чтобы нельзя было доказать

[arbeka]

смеяться так, чтобы нельзя было доказать

((Как всегда, ИИ быстр, но не точен.))
...
Почему Катаев смог легко приспособиться к сов. власти, Шварц "носил фигу в кармане", а знаменитый Олеша просто спился?
..................
/проблески ИИ/

"Потому что это были три совершенно разные психические, эстетические и человеческие конструкции. Их нельзя свести к «смелый / трус / сломался». Это разные способы выживания в токсичной среде.

Comments

[arbeka]

Катаев был человеком адаптивным. Почти биологически. Он умел менять кожу.
Ему было важно:

быть опубликованным,

быть услышанным,

оставаться в литературе как в профессии, а не как в подвиге.

Он рано понял: советская власть не временная непогода, а климат. И стал жить по климату.
Не в смысле «продался», а в смысле:
перенастроил стиль, интонацию, тематику.
Стал писать более безопасно, более оптимистично, более «социально полезно».
И в обмен получил возможность жить, работать, печататься, путешествовать, стареть без ужаса.

Катаев это тип писателя-дельфина: он ныряет под волну и выныривает с другой стороны. 🐬

Шварц это совсем другой зверь.
Он не мог писать «как надо», но и не мог не писать «как он видит».
Поэтому он выбрал форму:
сказка, гротеск, маска, фантастика.

«Фига в кармане» у Шварца была не политическим жестом, а эстетическим инстинктом.
Он не сопротивлялся напрямую. Он смещал реальность в кривое зеркало.
И в этом зеркале советская власть сама выглядела как карикатура.

Его стратегия:

не спорить,

не подчиняться,

смеяться так, чтобы нельзя было доказать, что ты смеёшься именно над этим.

Шварц это хамелеон театра: цвет меняется, но глаза остаются прежними. 🦎

А Олеша… Олеша был человеком внутренне незащищённым.
Он не умел:

ни приспосабливаться, как Катаев,

ни маскироваться, как Шварц.

Он был слишком честен для адаптации и слишком прям для маски.

Его стиль был построен на:

тончайшей индивидуальности,

сложной метафорике,

внутренней свободе формы.

А советская литература требовала:
простоты, лозунга, функции, полезности.

Мир Олеши оказался невостребованным не потому, что он плох, а потому что он был из другого измерения.
И это для художника почти смертельно.

Алкоголь тут не причина, а симптом.
Не «он спился и поэтому замолчал», а:
он замолчал внутри, и потому стал пить.

Если рисовать совсем грубо:

Катаев — выжил, изменившись.
Шварц — выжил, спрятавшись.
Олеша — не смог ни измениться, ни спрятаться.

Три реакции на один и тот же исторический яд:

адаптация,
маска,
разрушение.

И все три по-своему трагичны, просто с разной температурой боли.

[arbeka]

Проверим инфу: "Однако на сцене Художественного театра “Растратчики” провалились. Их сняли после восемнадцатого представления. И это на фоне фантастического успеха коллеги по редакции “Гудка”! С 1926-го во МХАТе шли “Дни Турбиных” Михаила Булгакова. Успех был небывалый, ни с чем не сравнимый. Ничего подобного не было даже на премьерах “Чайки”, “Вишневого сада”, “На дне”. На спектакле среди зрителей случались “истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь”.[529] По свидетельству Ивана Солоневича, когда актеры, одетые в царские мундиры с погонами, начинали петь “Боже, царя храни!” – старый гимн царской России, его подхватывал весь зал, зрители вставали, как при исполнении государственного гимна.[530]

Тут у вас смешаны три разных слоя: факт, литературная гипербола и мемуарная легенда. Все три существуют, но степень их «документальности» разная.

«Растратчики» во МХАТе
Это в целом верно.

Пьеса Катаева «Растратчики» действительно шла в МХАТе недолго и была снята довольно быстро. Обычно указывают цифру в районе 15–20 спектаклей. В разных источниках фигурируют 17, 18, иногда 19 показов. То есть «сняли после восемнадцатого представления» вполне укладывается в реальность.

Причина была не в полном провале как таковом, а в том, что:

спектакль не стал событием,

не вызвал ажиотажа,

не дал того эффекта, которого МХАТ ожидал от «большой сатирической пьесы».

Для Художественного театра это уже считалось неудачей.

«Дни Турбиных» как феномен
А вот тут начинается настоящая история культурного взрыва.

Да, «Дни Турбиных» с 1926 года были одним из самых громких успехов МХАТа в советскую эпоху.
Спектакль шёл много лет, сотни раз, с аншлагами.
Его смотрели:

партийные функционеры,

военные,

интеллигенция,

бывшие белые,

обычные зрители.

Это был редкий случай, когда сцена говорила не лозунгами, а живой болью и ностальгией по ушедшему миру.

Фраза о том, что успех был «ни с чем не сравнимый», не буквальный факт, а оценка современников. Но по масштабу воздействия она довольно точна: для советского театра это был уникальный случай.

«Истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь»
Вот это уже зона мемуарной экспрессии.

Подобные формулировки встречаются:

в воспоминаниях,

в публицистике,

в полулегендарных рассказах о «театральной лихорадке» 1920-х.

Документальных медицинских отчётов «семь человек увезла скорая» нет.
Но эмоциональные срывы, слёзы, нервные реакции публики действительно упоминаются разными свидетелями. Спектакль бил по живой ткани памяти, особенно у тех, кто пережил Гражданскую войну.

Это не статистика, а эмоциональный маркер: «зал сходил с ума».

Про «Боже, царя храни» и вставание зала
Вот здесь самая тонкая часть.

В «Днях Турбиных» звучали царские мотивы и символика, но прямое массовое вставание всего зала под гимн – это уже почти мифологема. Она действительно встречается у Ивана Солоневича и у некоторых других эмигрантских авторов, но:

это не подтверждено протоколами,

не фиксировалось официальными отчётами,

крайне сомнительно, что подобное систематически допускалось цензурой.

Скорее всего:

были отдельные случаи,

были эмоциональные подхваты,

были слухи,

а затем это выросло в красивую легенду.

Не «враньё», а типичное превращение факта в символ.

Итоговая проверка

Если разложить по шкале точности:

Точно:

«Растратчики» во МХАТе шли недолго и были сняты.

«Дни Турбиных» имели колоссальный, исключительный успех.

Спектакль вызывал сильнейшие эмоциональные реакции.

Вероятно, но без строгих цифр:

обмороки, истерики, экзальтация публики.

Сомнительно как массовое явление:

коллективное вставание всего зала под «Боже, царя храни».

Это уже область театрального мифа, где реальность подсвечена прожектором ностальгии и политической драмы.

И в этом есть своя поэзия:
«Дни Турбиных» стали не просто спектаклем, а местом, где люди временно выходили из советского времени и попадали в утраченный мир.
Неудивительно, что воспоминания о нём звучат как хроника землетрясения. 🎭