Про чистоту расы

[arbeka]

Про чистоту расы от простой сов. училки

От автора

"У меня, простой учительницы советской и постсоветской школы, этнической немки, потомка далёких предков, эмигрировавших в Россию в екатерининские времена из земель, которые много позже назовут Германией, накопилось в памяти столько ярких воспоминаний, что на склоне лет решила часть из них выплеснуть на бумагу.

В этих воспоминаниях – история моя, частично – моей семьи; в них прослеживается дух эпохи, жизненные судьбы России XX века и судьбы российских немцев-спецпереселенцев. Это репортаж о жизни семьи на протяжении столетия.

На склоне лет часто задаюсь вопросом: «Кто я? Русская? Немка?» – и не нахожу ответа. В моей жизни отразилась типичная судьба российских немцев, мне дороги и те, и другие; и я не приемлю негативизма в адрес ни той, ни другой нации.

Так сложилась судьба, что не удалось сохранить чистоту этноса, и в жилах моих детей течёт и немецкая, и русская кровь… Кто они, мои потомки? Они горят желанием изучить и познать жизнь Германии, стержневой страны по линии матери, но мне очень хотелось бы, чтобы они сохранили и любовь к России, к своим славянским корням, чтобы сберегли простоту и щедрость души, любовь к напевным песням, к богатому в своей выразительности русскому языку.

Чистота этноса… Не разумнее ли превыше всего ценить добро, любовь, честь, справедливость и другие высоконравственные понятия? Не эти ли понятия формируют простое человеческое счастье?
.............
https://flibusta.is/b/850523/read Антонина Шнайдер-Стремянова Жизнь – что простокваша

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Исповедаться в истории этого «карабкания» и «цепляния» было легче всего на примере собственной жизни, и я «оголилась»… Утвердила это желание книжка моего далёкого предка из XIX столетия. Грех, в самом деле, закапывать жизнь, которая поможет будущему поколению лучше представить себе эпоху, в которой жили, любили, страдали и выживали рядовые люди: немцы, украинцы, русские. И хотя это история немецкой семьи в России, я рассказываю о тебе, читатель.

Чувствую вину перед памятью родителей и другими близкими: изображение их жизни получилось пунктирным.

Исповедь усложнялась желанием передать факты честно, доступно и по возможности интересно. Не мне судить, что получилось. Обидно, если читатель усомнится.

И хотя в истории этой ничего не придумано, это всё же не документ.

[belkafoto.livejournal.com]

Краткая справка моего рода

XVIII век… Век, определивший две страны, которые станут моей родиной: Германию – исторической, Россию – по рождению и прожитой в ней жизни.

Манифест российской императрицы Екатерины II 1763 года предусматривал льготные условия переселения, и из немецких земель на просторные земли России потянулся обездоленный из-за бесконечных войн люд. Летом 1765 года из католической Лотарингии рискнул с семьёй на переселение и Шнайдер Каспар, подёнщик деревни Виллервальден из-под красивого города Метц (территория современной Франции), но, не выдержав тяжёлого пути, он умер по дороге в Россию, оставив сына Лоренца, чьим потомком являюсь, и дочь Марию Екатерину.

В 50-е годы XIX века внук Лоренца, Антон Шнайдер (1798–1867), стал известным в Поволжье просветителем, гуманистом и публицистом. Его обширное литературное наследие, свидетельствующее о становлении и развитии немецких поселений, хранится в Энгельсском филиале государственного архива Саратовской области. Бесценен его вклад для сохранения и распространения католической веры, культуры, обычаев и традиций народа, а составленные им сельскохозяйственные календари помогали осваивать земельную науку тех мест не одному поколению. Трудами А. Шнайдера пользовались многие историки Поволжья: Г. Бауэр, Г. Бератц, Я. Дитц, Д. Шмидт и др.

Переселение моих далёких предков, финансировавшееся монаршей казной, началось с Дуная и закончилось в 1766 году на левом берегу Большого Карамана, притоке великой русской реки Волги. Взору переселенцев предстала многоводная река, чудесное многоцветье полей и лугов, необозримые поля и дикие леса. Красота девственного пейзажа вселяла надежды, бескрайняя ширь опьяняла… Переселенцы надеялись, что земля не только прокормит их сегодня, но и положит начало счастливому, богатому и свободному будущему.

Чтобы выжить в первую зиму, спешно рыли землянки, но весенние воды затопили их. Полуголодные и полураздетые люди спасались на возвышенных местах. Выжившие надеялись на лето, но оно принесло новую беду – лихорадку. По истечении первых двух тяжелейших лет получили деревянные дома в вымершей от холеры деревушке Тонкошуровке, которую переименовали на Рфанненштиель – в честь первого старосты из немцев, но указ Канцелярии опекунства иностранных гласил, чтобы названия, связанные с фамилиями, заменялись на другие, и колонию переименовали в Мариенталь (долина Марии), ибо находилась она на луговой стороне, в долине. С благозвучным этим названием, что ласкало слух немцев, оно дожило до войны (1941 г.) – сейчас это село Советское.

[belkafoto.livejournal.com]

Немцы получили из царской казны на семью по сто пятьдесят рублей и принялись осваивать целинные земли, однако становившиеся на ноги поселения сильно пострадали, а местами полностью были уничтожены опустошительными набегами «киргизов» – азиатскими кочевыми народностями.

Разбои, насилия, разрушения, пленения, рабство… Никого не щадили: ни плачущих грудных детей, которых отрывали от матерей, давили копытами и закалывали копьями, ни женщин, дико при этом завывавших, ни беспомощных стариков. Со свистом, гиканьем и криком забирали разбойники скот, имущество и людей, разоряя зарождавшиеся колонии.

Казалось, набегам не будет конца. Людьми овладел ужас – Бог был не с ними. Разбегались – на земли Отцов и Дедов… Многие исчезали бесследно.

Приостановить разбойничьи нападения удалось при поддержке правительства. Возвращаться на Родину не разрешали, и уцелевшие немцы принялись осваивать пустовавшие девственные земли. Заботясь о сохранении обычаев, нравов, религии и культуры, строили церкви, дома, школы – учились мирно сосуществовать с людьми других национальностей: русскими, украинцами, уральскими казаками, калмыками, казахами…

[belkafoto.livejournal.com]

Но наступил 1782 год – год, оставшийся в памяти колонистов более чёрным, нежели нашествие «киргизов». Боясь новой пугачёвщины, правительство уравняло немцев с «подлыми рабами-холопами» – бесправными крестьянами. Указ был бы правомочным, если бы не существовавшее крепостное право, а пока – у «подлых» крестьян земли оказалось больше, чем у колонистов, выплачивать долги родителей-прародителей немцы были не в состоянии.

Как укорачивается цепь от выемки звена, так от физических и нравственных унижений вымирали колонии с остававшимися в них людьми, и начался массовый исход немцев в Канаду, Америку, Бразилию. Кто знает, сохранились бы они в России, если бы в 1797 г. по указу императора Павла вновь не была учреждена «Саратовская Контора опекунства иностранных».

[belkafoto.livejournal.com]

16 июля 1868 года в семье Иоаннеса и Барбары Шнайдер (урождённой Шёнбергер) родился сын. Имя, которое ему дали, было привычно для немецкого и для русского слуха – Пётр, Пётр Иванович.

Неподалёку жила семья Обгольц. Двадцать пятого января 1870 года у них родилась девочка, которую назвали в честь императрицы Екатериной.

Учиться в уважаемом роду Шнайдеров любили, закончил школу и Пётр. Образование девочек сводилось к подготовке к замужней жизни – Катя исключением не была.

На молодёжных посиделках, характерной особенности тех лет, пели и играли в нехитрые деревенские игры. В играх на таких посиделках Пётр всё чаще выбирал Катю, добровольно подставлял под безжалостные удары ремня руку, терпел боль, но девушку, что держал на коленях, другому игроку не отдавал. Любовь молодых была очевидной, и в 1890 году их поженили в возрасте двадцати и двадцати двух лет. На родительский пай построили они дом, что казался дворцом. Счастливые любовью и достатком, Пётр и Катя устраивались на века.

Романтичная немногословная Катрин оказалась покладистой, доброй и трудолюбивой. Хваткий, деятельный Пётр был ей под стать – надеялись, что и себе, и потомкам построят красивую и в достатке жизнь. У Кати и Петра росла голубиная семья – сыновья чередовались с дочерьми: Пётр и Марта, Алоизиус и Клара, Адольф (мой отец) и Роза.

Счастье семьи было прервано сплошной коллективизацией страны.

[jlm-taurus.livejournal.com]

Спасибо, надо глянуть.
Академик Раушенбах: ""Какое впечатление на Вас и Ваших сотоварищей произвел сам факт: "Я за колючей проволокой..."?
Б.В Раушенбах.: Никакого. Привезли и сказали: "Занимайте, этот барак ваш!" Мы побежали в барак, стали устраиваться на нары. Кто вниз, кто вверх. Без всяких драк, дружно все устроились и зажили "нормальной" лагерной жизнью. "

..было много всякого, но мы относились к этому всегда с известным юмором. У нас никогда не было трагического настроения в семье, потому что у меня была твердая уверенность, полученная в результате жизненного опыта, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Какое бы ни было со мной несчастье, всегда считал, что это хорошо, потому что дальше будет здорово, а если бы этого несчастья не было, то в скором времени разыгралась бы самая настоящая трагедия.

...отношение к власти, к существующему порядку в детстве у меня было, как у всех ребят, положительное: все правильно и хорошо делается, поэтому бурчание отца насчет того, что кругом одна бесхозяйственность, влетало в одно мое ухо и вылетало из другого. Меня это не интересовало, подумаешь, бесхозяйственность какая-то! Мне казалось, что все идет нормально, я был вполне законопослушным, не размышлял о государственном устройстве, о демократии и тому подобном. Меня по-настоящему увлекала только техника, только то, что летает, особенно в старших классах и в студенческом возрасте. Что я хотел, я получал - разные кружки, секции, в которых пропадал в свободное время. В газетах читал только раздел иностранных новостей, происходившее же в собственной стране само собой разумелось. А вот события в мире привлекали мое внимание, это не пленумы, не речи, не колхозные рапорты, не открытия заводов одного за другим. Грубо говоря, мне было на-пле-вать на все это, потому что оно было под боком, я его видел и как бы не придавал значения, во всяком случае, не оценивал по молодости лет. А за границей Абиссиния воюет, в Китае - гражданская война, и я "болел" за какого-то Го Сун Лина, китайского генерала. Он, видимо, был коммунист, положительно характеризовался нашими газетами, и я невольно принял его сторону, мне казалось, что он хороший человек.

Все, что происходило в стране, повторяю, я как бы принимал к сведению, мне, например, очень нравилось, что именно у нас совершили такой грандиозный беспосадочный перелет Чкалов, Байдуков и Беляков, я гордился своей принадлежностью к той же породе людей: вот мы такие! Но не больше. Не "вибрировал" я и тогда, когда папанинцы высадились на льдину - спасут, не спасут? Видимо, повлияло на меня чтение научно-фантастических романов, которые всегда хорошо кончаются, и я считал: в жизни все хорошо кончится, так оно и бывало - и на льдине спаслись, и всех вывезли, и чествовали героев.

Катастрофа со стратостатом "Осовиахим", на котором поднялись Усыскин, Федосеенко и Васенко в тридцать четвертом году, стала для меня неприятным ударом. Когда я прослушал доклад, сделанный на одной научной конференции, по разбору гибели стратостата, я, даже будучи студентом, понял, что при устройстве кабины было совершено несколько грубых конструкторских ошибок. Если бы конструкторы оказались поумнее, стратонавты могли бы спастись. Кабина не только плотно закрывалась, она еще и привинчивалась, условно говоря, двадцатью четырьмя болтами. Чтобы выйти, надо было отвернуть эти двадцать четыре гайки, а это полчаса времени. Как тут срочно выйдешь? Экипаж пытался. После трагедии обнаружили, что они сняли примерно треть этих гаечек, на остальное же времени не хватило. И я очень переживал - все, что касалось авиационной техники, меня живо интересовало, не то что политика.

Примерно то же происходило со мной, когда начались аресты. По молодости я пропускал это мимо себя, не отдавал себе в этом отчета. У меня сложилось представление, какое, наверное, было у многих: в общем все правильно, да, людей сажают и, очевидно, за дело, но каждый конкретный случай, о котором я знал, был неправильным. Очень странное душевное состояние - я просто не мог допустить мысли о бессмысленном массовом терроре. Я считал, что так и должно быть, потому что я другого не знал. Мне казалось, что действительно есть вредители, есть плохие люди, заговоры, но конкретный случай с арестом моего друга считал ошибкой, полагая, что в нем разберутся и его отпустят..."