презирает своего читателя

[arbeka]

((Обдумывая какое-то явление, всегда есть возможность немножко ошибиться в своих догадках.
Оценивая большого писателя, рискуешь пролететь по-крупному.))
...............
/вырвано из клевера/

"Я думала, что же в нем такого отталкивающего, как и в остальных книгах Набокова, при явных художественных достоинствах.
<lj-cut>
Писатель/ художник / музыкант итп — профессионал, а потребитель его искусства — профан, чаще всего не способный отличить ямба от хорея, и потребляющий это искусство, чтобы убить время или дать себе отдых от своей тупой работы. Но именно он, потребитель-профан, придает смысл тому, что делает художник, без него его искусство лишено смысла. И настоящий, нормальный художник относится к своему читателю / зрителю / слушателю с огромным вниманием и уважением, а иногда и самопожертвованием. А Набоков презирает своего читателя. Ок, он умный, а 99,99% читателей — по сравнению с ним идиоты, но он себя с Пушкиным сравнивал? С Достоевским? А ведь они отнюдь не презирали своего читателя. grisabella
https://ivanov-petrov.livejournal.com/2625235.html?thread=288905683#t288905683

Comments

дверь не скрипит

[arbeka]

/робот возражает/

Попробуем разобрать это мнение не как судебный приговор, а как рентгеновский снимок. Он резкий, но не бессмысленный.

1. «Набоков презирает читателя»

Это ощущение у многих возникает не случайно. Набоков демонстративно не заботится о читательском комфорте. Он не ведет за руку, не подмигивает, не утешает. Более того, он постоянно ставит ловушки. Ложные дорожки, ненадежные рассказчики, культурные пароли, энтомологические шифры, двуязычные каламбуры, скрытые анаграммы. Читатель у него не гость, а участник квеста без инструкции.

Но тут важно различие:
презрение и отказ упрощать — не одно и то же.

Набоков не презирает читателя как человека. Он презирает читателя как потребителя, который ждет «чтобы было понятно», «про жизнь», «про чувства», «чтобы меня пожалели». Его раздражает не невежество, а леность восприятия.

Он писал (перефразируя): хороший читатель — это перечитывающий читатель. Это элитарная позиция, да. Но элитарность не всегда равна высокомерию, иногда это просто установка планки.

2. Профессионал и профан

Здесь автор цитаты попадает в точку, но дальше делает скачок.

Да, большинство читателей — не профессионалы.
Да, искусство живет в восприятии.
Но из этого не следует, что художник обязан относиться к читателю с «самопожертвованием».

Есть две разные этики искусства:

этика собеседника
(Пушкин, Чехов, поздний Толстой)
Автор говорит: «Я с тобой, давай вместе думать и чувствовать».

этика автономии
(Набоков, Джойс, Беккет, Пруст)
Автор говорит: «Я делаю вещь так, как считаю необходимым. Если ты войдешь — отлично. Если нет — дверь не скрипит».

Набоков стоит во второй традиции. Он не служит читателю. Он предлагает ему соучастие на жестких условиях.

3. Сравнение с Пушкиным и Достоевским

Сравнение эффектное, но некорректное.

Пушкин
Пушкин не презирал читателя, но он и не был «демократом» в современном смысле. Он писал для круга, который разделял его культурный код. Просто этот код со временем стал общенациональным. Нам кажется, что он «для всех», потому что мы выросли внутри пушкинского языка.

Достоевский
Достоевский — вообще другой случай. Он одержим читателем. Он с ним спорит, кричит, умоляет, шантажирует, пугает. Его романы — это не архитектура, а истерика, направленная прямо в зал. Он нуждается в читателе почти болезненно.

Набоков — противоположность. Он не нуждается. Он может писать «в стол» и не считать это трагедией. Его наслаждение — в конструкции, а не в отклике.

4. Отталкивающее в Набокове

Вот тут, пожалуй, главное.

Отталкивает не презрение, а холод.
Набоков — писатель без утешения.
Без катарсиса «мы все люди».
Без оправдания слабости.

Он не говорит:

«Ты несовершенен, но любим».

Он говорит:

«Совершенство возможно — в форме, в стиле, в внимании. Остальное меня мало интересует».

Для многих это звучит как снобизм. Для других — как редкая честность.

5. Итог

Высказывание grisabella — понятная и психологически точная реакция, но философски оно упрощает ситуацию.

Набоков не презирает читателя как носителя смысла.
Он отказывается признавать читателя источником смысла.

Смысл у него рождается не «между автором и массой», а внутри текста, как драгоценный механизм. Читатель либо научится его заводить, либо пройдет мимо.

Это жестко.
Это неуютно.
И да — это не для всех.

Но назвать это презрением — значит требовать от орла благодарности мухам за то, что они тоже летают.