитель и профессора держат их сторону".
Государь Александр II находился тогда в Варшаве и ответил телеграммой:
"Не верю, буду сам".

Так и окончилась эта печальная история.

[belkafoto.livejournal.com]

" Отец с своей неисчерпаемой энергией объездит всю Москву, но добьется своего. Однажды совершенно неожиданно пришлось ему заступиться за студентов и этим оказать им большую услугу. Не раз слышала я про эту историю от моего отца.
Дело было так.
У одного студента вечером собрались его товарищи: после ужина они вздумали варить жженку. Шампанского дома не оказалось. Один из студентов взялся достать вино и отправился за ним. На обратном пути он был замечен квартальным, подстерегавшим какого-то жулика.
Ошибочно приняв студента за жулика, он стал следить за ним.
Вскоре после того, как студент, ничего не подозревавший, вернулся с вином к товарищам, полиция стала стучаться в дверь. Студенты, не понимая, что нужно от них полиции, двери не отворили, требуя, чтобы привели по тогдашним правилам кого-нибудь из представителей университета. Квартальный ушел и доложил об этом приставу. Пристав, не вникая в дело и бывши в нетрезвом виде, прокричал: "Бей их". И, прибавив к этому ругательство, не обратил никакого внимания на суть дела.
Квартальный, набрав несколько человек из пожарных и полиции, снова пришел к студентам, которые были уже выпивши.
Полиция стучит в дверь. Студенты не отворяют. Полиция выломала дверь и ворвалась к ним на квартиру.
Студенты потушили огонь, и тут началась страшная драка. Били бутылками, тесаками и чем попало. Студент-хозяин был сильно избит и отправлен в больницу.
Дело дошло до обер-полицеймейстера. Обер-полицеймейстер хотел миролюбиво покончить с этой историей и просил суб-инспектора университета передать пострадавшему студенту деньги. Но студент денег не взял и, вынув из-под своей подушки последние пять рублей, швырнул их суб-инспектору.
Эта история наделала много шуму в Москве. И я слышала от отца рассказ про это событие и его восторженный отзыв об отношении государя к этому эпизоду.
Университетское начальство было глубоко возмущено действиями полиции. Попечитель Ковалевский и профессора составили протокол против полиции.
Генерал-губернатор Закревский, видя, что дело плохо, послал телеграмму государю, которого ожидали тогда в Москву:
"Студенты бунтуют. Попечитель и профессора держат их сторону".
Государь Александр II находился тогда в Варшаве и ответил телеграммой:
"Не верю, буду сам".
Через несколько дней государь прибыл в Москву и остановился в Большом Кремлевском дворце. Он был нездоров, не выходил и никого не принял - ни попечителя, ни губернатора. Мой отец был приглашен к царю в качестве врача.
Государь всегда особенно милостиво относился к отцу. Однажды он подарил отцу охотничьего сеттера, а отец через год послал государю прелестных двух щенят. Помню у отца и табакерку с бриллиантами, подаренную царем. И всякий приезд царя в Москву был для отца праздником. Но этот приезд государя был ему всего памятнее и приятнее.
После своего обычного визита, как врача, отец, откланявшись, стал уходить. Государь окликнул его:
- Берс, не можешь ли ты рассказать мне что-либо о столкновении студентов с полицией.
- Точно так, могу, ваше императорское величество, мне известны все подробности этой истории от декана Анке, - отвечал отец.
- Так садись и рассказывай, - сказал государь. Отец правдиво и подробно рассказал царю все, что было ему известно из достоверных источников об этой истории. Результатом этого разговора было разжалование в солдаты квартального и пристава. Обер-полицеймейстеру был сделан строжайший выговор.
Попечителя Ковалевского царь потребовал к себе, сказав ему, что студенты вели себя молодцами, что он благодарит попечителя и профессоров за то, что вступились за студентов.
Так и окончилась эта печальная история.
Она была описана в одном из журналов Андреем Андреевичем Ауэрбахом, который хорошо знал моего отца и всю нашу семью.
Перейду теперь к нашему детству.

Живая шляпа...

[belkafoto.livejournal.com]

"((Живая шляпа...))

"Теперь мне оставалось ожидать лишь приезда моей крестной. Скажу несколько слов о Т. И. Захарьиной.
Это была женщина лет 50-ти, сухая, прямая, добродушная. Ее муж, Василий Борисович, был хозяин и хлебосол. У них была воспитанница Дуняша, дочь их кучера. Ей было 16 лет, она выросла в их доме на положении не то горничной, не то барышни. Обыкновенно, когда "е было гостей, Дуняша сидела в гостиной, но на скамеечке у ног своей "благодетельницы", как принято было звать Татьяну Ивановну. Дуняша была на побегушках у барыни, спала с ней в одной комнате, и на ее обязанности лежало расчесывать двух беленьких болонок Розку и Мельчика, любимцев Татьяны Ивановны. Это был дом, от которого так и несло стариной.
Крестила меня Татьяна Ивановна, вот почему.
За некоторое время до моего рождения Татьяна Ивановна сильно захворала; отец пользовал ее, сильно тревожился за нее и ездил к ней и ночью, и днем. Чувствуя опасность своего положения, Татьяна Ивановна призвала его и сказала:
- Андрей Евстафьевич, я загадала - если у вашей жены родится дочь, я выздоровлю; назовите ее Татьяной. Я буду ее крестить и буду всю жизнь заботиться о ней; если же родится сын, то мне конец. Спасите меня.
Захарьина выздоровела, крестила меня и действительно заботилась обо мне и любила меня, как дочь.
Пробило два часа; подали шоколад с домашним печеньем, все собрались у стола, а крестной все не было. Я прислушивалась к звонку с томительным ожиданием.
Но вот в столовую неожиданно вошла няня и сказала мне:
- Приехала Дуняша и дожидается в детской, а Татьяна Ивановна нездорова и быть не могут.
Я живо вскочила и побежала за няней.
Передо мной стояла Дуняша. Поздоровавшись с ней, я глядела на ее руки, надеясь увидеть свертки, но руки были пусты.
- Татьяна Ивановна, - начала Дуняша, - больны, они велели вас поздравить и поцеловать и прислали вам "живой подарок", - улыбаясь продолжала Дуняша, - я сейчас приведу его.
И Дуняша быстро ушла.
"Приведу его, - думала я, - неужели черненького щеночка? Вот будет хорошо".
Дверь отворилась, и Дуняша вошла в сопровождении девочки, одетой очень бедно, с косичками, перевязанными тряпочками вверху головы.
- Иди же, - говорила Дуняша, толкая девочку. Девочка, потупя глаза, не двигалась с места.
- Вот, - начала Дуняша, - крестная прислала вам в подарок эту девочку Федору, ей 14 лет, она пойдет вам в приданое, а пока будет служить вам.
Я молчала, пораженная неожиданностью, устремив глаза на Федору. Няня с одобрением смотрела на девочку.
- Ну, что ж, дело хорошее, мы ее всему обучим, - сказала няня, чувствуя все неприличие моего молчания

Лиза на обороте написала "дура".

[belkafoto.livejournal.com]

" Тут речь зашла о "Детстве" и "Отрочестве".
- Вы, вероятно, многое узнали близкого и родного в этих произведениях? - говорил Лев Николаевич.
- Еще бы, - сказала мать. - А Машенька, сестра ваша, как живая, с черными большими глазами, наивная и плаксивая, какая она была в детстве.
- А отца нашего с его характерным подергиванием плеча как ты описал, он сам себя узнал и так смеялся, - сказал дядя Костя.
Соня внимательно слушала весь разговор. На нее "Детство" и "Отрочество" произвели большое впечатление, и она вписала в свой дневник следующие слова.
"Вернется ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели - невинная веселость и беспредельная потребность любви были единственными побуждениями в жизни?"
Лиза на обороте написала "дура". Она преследовала в Соне "сентиментальность", как она называла какое-либо высшее проявление чувства, и трунила над Соней, говоря:
- Наша фуфель (прозвище) пустилась в поэзию и нежность.

взяла носовой платок и отерла ее

[belkafoto.livejournal.com]

" Прошло три года. Сестры стали молодыми девушками шестнадцати и семнадцати лет. Они готовились к университетскому экзамену. Для русского языка был взят студент Василий Иванович Богданов. Он провел с нами лето в Покровском, занимался с братьями и нами, сестрами. Он, как говорится, "пришелся ко двору" и стал в доме нашем своим человеком. Он задался мыслью "развивать" нас, в особенности сестер, носил им читать Бюхнера и Фохта, восхищался романом Тургенева "Отцы и дети", читал его нам вслух и влюбился в Соню, которая хорошела с каждым днем. Сам Василий Иванович был живой и быстрый, носил очки и лохматые, густые волосы, зачесанные назад. Однажды, помогая Соне переносить что-то, он схватил ее руку и поцеловал. Соня отдернула ее, взяла носовой платок и отерла ее.
- Как вы смеете! - закричала она. Он схватился за голову и проговорил:
- Извините меня.
Соня говорила про это мама, но мать обвинила ее и сказала:
- Бери пример, как держит себя Лиза, с ней этого не случится.
- Лиза каменная, она никого не жалеет, а я его на днях пожалела, когда он рассказывал, как делали операцию его маленькому брату, - говорила Соня, - вот он и осмелился. Теперь я больше не буду жалеть его.

а сердцем я была благодарна отцу

[belkafoto.livejournal.com]

" Мне стало и одиноко, и скучно. Я села в угол залы, и чувство жалости к самой себе умилило меня и я заплакала.
Из кабинета отца послышался звонок. Прошел камердинер папа Прокофии, много лет уже живший у нас в качестве денщика. Он, вероятно, заметил, что я плачу, так как потихоньку, на цыпочках, прошел мимо меня, как бы имея уважение к моим детским слезам.
Я слышала, как отец спросил:
- Уехали в театр?
- Уехали, но меньшая барышня сидят в зале и плачут, - сказал Прокофии.
И вдруг я услыхала шаги отца. Я испугалась. Я почти никогда не плакала при нем. Он всегда был со мной ласков, никогда не бранил и не наказывал меня, но впечатление его нервного характера вообще внушало мне страх. Что может вызвать в нем гнев, а что не может, для меня всегда было неожиданностью.
Не успела я осушить слез своих, как отец в накинутом на плечи халате стоял передо мной.
- О чем ты плачешь? - спросил он меня.
- Меня не взяли в театр, и я одна, - отвечала я, всхлипывая снова.
Папа молча погладил меня по голове. Он о чем-то раздумывал. Потом прошел в кабинет и приказал Прокофию подать еще не отложенную карету, горничной Прасковье и лакею проводить меня в театр, а меня послал одеваться.
Я побежала к себе и торопила Прасковью. Федора помогала мне одеваться и радовалась за меня.
Дверь моей комнаты тихонько отворилась, и неслышными шагами вошла няня Вера Ивановна.
- Аль в театр едете? - спросила она меня.
- Да, еду, а что? - Я знала, что Прасковья уже доложила ей об этом.
- Нехорошо, что маменька-то скажут?
- Папа пустил, - коротко ответила я, не глядя ей в лицо. Няня неодобрительно покачала головой.
- И глаза-то, и лицо у вас красные от слез, еще простудитесь. Федора, подай платок барышне на голову надеть, - говорила она. - Баловник ваш папаша, - ворчала няня.
- Оставь меня, чего ты ворчишь, - говорила я с досадой. Я старалась не думать о том, что мать, может быть, рассердится на меня.
Через полчаса капельдинер отворил дверь ложи, и мама увидала меня перед собой. Занавес был поднят и шла пьеса Островского. Мама с удивлением посмотрела на меня.
- Это что такое? - строго спросила она.
- Папа меня прислал, - спокойно ответила я. В голосе моем слышалось, что если папа прислал, то значит это ничего.
Я видела недовольство матери. Она ни слова не сказала мне, но строгими глазами глядела на меня. Не пустив меня сесть вперед ложи, как обыкновенно, она посадила меня сзади, возле себя.
Освещенный театр и интересная пьеса Островского привели меня в хорошее расположение духа.
На обратном пути в карете сестры расспрашивали, каким образом я приехала, и что произошло дома. Я все рассказала. Сестры добродушно смеялись, слушая меня.
- А все Прокофий виноват, это он насплетничал папа, - говорила Лиза. Мама все время молчала, она, очевидно, не хотела говорить против отца.
Дома после чая, когда все разошлись, я прислушалась к громким голосам родителей, доносившимся до буфета, где я стояла, нарочно не идя к сестрам ложиться спать. Между родителями шел горячий спор, и я знала, что это из-за меня. В детстве моем ссора отца с матерью была для меня ужаснее всего.
Внутренний голос говорил мне, что мать была права, а сердцем я была благодарна отцу.
Я легла спать, но не могла заснуть. Мне хотелось идти просить прощения у матери, но я не решалась. Хотелось с кем-нибудь поделиться своим горем, но с кем? Сестры уже спали. С няней? Но ночью к няне идти нельзя. Я прочла молитву, прибавив от себя: "Прости, Господи, мое прегрешение", перекрестилась и заснула.

И нам обоим стало очень неловко.

[belkafoto.livejournal.com]

" Я отворила шкап, а там в углу сидит моя Мими. Мама припрятала ее. Я взяла ее и поцеловала, а он засмеялся.
- Бедная Мими, - сказала я, - я теперь мало играю с ней, а ей головку переменили, старая разбилась. Я с ней прощаюсь, а ты вот венчался с ней и не прощаешься. Простись сейчас же.
И я подставила ему куклу.
- Поцелуй ее.
А он отстранил ее. Я взяла ее руки, обвила ими его шею и молчу, и он молчит и смотрит на меня.
- Ну целуй ее, - говорила я.
А он через голову Мими нагнулся ко мне близко, близко и поцеловал меня, а не Мими. И нам обоим стало очень неловко. Он помолчал и говорит:
- Через четыре года я кончаю училище, и тогда...
- Мы женимся? - перебила я его.
- Да, но теперь "этого" делать не надо.
- Мне будет тогда 17 лет, - сказала я, - а тебе 20. Хорошо. Так наверное?
- Да, наверное, - ответил он.
- Соня, только смотри, не говори никому, что он поцеловал меня, а про то, что мы женимся, я сказала мама.
- Ну, а мама что?
- Она сказала: "Вздор не говори, тебе рано об этом думать".
- А что ж такое, что вы поцеловались? Вы же двоюродные, и когда он уезжает в Петербург, вы же всегда целуетесь на прощание, и мама позволяет, - сказала Соня.
- Ну, это совсем другое. Там можно, а тут нельзя, и он сказал, что это в последний раз.
Эта сцена была описана сестрою в ее повести, о которой буду говорить позднее.
Когда Кузминскнй уезжал в Петербург, мама разрешила нам переписываться, но только по-французски, вероятно, для практики французского языка.
Я старательно писала брульоны и давала их читать Лизе, чтобы она поправляла орфографические ошибки. Лиза добросовестно и терпеливо исполняла мою просьбу.
Когда же я случайно видела в окно почтальона, звонившего у нашего крыльца, я летела в переднюю смотреть, нет ли мне письма из Петербурга, и когда получала его, с нетерпением распечатывала его. Письмо всегда почти начиналось так:
Votre amabilite, tres chere cousine, m'a vraiment touchee, je me suis empresse de vous repondre... (Ваша любезность, милая кузина, меня очень тронула, спешу ответить вам... (фр.))
Я перелистывала письмо дальше, желая найти в письме что-либо, чего бы я не могла показать мама или Лизе, но затем шло описание препровождения времени, иногда была пущена философия насчет прочитанной книги, как, например: "Quand la vie exterieure est bien reglee - la vie interieure se rectifie et s'epure" (Когда внешняя жизнь идет правильно, внутренняя восстанавливается и очищается (фр.)).
Затем следовала подпись: Je vous embrasse bien tendrement. Votre cousin devoue... (Нежно целую вас. Ваш преданный вам брат (фр.)) и т. д.
Недаром мать разрешила мне эту переписку. Все письма его дышали приличием и элегантным французским языком.
Но и эти письма доставляли мне удовольствие, потому что я чувствовала себя как бы взрослой

как паук

[belkafoto.livejournal.com]

" В другой раз приходил к нам Лев Николаевич и затевал какую-нибудь большую прогулку: осматривать Кремль, стены его вокруг, соборы и пр. И так бывало заморит нас, что ног под собой не чувствуешь.
Посещения его стали вызывать в нас, молодых, особый интерес. Он не был, как другие, и не походил на обыкновенного гостя. Его не надо было занимать в гостиной. Он был как бы всюду. И этот интерес, и участливость проявлял он и старому, и малому, и даже нашим домашним людям.
Не раз беседовал он с нашей няней Верой Ивановной и старой Трифоновной, и все уходили от него довольные и умиленные. Где находился он, там бывало оживленно и содержательно. Все в нашем доме любили его. Даже апатичный денщик наш хохол Прокофий говорил про него:
- Как граф приедут, всех оживлят.
Те строки, которые вписал Лев Николаевич в молодости своей в своем дневнике, вполне определяют его. Вот они: "Да, лучшее средство к истинному счастию в жизни - это: без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все, что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального".

Зачем ты вперед косу положила

[belkafoto.livejournal.com]

" Частые посещения Льва Николаевича вызывали в Москве толки, что он женится на старшей сестре Лизе. Пошли намеки, сплетни, которые доходили и до нее.
Мать была очень недовольна; отец оставался к этому вполне равнодушен. Эти сплетни разносили две гувернантки: бывшая наша, Сарра Ивановна, и сестра ее Мария Ивановна. Они по очереди напевали старшей сестре, что граф увлечен ею.
Произошло это вследствие слов, сказанных Львом Николаевичем сестре его: "Машенька, семья Берс мне особенно симпатична, и, если бы я когда-нибудь женился, то только в их семье".
Мария Николаевна отнеслась к его словам очень одобрительно, указывая на Лизу.
"Прекрасная жена будет, такая солидная, серьезная, и как хорошо воспитана", - говорила она.
Пишу эти строки со слов самой Марии Николаевны: она впоследствии многое рассказывала нам.
Обе наши немки подхватили слова Льва Николаевича и Марии Николаевны и стали напевать Лизе о том, как она нравится Льву Николаевичу.
Лиза сначала равнодушно относилась к сплетням, но понемногу и в ней заговорило не то женское самолюбие, не то как будто и сердце, в ней пробудилось что-то новое, неизведанное. Она стала оживленнее, добрее, обращала на свой туалет больше внимания, чем прежде. Она подолгу просиживала у зеркала, как бы спрашивала его: "Какая я? Какое произвожу впечатление?" Она меняла прическу, ее серьезные глаза иногда мечтательно глядели вдаль.
Казалось, что ее разбудили от продолжительного сна, что ей внушили, навеяли эту любовь и что она любила не самого Льва Николаевича, а любила свою 18-летнюю любовь к нему.
Соня заметила в ней эту перемену и подсмеивалась. Писала на нее шуточные стихи и говорила:
- А Лиза наша пустилась в нежности. А уж как ей не к лицу.
И я приставала к Лизе:
- Лиза, скажи, и ты влюблена? Зачем ты вперед косу положила, прическу переменила? А я знаю, для кого, только не скажу.
Лиза добродушно смеялась, обращая в шутку мои слова.
- Таня, а идет мне эта прическа с косой? - спросит она меня.
- Да, ничего, - скажу я, принимая почему-то снисходительный тон.

сестра сожгла свою повесть

[belkafoto.livejournal.com]

" Когда через неделю уехали брат и Кузминский, в доме стало тише. Я занялась музыкой, читала и ходила за грибами. Соня часто уходила наверх и что-то писала. Я узнала, что она пишет повесть.
"Какова? - думала я. - Она ведь всегда хорошо сочинения писала". И я очень заинтересовалась ее повестью.
По вечерам я приходила к ней, и она всегда с удовольствием читала мне вслух написанное.
- А про меня написала? - спрашивала я.
- Написала, - отвечала она.
Подробности повести я хорошо не помню, но сюжет и герои остались у меня в памяти.
.........................
" Тут подробностей я не помню, но кончается повесть тем, что Елена как будто устраивает брак Зинаиды с Дублицкии и много позднее уже выходит замуж за Смирнова.
Эта повесть интересна тем, что сестра Соня описывала в ней состояние души своей в это время и вообще семью нашу. Жалко, что сестра сожгла свою повесть, потому что в ней ярко выступал как бы зародыш семьи Ростовых: матери, Веры и Наташи.

В России жить нельзя!

[belkafoto.livejournal.com]

" Об этом обыске дали знать домашние Льву Николаевичу, и, не окончив своего срока лечения, он приехал в Ясную Поляну, а потом скоро в Москву и к нам в Покровское.
Никогда я не видала его таким расстроенным и взволнованным, каким он был, когда подробно рассказывал нам все это дело. Помню и возмущение родителей, и наше огорчение с Соней. Передам его рассказ вкратце, насколько помню.
- Жандармы и полицейские чиновники ввалились в дом около полуночи, - говорил Лев Николаевич, - тетенька и Машенька ложились спать. Чиновники потребовали ключи от шкапов и комодов, вина и еды. Они перерыли все, что могли, конечно, не находя ничего, к чему бы можно было придраться. Они были уверены, как говорила мне Машенька, что журнал "Ясная Поляна" либерального направления, печатается в подпольной типографии, тогда как на его книжках напечатано ясно: "Типография Каткова". - Отец весело засмеялся при этом явном тупоумии.
- Мало того, - продолжал Лев Николаевич, - один из чиновников открыл мой письменный стол, сломав замок, так как ключ от стола я брал всегда с собой, куда бы ни ехал. Они читали вслух мои самые сокровенные дневники и письма. Машенька присутствовала при этом.
Когда Лев Николаевич говорил про свои дневники, он побледнел и до того волновался, что мне самой хотелось плакать, глядя на него.
- Я приехал в Москву, - продолжал он, - чтобы лично передать государю письмо, где я пишу о происшедшем.
- Государь наверное обратит внимание на это гнусное дело, - сказал отец, возмущенный рассказом.
- Ведь они не хотели понять, что этим обыском они позорят мое имя, подрывают доверие в деревнях... В России жить нельзя! Надо бежать отсюда за границу, - горячился Лев Николаевич.
- Нет, не надо! - перебил его отец, - надо пережить это здесь, это все образуется, не то будут говорить: "значит виноват, коли скрывается". Всякий рад злословить насчет ближнего. Вы дадите врагам своим пищу для этого.

Re: В России жить нельзя!

[belkafoto.livejournal.com]

" Соня после его отъезда была очень расстроена. И жалость, и участие, и, может быть, чувства еще более сильные волновали ее.
Лиза говорила, что все обойдется, что она наверное знает, что все забудется и сгладится.
Позднее уже мы узнали, что государь через своего адъютанта прислал Льву Николаевичу извинение и сожаление о случившемся.

нельзя нести Соню - она большая

[belkafoto.livejournal.com]

" Переждав дождь, мы отправились в обратный путь по другой дороге. Лев Николаевич никогда не любил возвращаться по той же дороге и часто заводил нас Бог знает куда.
Он шел с Соней, я поодаль с Петей и Пако, а Лиза с Нилом Александровичем. Лесная дорога была очень узка, и мы шли гуськом. Мы подошли не то к ручью, не то к глубокой луже. Все остановились в раздумий, как перейти ее.
- Вот так завели нас, - обратилась я ко Льву Николаевичу.
- Мадам Виардо, хотите я перенесу вас на спине? - сказал Лев Николаевич.
Имя Виардо заменяло то недоумение, которое Лев Николаевич, как я заметила, часто испытывал, как называть меня: в третьем лице он звал меня Таня, Танечка, а обращаясь ко мне, он, вероятно, находил это слишком интимным.
- Я перенесу вас, хотите? - повторил он.
- Хочу, если вам не тяжело, - сказала я.
Я вскочила на пень и к нему на спину, и он решительно зашагал по воде. Вода покрывала ему всю ступню.
- Ай, ай, ай! Куда вы нас завели! - кричала я.
- Не говорите ничего, не то меня бранить будут, - сказал он, улыбаясь.
Я замолчала, и, когда он ссадил меня, поблагодарила его.
Никто еще не прошел кроме нас, все примерялись, как пройти.
- Ну, Петя, прыгай, прыгай, - сказал Лев Николаевич, протягивая руку.
Петя прыгнул прямо в воду при общем смехе.
- Софья Андреевна, вы не решаетесь и ищете место для перехода, - говорил Попов, подходя к ней. - Я помогу вам, перенесу вас.
- Нет! - закричала Соня, вся покраснев и видимо испугавшись его намерения. Она сразу шагнула всей ногой в воду и быстро, с брызгами во все стороны, перебежала ее.
Петя и я дружно рассмеялись. Я сейчас поняла, в чем дело, поняла ее испуг при Льве Николаевиче. "Попов без чутья, - подумала я, - "нельзя нести Соню - она большая, а он хотел, как Лев Николаевич. Меня можно", - решила я.

Как красиво теперь поле с пестрыми бабами

[belkafoto.livejournal.com]

" В день спектакля Лев Николаевич пришел к нам к раннему обеду, и все мы в двух экипажах поехали к Оболенским. Погода была хорошая, был конец июля, в полях шла работа - страдная пора. Лев Николаевич сидел со мной в линейке на заднем высоком месте. Он был в духе, и мне было весело. Папа ехал с мама в коляске.
- Как красиво теперь поле с пестрыми бабами, - сказала я.
- Да, красиво, - протянул Лев Николаевич. - Вот они заняты настоящим делом, а мы, господа, ничего не делаем.
Я с удивлением посмотрела на него; я первый раз слышала такие суждения, и они казались мне дикими.
- Как ничего не делаем? Папа с мама очень много делают, - сказала я обиженно. - А у нас, детей, теперь вакация.

Соня перебивает у меня Льва Николаевича

[belkafoto.livejournal.com]

" Я ушла в нашу комнату, где нашла Лизу. Она сидела одна у овна. Глаза ее были заплаканы. Я не спросила ее, о чем она плакала: я знала причину ее слез. Мне стало от души жаль ее, но я не знала, как утешить ее. Я сказала:
- Лиза, не горюй, перемелется - мука будет. - Я вспомнила, как говорила мне это мать, утешая меня после ссоры с Кузминским.
- Таня, - серьезным голосом начала Лиза. - Соня перебивает у меня Льва Николаевича. Разве ты этого не видишь?
Я не знала, что ответить. Сказать, что он сам последние дни льнет к ней, я не решалась - это еще более огорчило бы Лизу.
- Эти наряды, эти взгляды, это старание удалиться вдвоем бросается в глаза, - продолжала Лиза.
Я понимала, что Лизе хотелось высказаться, излить свое горе кому-нибудь, и я молча слушала ее.
- Ведь, если ты не будешь стараться завлечь кого-либо, не будешь желать ему нравиться, то он и не обратит на тебя большого внимания, - говорила Лиза.
- Нет, - перебила я ее, - обратит внимание! Вот смотри, что пишет мне Жорж Пако, какие чудесные стихи!
Лиза, прочтя письмо, засмеялась. Этот смех мне был очень приятен - мне удалось развлечь ее. Я вскочила с места и нежно поцеловала ее.
- Пойдем в сад, там много груш, - сказала я.
Она была тронута моей лаской, что очень редко случалось с ней. Ее никогда никто не ласкал. Взяв корзинку, мы пошли в сад.

Лев запал на дев

[belkafoto.livejournal.com]

" Лев Николаевич на третий день по отъезде Марии Николаевны пришел к нам пешком из Москвы.
- Завтра за Петровским парком - маневры, и государь будет, - говорил он нам. - Пойдемте смотреть.
Мы все тотчас же согласились, но мать не пустила нас, барышень, и Лев Николаевич собрался с Пако и мальчиками. Он ночевал у нас, и на другое утро после кофе они отправились пешком. Нам было завидно смотреть "а них, но, как мы ни просились, мать была неумолима.
Ей казалось верхом неприличия пустить нас, дев, одних с Львом Николаевичем.