Старик, не видя появления министра, начинал сердиться.

[arbeka]

Иван Иванович Пущин
Записки о Пушкине.

"1811 года в августе, числа решительно не помню, дед мой, адмирал Пущин, повез меня и двоюродного моего брата Петра, тоже Пущина, к тогдашнему министру народного просвещения графу А. К. Разумовскому.

Старик, с лишком восьмидесятилетний, хотел непременно сам представить своих внучат, записанных, по его же просьбе, в число кандидатов Лицея, нового заведения, которое самым своим названием поражало публику в России, – не все тогда имели понятие о колоннадах и ротондах в афинских садах, где греческие философы научно беседовали с своими учениками. Это замечание мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году, когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам граф Милорадович, тогдашний корпусный командир, с вопросом: что мы за люди и какой это мундир? Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим его: «Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария – это… Лицей!» Поклонился, повернул лошадь и ускакал. – Надобно сознаться, что определение очень забавно, хотя далеко не точно.

Дедушка наш Петр Иванович насилу вошел на лестницу, в зале тотчас сел, а мы с Петром стали по обе стороны возле него, глядя на нашу братью, уже частию тут собранную. Знакомых у нас никого не было. Старик, не видя появления министра, начинал сердиться. Подозвал дежурного чиновника и объявил ему, что андреевскому кавалеру[22] не приходится ждать, что ему нужен Алексей Кириллович, а не туалет его. – Чиновник исчез, и тотчас старика нашего с нами повели во внутренние комнаты, где он нас поручил благосклонному вниманию министра, рассыпавшегося между тем в извинениях. Скоро наш адмирал отправился домой, а мы под покровом дяди Рябинина, приехавшего сменить деда, остались в зале, которая почти вся наполнилась вновь наехавшими нашими будущими однокашниками с их провожатыми.

У меня разбежались глаза: кажется, я не был из застенчивого десятка, но тут как-то потерялся – глядел на всех и никого не видал. Вошел какой-то чиновник с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. – Я слышу: Александр Пушкин! – выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий, или по чему другому, несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда. Еще вглядывался в Горчакова, который был тогда необыкновенно миловиден. При этом передвижении мы все несколько приободрились, начали ходить в ожидании представления министру и начала экзамена. Не припомню кто, – только чуть ли не В. Л. Пушкин, привезший Александра, подозвал меня и познакомил с племянником. Я узнал от него, что он живет у дяди на Мойке, недалеко от нас. Мы положили часто видаться. Пушкин, в свою очередь, познакомил меня с Ломоносовым и Гурьевым.

Скоро начали нас вызывать поодиночке в другую комнату, где в присутствии министра начался экзамен, после которого все постепенно разъезжались. Все кончилось довольно поздно.
https://flibusta.is/b/648167/read

Comments

Ива́н Ива́нович Пу́щин (4 [15] мая 1798, Москва — 3 [15] апреля

[belkafoto.livejournal.com]

Ива́н Ива́нович Пу́щин (4 [15] мая 1798, Москва — 3 [15] апреля 1859, имение Марьино, Бронницкий уезд Московской губернии

22 мая 1857 года Пущин женился на Наталье Апухтиной, вдове декабриста Михаила Фонвизина. Последние годы жизни Пущин провёл в имении жены Марьино в Бронницах, где и умер.

сильную привязанность к бывшей дворовой девке Аграфен

[belkafoto.livejournal.com]

Васи́лий Льво́вич Пу́шкин (27 апреля [8 мая] 1766 — 20 августа [1 сентября] 1830) — русский поэт, дядя Александра Сергеевича Пушкина

Ещё 13 августа 1802 года Капитолина Михайловна Пушкина подала прошение о «расторжении брака ея с оным мужем за прелюбодейную его связь с вольноотпущенною девкою»[35]. Супруги сразу же разъехались, хотя это было запрещено законом, и в результате разразился скандал в высшем свете. О его масштабе свидетельствует тот факт, что новость о разводе Пушкиных А. Я. Булгаков сообщал из Неаполя в Вену своему брату Константину, и было это 30 сентября[47]. Бракоразводный процесс, однако, затянулся на четыре года; он продолжался и во время отъезда Василия Львовича за границу. Наконец, 8 февраля 1806 года В. Л. Пушкин обратился к обер-прокурору Святейшего Синода А. Н. Голицыну с просьбой о завершении процесса. Именно документы 1806 года и составляют основную источниковую базу по этим событиям. Примечательно, что слухи, циркулировавшие в высшем свете, и собственное обращение В. Л. Пушкина в Синод объявляли основной причиной расторжения брака желание Капитолины Михайловны выйти замуж за другого. Сам Василий Львович объяснял разрешение начать процесс «беспамятством». Вместе с тем преосвященный Августин — викарий Московский — в письме в Синод пояснял, что В. Л. Пушкин прямо признал нарушение супружеской верности и сильную привязанность к бывшей дворовой девке Аграфене Ивановой, которая сопровождала его в зарубежной поездке[48]. В результате указом Синода от 22 августа 1806 года:

…Его, Пушкина, за прелюбодейство от жены по силе Анкирского собора, 20 пр. подвергнуть семилетней церковной епитимии, с отправлением оной через шесть месяцев в монастыре, а прочее время под смотрением духовного его отца, с тем, что оный, смотря на плоды его покаяния, может ему возложенную епитимию и умалить[49].

В том же 1806 году Капитолина Михайловна вышла замуж за сослуживца Василия Львовича — Ивана Мальцова[50].

[belkafoto.livejournal.com]

Филипп Филиппович Вигель следующим образом описывал внешность Василия Львовича:

Сам он был весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косое брюхо, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок a’la Charles-Quint, а более всего редеющие волосы не с большим в тридцать лет его старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя с удовольствием, но в некотором от него отдалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна[52].

[belkafoto.livejournal.com]

Получив в 1806 году развод, В. Л. Пушкин был обречён на безбрачие. Однако в 1810 году он вступил в фактический брак с 16-летней Анной Николаевной Ворожейкиной, «мещанкой московской слободы Лужники Крымские» (её брат торговал шёлком). Она родила Василию Львовичу двух детей — дочь Маргариту (родилась в 1810 году) и сына Льва (родился в 1812-м), и они не расставались до самой его кончины, но по условиям епитимьи не могли обвенчаться[53]

[belkafoto.livejournal.com]

Среди общего молчания началось чтение. Первый вышел И. И. Мартынов, тогдашний директор департамента министерства народного просвещения. Дребезжащим, тонким голосом прочел манифест об учреждении Лицея и высочайше дарованную ему грамоту. (Единственное из закрытых учебных заведений того времени, которого устав гласил: «Телесные наказания запрещаются». Я не знаю, есть ли и теперь другое, на этом основании существующее.[25] Слышал даже, что и в Лицее при императоре Николае разрешено наказывать с родительскою нежностью лозою смирения.)

забракованную министром

[belkafoto.livejournal.com]

Вслед за Мартыновым робко выдвинулся на сцену наш директор В. Ф. Малиновский со свертком в руке. Бледный как смерть, начал что-то читать; читал довольно долго, но вряд ли многие могли его слышать, так голос его был слаб и прерывист. Заметно было, что сидевшие в задних рядах начали перешептываться и прислоняться к спинкам кресел. Проявление не совсем ободрительное для оратора, который, кончивши речь свою, поклонился и еле живой возвратился на свое место. Мы, школьники, больше всех были рады, что он замолк: гости сидели, а мы должны были стоя слушать его и ничего не слышать.[26]

В. Ф. Малиновский был «бледен как смерть» и волновался потому, что вынужден был читать не свою речь, забракованную министром А. К. Разумовским за ее прогрессивное содержание, а речь, составленную И. И. Мартыновым по приказанию министра в реакционном духе.

ни разу не было упомянуто о государе

[belkafoto.livejournal.com]

Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина. Публика при появлении нового оратора, под влиянием предшествовавшего впечатления, видимо, пугалась и вооружилась терпением; но по мере того, как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживились, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему: верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест – награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.[27]

Пущин ошибочно толкует награждение Куницына как признак благоволения к нему Александра I (см. вступительную статью, стр. 9.)

Сестра на коленях умоляла

[belkafoto.livejournal.com]

Ширилось участие Пущина в делах Тайного общества, укреплялось его чувство ответственности за осуществление цели заговора. Он видел, что для этого недостаточно работы в одном только военном ведомстве, и решил перейти в гражданскую службу.

Внешним поводом к уходу И. И. Пущина из гвардии послужило столкновение с братом царя, Михаилом Павловичем, из-за ничтожного упущения в форме.

Демонстративно оставив службу в гвардии, Пущин хотел усилить значение своего поступка переходом на низшую полицейскую должность – стать квартальным надзирателем.

Сын декабриста Е. И. Якушкин, много беседовавший с Пущиным в Сибири в середине 50-х годов, пишет, что Иван Иванович хотел этим доказать, «каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось в то время с крайним презрением».

Такое объяснение почти буквально совпадает с заявлением А. Н. Радищева в его «Беседе о том, что есть сын отечества», которая опубликована за год до «Путешествия из Петербурга в Москву» и примыкает к нему по своему революционно-политическому содержанию. «Истинный человек, – писал Радищев, – с благоговением подчиняется всему тому, чего порядок, благоустройство и спасение общее требуют; для него нет низкого состояния в служении отечеству… не страшится трудностей, встречающихся ему при сем благородном его подвиге… неутомимо бдит над сохранением честности… помогает несчастным».

Решение Пущина привело в ужас его семью. Сестра на коленях умоляла его отказаться от мысли пойти в квартальные. Пришлось уступить родным.

щекотал и щипал сестру свою

[belkafoto.livejournal.com]

Константин Павлович у окна щекотал и щипал сестру свою Анну Павловну; потом подвел ее к Гурьеву, своему крестнику, и, стиснувши ему двумя пальцами обе щеки, а третьим вздернувши нос, сказал ей: «Рекомендую тебе эту моську. Смотри, Костя, учись хорошенько!»[32]

При публикации Записок в 1859 г. рассказ о непристойном поведении царского брата, Константина Павловича, в день торжественного акта по случаю открытия Лицея был сильно изменен. В начале абзаца прибавлены слова «великий князь». В тексте «Атенея» он не «щекотал и щипал» сестру, а «шутил и смеялся с нею». Гурьева он назвал не «моськой», а «маской».

[belkafoto.livejournal.com]

Несознательно для нас самих мы начали в Лицее жизнь совершенно новую, иную от всех других учебных заведений. Через несколько дней после открытия, за вечерним чаем, как теперь помню, входит директор и объявляет нам, что получил предписание министра, которым возбраняется выезжать из Лицея, а что родным дозволено посещать нас по праздникам. Это объявление категорическое, которое, вероятно, было уже предварительно постановлено, но только не оглашалось, сильно отуманило нас всех своей неожиданностию. Мы призадумались, молча посмотрели друг на друга, потом начались между нами толки и даже рассуждения о незаконности такой меры стеснения, не бывшей у нас в виду при поступлении в Лицей. Разумеется, временное это волнение прошло, как проходит постепенно все, особенно в те годы.

Теперь, разбирая беспристрастно это неприятное тогда нам распоряжение, невольно сознаешь, что в нем-то и зародыш той неразрывной, отрадной связи, которая соединяет первокурсных Лицея. На этом основании, вероятно, Лицей и был так устроен, что, по возможности, были соединены все удобства домашнего быта с требованиями общественного учебного заведения.[35]

Весь дальнейший текст до конца абзаца («Роскошь помещения… плебеями») не был пропущен в печать в 1859 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитать с нами своих братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Марья Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями.

[belkafoto.livejournal.com]

Речь идет о Лицее, в котором учился Пушкин. "Ночной стол" - что это?
"В каждой комнате: железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, стол для умывания, вместе и ночной.

Это не загадка и не эвфемизм, а вполне прозаическая деталь быта.

«Ночной стол» в Лицее это то, что сегодня назвали бы ночным столиком с санитарной функцией.

Раскрою конструкцию и смысл.

Что именно имелось в виду

В описаниях лицейских комнат перечисляют:

стол для умывания,

вместе и ночной.

Речь идет об одном и том же предмете, многофункциональном.

Это был:

небольшой шкафчик или столик,

с дверцей или выдвижной частью,

внутри которого стоял ночной горшок,

а сверху часто размещался умывальный таз и кувшин.

Днём он служил умывальником.
Ночью выполнял роль туалета.

Отсюда формула: «стол для умывания, вместе и ночной».

Почему он был необходим именно в Лицее

Контекст важен:

Лицей был казённым учебным заведением закрытого типа.

Комнаты одиночные, коридоры длинные, ночные выходы ограничены.

Общие отхожие места существовали, но:

ночью туда ходить было неудобно,

а иногда и запрещено без надзора.

Поэтому каждый лицеист имел ночной горшок в комнате.
Это не роскошь, а норма для начала XIX века.

Как это выглядело не «по-деревенски», а прилично

Важно не представлять это как что-то грубое.

Горшки были фарфоровые или фаянсовые.

Столик закрывался дверцей.

Запах минимизировался регулярной уборкой.

Всё это входило в стандарт «приличного интернатского быта».

Для дворянского юноши 1810-х это было совершенно обычное устройство.

[belkafoto.livejournal.com]

При нас было несколько дядек: они заведовали чисткой платья, сапог и прибирали в комнатах. Между ними замечательны были Прокофьев, екатерининский сержант, польский шляхтич Леонтий Кемерский, сделавшийся нашим домашним restaurant. У него явился уголок, где можно было найти конфекты, выпить чашку кофе и шоколаду (даже рюмку ликеру – разумеется, контрабандой). Он иногда, по заказу именинника, за общим столом вместо казенного чая ставил сюрпризом кофе утром или шоколад вечером, со столбушками сухарей. Был и молодой Сазонов, необыкновенное явление физиологическое; Галль нашел бы несомненно подтверждение своей системы в его черепе:
Сазонов был моим слугою
И Пешель доктором моим.

(Стих. Пушкина.)

Слишком долго рассказывать преступления этого парня; оно же и не идет к делу.[36]

[belkafoto.livejournal.com]

Лицейский врач Пешель обозначен в рукописи Пущина только буквою «П.». Лицейский служитель Сазонов за два года службы в Лицее совершил в Царском Селе 6 или 7 убийств.

[belkafoto.livejournal.com]

За что был награжден крестом этот профессор, если, как утверждают, Александр 1 был к нему неблагосклонен: "Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина. Публика при появлении нового оратора, под влиянием предшествовавшего впечатления, видимо, пугалась и вооружилась терпением; но по мере того, как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживились, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему: верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест – награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.[27]

Куницын вполне оправдал внимание царя; он был один между нашими профессорами урод в этой семье.

Здесь нет противоречия, а есть типичный александровский парадокс: один и тот же человек мог быть разово награждён и в целом неугоден. Причём именно Куницын идеально подходит под эту формулу.

За что именно Куницын получил Владимирский крест

Награда была ситуативной и персональной, а не итогом длительной благосклонности.

Куницын был награждён:

за публичную речь на торжественном акте,

за форму выступления, а не за политическую доктрину,

за риторическую смелость, доведённую до редкого для эпохи эффекта.

Ключевой момент, который поразил Александра I:
👉 в речи об обязанностях гражданина и воина не было упоминания государя.

Для начала XIX века это выглядело почти как фокус с исчезновением предмета. Обычно имя монарха звучало рефреном, как колокол. А тут — ни разу.
Императору это показалось признаком зрелости и европейской манеры, той самой, которую он тогда ещё любил и ценил.

То есть награда была:

за интеллектуальное мужество в дозволенных пределах,

за красоту публичного жеста,

за соответствие раннеалександровскому идеалу «разумного служения».

Почему при этом Александр I был к нему неблагосклонен

Потому что дальше началась не сцена, а жизнь.

Куницын:

системно преподавал естественное право,

говорил о гражданских обязанностях как первичных, а не производных от воли монарха,

формировал у лицеистов язык прав и достоинства, а не только подданнической верности.

А Александр I:

быстро эволюционировал от либерального монарха к настороженному хранителю порядка,

всё хуже переносил не жесты, а последствия идей,

особенно остро реагировал, когда идеи начинали жить в головах молодых людей.

Почему Куницын назван «уродом в этой семье»

Слово здесь не оскорбительное, а биологическое по смыслу:
он был аномалией в профессорском корпусе.

Большинство преподавателей Лицея:

аккуратно воспроизводили утверждённые истины,

держались в рамках педагогического благоразумия.

Куницын же:

говорил, а не читал,

мыслил не казённо, а концептуально,

не маскировал европейское мышление под российскую риторику.

Он был слишком цельным, чтобы быть удобным.

Итог

Куницын получил крест:

не за лояльность,

не за политическую покорность,

а за один точный момент совпадения между личным вкусом императора и мастерством профессора.

Но дальше они разошлись:

Александр — к осторожности,

Куницын — к принципам.

Награда осталась как след краткой симпатии, а неблагосклонность — как след длительного раздражения.

Если хотите, могу отдельно разобрать:

[belkafoto.livejournal.com]

Пушкин с самого начала был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускользают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его номера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило.

Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом; это – капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно при совершенно бесцеремонном обращении уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью.

[belkafoto.livejournal.com]

Лицейское наше шестилетие, в историко-хронологическом отношении, можно разграничить тремя эпохами, резко между собою отличающимися: директорством Малиновского, междуцарствием (то есть управление профессоров: их сменяли после каждого ненормального события) и директорством Энгельгардта.

Не пугайтесь! Я не поведу вас этой длинной дорогой, она нас утомит. Не станем делать изысканий; все подробности вседневной нашей жизни, близкой нам и памятной, должны остаться достоянием нашим; нас, ветеранов Лицея, уже немного осталось, но мы и теперь молодеем, когда, собравшись, заглядываем в эту даль. Довольно, если припомню кой-что, где мелькает Пушкин в разных проявлениях.

[belkafoto.livejournal.com]

Наши стихи вообще не клеились, а Пушкин мигом прочел два четырехстишия, которые всех нас восхитили. Жаль, что не могу припомнить этого первого поэтического его лепета. Кошанский взял рукопись к себе. Это было чуть ли не в 811-м году, и никак не позже первых месяцев 12-го. Упоминаю об этом потому, что ни Бартенев, ни Анненков ничего об этом не упоминают.[41]

[belkafoto.livejournal.com]

Из уважения к истине должен кстати заметить, что г. Анненков приписывает Пушкину мою прозу (т. 2, стр. 29, VI). Я говорю про статью «Об эпиграмме и надписи у древних». Статью эту я перевел из Ла Гарпа и просил Пушкина перевести для меня стихи, которые в ней приведены. Все это за подписью П. отправил к Вл. Измайлову, тогдашнему издателю «Вестника Европы». Потом к нему же послал другой перевод, из Лафатера, о путешествиях. Тут уж я скрывался под буквами «ъ – ъ». Обе эти статьи были напечатаны. Письма мои передавались на почту из нашего дома в Петербурге; я просил туда же адресоваться ко мне в случае надобности. Измайлов до того был в заблуждении, что, благодаря меня за переводы, просил сообщить ему для его журнала известия о петербургском театре: он был уверен, что я живу в Петербурге и непременно театрал, между тем как я сидел еще на лицейской скамье. Тетради барона Модеста Корфа ввели Анненкова в ошибку, для меня очень лестную, если бы меня тревожило авторское самолюбие.[43]

[belkafoto.livejournal.com]

Сегодня расскажу вам историю гоголь-моголя, которая сохранилась в летописях Лицея. Шалость приняла сериезный характер и могла иметь пагубное влияние и на Пушкина и на меня, как вы сами увидите.

Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гоголь-моголю. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас, были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот после ужина всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались спросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты.

Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал из Петербурга, вызвал нас из класса и сделал нам формальный, строгий выговор. Этим не кончилось, – дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее:

1) две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы;

2) сместить нас на последние места за столом, где мы сидели по поведению; и

3) занести фамилии наши, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске.

Первый пункт приговора был выполнен буквально.

Второй смягчался по усмотрению начальства: нас, по истечении некоторого времени, постепенно подвигали опять вверх.

При этом случае Пушкин сказал:
Блажен муж, иже
Сидит к каше ближе.[44]

На этом конце стола раздавалось кушанье дежурным гувернером.

Третий пункт, самый важный, остался без всяких последствий. Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где мы трое только и были записаны, он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на будущность после выпуска. Все тотчас согласились с его мнением, и дело было сдано в архив.[45]

[belkafoto.livejournal.com]

И Фому прогнали вон…[48]

Фома был дядька, который купил нам ром. Мы кой-как вознаградили его за потерю места. Предполагается, что песню поет Малиновский, его фамилию не вломаешь в стих. Барон – для рифмы, означает Дельвига.

Были и карикатуры, на которых из-под стола выглядывали фигуры тех, которых нам удалось скрыть.

Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком, если бы Гауеншильд и инспектор Фролов не задумали формальным образом донести министру.

В чужой… соломинку ты видишь

[belkafoto.livejournal.com]

Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:
От всенощной, вечор, идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
– Постой, кричит, управлюсь я с тобой!
Ты думаешь, что я забыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшею шалила.
Постой – о всем узнает муженек!
«Тебе ль грозить, – Марфушка отвечает, —
Ванюша что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна;
Словами ж всякого, пожалуй, разобидишь.
В чужой… соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна».[49]

П. А. Вяземский заявляет по поводу этого стихотворения: «Едва ли Пушкина, окроме двух последних стихов, все прочее довольно («Стар, и новизна», VIII, 1904, стр 34). Включено в изд. АН СССР (т. I, 1937, стр. 283) с некоторыми разночтениями по другим спискам; отнесено к 1814–1817 гг.

[belkafoto.livejournal.com]

«Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», – сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, – мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ.

Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку», – прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, а не другой кто-нибудь.

Впрочем, надо сказать: все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина. В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карпов спросил его, наконец: «Что ж вышло? Чему равняется х [икс]?» Пушкин, улыбаясь, ответил: «Нулю!» – «Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи». Спасибо и Карпову, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией. Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: уроков никогда не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда еще не существовало), у него и в обычае не было: все делалось а livre ouvert.[50]

[belkafoto.livejournal.com]

Внимание общее, тишина глубокая по временам только прерывается восклицаниями. Кюхельбекер просил не мешать, он был весь тут, в полном упоении… Доходит дело до последней строфы. Мы слышим:
Писатель! За твои грехи
Ты с виду всех трезвее:
Вильгельм! прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.

При этом возгласе публика забывает поэта, стихи его, бросается на бедного метромана, который, растаявши под влиянием поэзии Пушкина, приходит в совершенное одурение от неожиданной эпиграммы и нашего дикого натиска. Добрая душа был этот Кюхель! Опомнившись, просит он Пушкина еще раз прочесть, потому что и тогда уже плохо слышал одним ухом, испорченным золотухой.

[belkafoto.livejournal.com]

Вильге́льм Ка́рлович фон Кюхельбе́кер (10 [21] июня 1797[1], Санкт-Петербург[2] — 11 [23] августа 1846[1], Тобольск[2])

La vieille est peut-être enchantée de la méprise du jeune homme

[belkafoto.livejournal.com]

У дворцовой гауптвахты, перед вечернею зарей, обыкновенно играла полковая музыка. Это привлекало гулявших в саду, разумеется и нас; l'inevitable Lycée,[58] как называли иные нашу шумную движущуюся толпу. Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который, между другими помещениями, был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих фрейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и кн[яжна] Волконская. У Волконской была премиленькая горничная Наташа. Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать – она многих из нас знала, да и кто не знал Лицея, который мозолил глаза всем в саду?

Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин на беду был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что это непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама кн[яжна] Волконская. Что делать ему? Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправить дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединясь к нам, стоявшим у оркестра. Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему, П. М. Волконскому, а Волконский – государю.

Государь на другой день приходит к Энгельгардту. Что ж это будет? – говорит царь. – Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина (точно, была такого рода экспедиция, где действовал на первом плане граф Сильвестр Броглио, теперь сенатор Наполеона III[59]), но теперь уж не дают проходу фрейлинам жены моей».

Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить ему это в тот же вечер. Он нашелся и отвечал императору Александру: «Вы меня предупредили, государь, я искал случая принести вашему величеству повинную за Пушкина: он, бедный, в отчаянии; приходил за моим позволением письменно просить княжну, чтоб она великодушно простила ему это неумышленное оскорбление». Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина, и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор и просит разрешения насчет письма. На это ходатайство Энгельгардта государь сказал: «Пусть пишет, уж так и быть, я беру на себя адвокатство за Пушкина; но скажи ему, чтоб это было в последний раз. «La vieille est peut-être enchantée de la méprise du jeune homme, entre nous soit dit»,[60] – шепнул император, улыбаясь, Энгельгардту. Пожал ему руку и пошел догонять императрицу, которую из окна увидел в саду.

[belkafoto.livejournal.com]

Таким образом, дело кончилось необыкновенно хорошо. Мы все были рады такой развязке, жалея Пушкина и очень хорошо понимая, что каждый из нас легко мог попасть в такую беду. Я, с своей стороны, старался доказать ему, что Энгельгардт тут действовал отлично; он никак не сознавал этого, все уверял меня, что Энгельгардт, защищая его, сам себя защищал. Много мы спорили; для меня оставалось неразрешенною загадкой, почему все внимания директора и жены его отвергались Пушкиным: он никак не хотел видеть его в настоящем свете, избегая всякого сближения с ним. Эта несправедливость Пушкина к Энгельгардту, которого я душой полюбил, сильно меня волновала. Тут крылось что-нибудь, чего он никак не хотел мне сказать; наконец, я перестал и настаивать, предоставя все времени. Оно одно может вразумить в таком непонятном упорстве.[61]

[belkafoto.livejournal.com]

Пущин по своему добродушию и по личным отношениям к Энгельгардту приписывал директору Лицея чрезмерную любовь к Пушкину. На самом деле Энгельгардт относился к Пушкину даже в официальных отзывах отрицательно (см. примеч. 55).

[belkafoto.livejournal.com]

Невозможно передать вам всех подробностей нашего шестилетнего существования в Царском Селе: это было бы слишком сложно и громоздко – тут смесь и дельного и пустого. Между тем вся эта пестрота имела для нас свое очарование. С назначением Энгельгардта в директоры школьный наш быт принял иной характер: он с любовью принялся за дело. При нем по вечерам устроились чтения в зале (Энгельгардт отлично читал). В доме его мы знакомились с обычаями света, ожидавшего нас у порога Лицея, находили приятное женское общество. Летом, в вакантный месяц, директор делал с нами дальние, иногда двухдневные прогулки по окрестностям; зимой для развлечения ездили на нескольких тройках за город завтракать или пить чай в праздничные дни; в саду, за прудом, катались с гор и на коньках. Во всех этих увеселениях участвовало его семейство и близкие ему дамы и девицы, иногда и приезжавшие родные наши. Женское общество всему этому придавало особенную прелесть и приучало нас к приличию в обращении. Одним словом, директор наш понимал, что запрещенный плод – опасная приманка и что свобода, руководимая опытной дружбой, останавливает юношу от многих ошибок. От сближения нашего с женским обществом зарождался платонизм в чувствах: этот платонизм не только не мешал занятиям, но придавал даже силы в классных трудах, нашептывая, что успехом можно порадовать предмет воздыханий.

Пушкин клеймил своим стихом лицейских сердечкиных, хотя и сам иногда попадал в эту категорию.

[belkafoto.livejournal.com]

С лишком за год до выпуска государь спросил Энгельгардта: есть ли между нами желающие в военную службу? Он отвечал, что чуть ли не более десяти человек этого желают (и Пушкин тогда колебался, но родные его были против, опасаясь за его здоровье). Государь на это сказал: «В таком случае надо бы познакомить их с фронтом». Энгельгардт испугался и напрямик просил императора оставить Лицей,[64] если в нем будет ружье. К этой просьбе присовокупил, что он никогда не носил никакого оружия, кроме того, которое у него всегда в кармане, – и показал садовый ножик. Долго они торговались; наконец, государь кончил тем, что его не переспоришь. Велел опросить всех и для желающих быть военными учредить класс военных наук. Вследствие этого приказания поступил к нам инженерный полковник Эльснер, бывший адъютант Костюшки, преподавателем артиллерии, фортификации и тактики.[65]

Василий Фёдорович Малиновский

[belkafoto.livejournal.com]

Василий Фёдорович Малиновский (1765—1814) — русский дипломат, публицист, просветитель. Первый директор Императорского Царскосельского Лицея. Отец Ивана Васильевича Малиновского, лицейского товарища Пушкина. Брат Алексея Фёдоровича и Павла Фёдоровича Малиновских.

Женился 23 февраля 1834 года в Ревеле на Марии Васильевне Малиновской (3.07.1809—09.09.1899), дочери директора лицея; за невестой было дано в приданое село Каменка (Стратилатовка) Изюмского уезда. Сообщая о свадьбе, О. С. Павлищева писала матери: «Малиновская делает прекрасную партию, она вполне её заслуживает; это новость меня обрадовала, родители в восторге, какое счастье видеть её так хорошо устроенной»[4]. Е. А. Энгельгардт 5 ноября 1834 года писал Вольховскому по поводу его предстоящей женитьбы[5]:

Доброе дело, брат Суворчик. Выбор твой хорош во всяком отношении, она роду-племени доброго, взросла в тишине, привыкла отказывать себе во всем, что может называться прихотью; она одарена талантами необыкновенными, и — лицейского поля ягодка! Что же тут ещё прибавить?

В 1836 году у Вольховских родилась дочь Анна (в замужестве Носова), в 1840 году — сын Владимир. До 1838 года чета Вольховских воспитывала также первенца А. Е. Розена, племянника Евгения[6], которого его матери запрещено было взять с собой в Сибирь. Выйдя замуж по любви, Мария Васильевна только семь лет прожила в счастливом браке. Оставшись вдовой, она «обрезала свои великолепные косы и положила в гроб мужа. Надела старческий чепчик и 58 лет прожила безупречную вдовой». Её племянники так её характеризовали: «Это была чудная личность, всеми глубоко уважаемая, кто её знал. Великолепно образованная, умная, сердечная. Как свет ни зол, но об этой святой женщине никогда никто не мог ничего сказать…»[7].

[belkafoto.livejournal.com]

Почему Малиновский был отстранен от управления Лицеем: "Лицейское наше шестилетие, в историко-хронологическом отношении, можно разграничить тремя эпохами, резко между собою отличающимися: директорством Малиновского, междуцарствием (то есть управление профессоров: их сменяли после каждого ненормального события) и директорством Энгельгардта.

Коротко: Малиновский был снят не за «плохое преподавание», а за утрату доверия и управляемости. Его эпоха в Лицее закончилась не катастрофой, а хроническим перегревом системы.

Что именно пошло не так

1. Слишком мягкий, почти отеческий стиль
В первые годы Царскосельского лицея Малиновский сознательно выстраивал атмосферу доверия и внутренней свободы. Это работало, пока Лицей был маленьким экспериментом под личным покровительством Александра I.
Но довольно быстро выяснилось, что юноши не только читают Вольтера, но и пробуют на вкус границы дозволенного. Дисциплина начала расползаться, как плохо прошитый переплёт.

2. Серия «ненормальных событий»
Формулировка Пущина здесь очень точна. Речь не об одном скандале, а о цепочке происшествий:

дуэли и дуэльные настроения,

ночные выходки и конфликты с внешним миром,

резкие столкновения между воспитанниками и наставниками,

общее ощущение, что Лицей живёт по собственным законам, не вполне совпадающим с государственными.

Для учебного заведения, созданного как кузница будущей элиты, это выглядело тревожно.

3. Политический сдвиг в верхах
Ключевой момент: Александр I охладел к своим либеральным иллюзиям. После 1812 года, а особенно к середине 1810-х, курс меняется. Экспериментальная свобода начинает казаться опасной роскошью.
Малиновский же был человеком раннеалександровского времени, с верой в воспитание через разум и честь. Он не перестроился.

4. Потеря контроля, а не идей
Его не обвинили в вольнодумстве или нелояльности. Его признали неспособным удерживать равновесие между свободой и порядком. Для бюрократического государства это смертный приговор управленцу.

Почему наступило «междуцарствие»

Отстранение Малиновского создало вакуум. Назначить нового директора сразу не решались, опасаясь ошибки. Управление профессорами с постоянной ротацией после каждого инцидента выглядело суетливо и нервно, но отражало растерянность властей: что делать с Лицеем, который оказался слишком живым.

Итог

Малиновского убрали не потому, что он провалился, а потому, что его модель воспитания перестала совпадать с эпохой. Он оказался человеком замысла, а не режима.
Именно поэтому при Энгельгардте Лицей стал строже, суше, но устойчивее.
А легенда возникла именно при Малиновском. Это почти всегда так.

[belkafoto.livejournal.com]

Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись; например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба,[72] на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег бы от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!» Таким же образом он во всеуслышание в театре кричал: «Теперь самое безопасное время – по Неве идет лед». В переводе: нечего опасаться крепости.

[belkafoto.livejournal.com]

В чем дело? У юного Пушкина было плохое здоровье: "С лишком за год до выпуска государь спросил Энгельгардта: есть ли между нами желающие в военную службу? Он отвечал, что чуть ли не более десяти человек этого желают (и Пушкин тогда колебался, но родные его были против, опасаясь за его здоровье).

Коротко: Пушкин не был «хронически больным», но считался физически хрупким и нервно неустойчивым для военной карьеры. По меркам начала XIX века этого было достаточно, чтобы семья сказала твёрдое «нет».

Теперь разберём, что именно имелось в виду под «здоровьем».

Что с ним было на самом деле

1. Телосложение и выносливость
Юный Пушкин был:

невысок,

худощав,

с узкой грудью,

без спортивной крепости, ценившейся в армии.

Это не диагноз, а впечатление окружающих. Но в эпоху марш-бросков, сырых казарм и отсутствия нормальной медицины впечатления решали многое.

2. Нервная конституция
Современники постоянно отмечают:

резкую возбудимость,

вспыльчивость,

бессонницы,

перепады настроения.

Сегодня сказали бы: астенический, тревожный тип. Тогда говорили проще: «слабые нервы». Для строевой службы это считалось почти противопоказанием.

3. Частые недомогания в детстве
В семейных воспоминаниях и письмах мелькают:

лихорадки,

простуды,

головные боли.

Ничего экзотического, но высокая детская смертность делала родителей особенно осторожными. Лучше перестраховаться, чем потом хоронить сына в мундире.

4. Опасение не столько за тело, сколько за характер
Военная служба означала:

жёсткую субординацию,

подавление импульсивности,

риск дуэлей, конфликтов, наказаний.

А Пушкин уже тогда был известен резким языком и уязвлённым самолюбием. Семья понимала: он может не выдержать не столько похода, сколько казармы.

Почему он сам колебался

Военная служба сулила:

быстрый карьерный рост,

внешний блеск,

романтику победителей Наполеона.

Юного Пушкина это, конечно, манило. Но он рано понимал и другое: в армии ему придётся ломать себя. А он плохо поддавался ломке.

Вывод

Фраза «опасаясь за его здоровье» в данном случае — эвфемизм. Речь шла о совокупности факторов: телесной хрупкости, нервной возбудимости и характера, плохо совместимого с армейской машиной.

Не чахотка и не болезнь.
Скорее несовместимость темперамента с шинелью.

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: «Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия, и пр.» Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что, обыкновенно, делал, когда немножко потеряется. Потом смотришь: Пушкин опять с тогдашними львами! Извините! (Анахронизм! тогда не существовало еще этого аристократического прозвища).

двух станов не боец

[belkafoto.livejournal.com]

Что скажешь об этой "жалкой привычке" А.С.а: "Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: «Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия, и пр.» Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что, обыкновенно, делал, когда немножко потеряется. Потом смотришь: Пушкин опять с тогдашними львами! Извините! (Анахронизм! тогда не существовало еще этого аристократического прозвища).

Фраза про «жалкую привычку» звучит резко, но если снять с неё морализаторскую позолоту, картина выходит куда интереснее и… человечнее.

Что именно раздражало современников

Речь не о политической измене и не о карьеризме в прямом смысле. Автор упрёка видит следующее:

Пушкин ищет внимания у сильных мира сего,

охотно шутит, блистает, кокетничает умом,

принимает покровительственные улыбки,

и, что хуже всего для друзей, возвращается к этому снова и снова, даже после дружеских нотаций.

Для кружка молодых людей, воспитанных на идее внутреннего достоинства и почти республиканской гордости, это выглядело как унижение.

Почему это не «жалкость», а психологический узел

Пушкин был человеком сцены
Ему нужна была аудитория. Не абстрактный «народ», а живая, видимая публика. Генералы, сановники, красавцы эпохи были тогдашним эквивалентом прожектора. Он тянулся к свету, даже если свет был холодным.

Он рано понял силу слова как валюты
Шутка, острота, экспромт были его капиталом. И он пробовал этот капитал в разных кассах. Иногда в сомнительных.

Социальная неуверенность
Как ни парадоксально, за дерзостью скрывалась уязвимость. Незнатный, небогатый, с непростым происхождением, он остро чувствовал иерархию. Приближение к «львам» было способом проверить: а пустят ли?

Это не подхалимство, а флирт
Он не просил, не кланялся, не унижался в буквальном смысле. Он играл, иногда слишком близко к огню. Потому и «вертелся», и «щекотал», и обнимал. Это защитная стратегия человека, который вдруг понимает, что зашёл не туда.

Почему друзья злились

Потому что видели в этом:

компромисс с собственным достоинством,

расхождение между словом и жестом,

риск быть использованным.

Они смотрели на него как на будущего пророка, а он иногда вёл себя как блестящий юноша в фойе власти. Контраст раздражал.

Итог

Это не «жалкая привычка», а разрыв между гением и человеком.
Между внутренней свободой и внешней зависимостью от внимания.
Между убеждениями и темпераментом.

Пушкин не был цельной статуей. Он был живым, нервным, иногда смешным, иногда уязвимым. И в этом верчении у оркестра больше трагикомедии, чем низости.

Если угодно, это не слабость характера, а издержки дара, которому тесно без зрителей.

[belkafoto.livejournal.com]

В каком "большом свете" крутился Пушкин: "Круг знакомства нашего был совершенно розный.

После этого мы как-то не часто виделись. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от него.

Фраза «кружился в большом свете» у современников Пушкина имеет вполне конкретный, не метафорический смысл. Это не абстрактная «аристократия вообще», а несколько пересекающихся, но чётко очерченных слоёв столичного Петербурга 1818–1824 годов.

Что такое «большой свет» того времени

Это не двор в узком смысле и не чиновная масса, а:

высшая гвардейская среда,

придворные и околодворцовые круги,

дипломатический и салонный Петербург,

элита театрально-бальной жизни.

Не «служба», а вращение: вечера, балы, ложи, обеды, карточные столы, музыкальные салоны.

Конкретные среды, где Пушкин действительно бывал

1. Гвардейско-аристократический круг
Офицеры Преображенского, Семёновского, Кавалергардского полков.
Имена, которые мелькают в воспоминаниях:

Орловы,

Чернышёвы,

Киселёвы,

Волконские,

Муравьёвы.

Это были люди:

молодые,

блистательные,

победители Наполеона,

будущие генералы и сановники.

Именно «львы» своего времени, хотя термин тогда ещё не закрепился.

2. Придворно-дипломатический свет
Пушкин охотно бывал:

у иностранных посланников,

в домах дипломатов,

в кругах, где говорили по-французски больше, чем по-русски.

Там ценились:

остроумие,

экспромт,

дерзкая галантность.

А это была его стихия.

3. Салонный Петербург
Женские салоны, где:

читали стихи вслух,

обсуждали новинки,

сплетничали и судили.

Позднее это будут:

Голицынские круги,

Вяземские вечера,

дома, где Пушкина ждали как фейерверк, а не как гостя.

4. Театр как центр света
Ложи Александринского и Большого театров были местом демонстрации статуса.
Пушкин:

бывал в «правильных» ложах,

общался в антракте,

импровизировал шутки и эпиграммы.

Театр был тогдашним светским интернетом.

Почему это раздражало друзей

Люди «вне света» или намеренно от него отстранённые видели в этом:

поверхностность,

флирт с властью,

расхождение с либеральными убеждениями.

А Пушкин воспринимал свет как площадку, а не как храм.

Итог

Пушкин «кружился» не в бюрократическом истеблишменте и не в придворной рутине, а в блистательной, шумной, полупривилегированной среде победившей империи.

Он не принадлежал ей по праву рождения, но его туда пускали за талант.
И это опьяняло, раздражало друзей и, в конце концов, сыграло свою роль в его судьбе.

[belkafoto.livejournal.com]

Узнаю, что в одно прекрасное утро пригласил его полицеймейстер к графу Милорадовичу, тогдашнему петербургскому военному генерал-губернатору. Когда привезли Пушкина, Милорадович приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: «Граф! вы напрасно это делаете. Там не найдете того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же все вам напишу» (Пушкин понял, в чем дело). Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, торжественно воскликнул: «Ah, c'est chevaleresque»,[80] – и пожал ему руку.

Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их графу в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать дальнейшего приказания.

Вот все, что я дознал в Петербурге. Еду потом в Царское Село к Энгельгардту, обращаюсь к нему с тем же тревожным вопросом.

Директор рассказал мне, что государь (это было после того, как Пушкина уже призывали к Милорадовичу, чего Энгельгардт до свидания с царем и не знал) встретил его в саду и пригласил с ним пройтись.

– Энгельгардт, – сказал ему государь, – Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает. Мне нравится откровенный его поступок с Милорадовичем, но это не исправляет дела.

Директор на это ответил: «Воля вашего величества, но вы мне простите, если я позволю себе сказать слово за бывшего моего воспитанника; в нем развивается необыкновенный талант, который требует пощады. Пушкин теперь уже – краса современной нашей литературы, а впереди еще большие на него надежды. Ссылка может губительно подействовать на пылкий нрав молодого человека. Я думаю, что великодушие ваше, государь, лучше вразумит его!»[81]

Пущин преувеличивает значение заступничества Энгельгардта. Помогли хлопоты П. Я. Чаадаева, H. M. Карамзина, В. А. Жуковского, А. И. Тургенева, Ф. Н. Глинки. Подробности в статьях Ю. Г. Оксмана «К истории высылки Пушкина из Петербурга в 1820 г.» (сб. «Пушкин – Временник», I, 1936, и «Литературная газета» от 30 мая 1936 г.), А. Н. Шебунина «Пушкин и декабристы» («Временник», III, 1937), в Письмах» Пушкина (ред. и примеч. Б. Л. Модзалевского, т. I, 1926, стр. 12 и сл., 206 и сл.).

[belkafoto.livejournal.com]

Проведя праздник у отца в Петербурге, после крещения я поехал в Псков. Погостил у сестры несколько дней и от нее вечером пустился из Пскова; в Острове, проездом ночью, взял три бутылки клико и к утру следующего дня уже приближался к желаемой цели. Свернули мы, наконец, с дороги в сторону, мчались среди леса по гористому проселку – все мне казалось не довольно скоро! Спускаясь с горы, недалеко от усадьбы, которой за частыми соснами нельзя было видеть, сани наши в ухабе так наклонились набок, что ямщик слетел. Я с Алексеем, неизменным моим спутником от лицейского порога до ворот крепости кой-как удержался в санях. Схватили вожжи.

Кони несут среди сугробов, опасности нет: в сторону не бросятся, все лес, и снег им по брюхо – править не нужно. Скачем опять в гору извилистой тропой; вдруг крутой поворот, и как будто неожиданно вломились смаху в притворенные ворота при громе колокольчика. Не было силы остановить лошадей у крыльца, протащили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора…

Я оглядываюсь: вижу на крыльце Пушкина, босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Не нужно говорить, что тогда во мне происходило. Выскакиваю из саней, беру его в охапку[85] и тащу в комнату. На дворе страшный холод, но в иные минуты человек не простужается. Смотрим друг на друга, целуемся, молчим! Он забыл, что надобно прикрыть наготу, я не думал об заиндевевшей шубе и шапке.

[belkafoto.livejournal.com]

Все это происходило на маленьком пространстве. Комната Александра была возле крыльца, с окном на двор, через которое он увидел меня, услышав колокольчик. В этой небольшой комнате помещалась кровать его с пологом, письменный стол, диван, шкаф с книгами и пр., пр. Во всем поэтический беспорядок, везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев (он всегда с самого Лицея писал обглодками, которые едва можно было держать в пальцах). Вход к нему прямо из коридора; против его двери – дверь в комнату няни, где стояло множество пяльцев.

[belkafoto.livejournal.com]

После первых наших обниманий пришел и Алексей, который, в свою очередь, кинулся целовать Пушкина; он не только знал и любил поэта, но и читал наизусть многие из его стихов. Я между тем приглядывался, где бы умыться и хоть сколько-нибудь оправиться. Дверь во внутренние комнаты была заперта – дом не топлен. Кой-как все это тут же уладили, копошась среди отрывистых вопросов: что? как? где? и пр.; вопросы большею частью не ожидали ответов; наконец, помаленьку прибрались; подали нам кофе; мы уселись с трубками. Беседа пошла привольнее; многое надо было хронологически рассказать, о многом расспросить друг друга! Теперь не берусь всего этого передать.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди разговора ex abrupto[91] он спросил меня: что об нем говорят в Петербурге и в Москве? При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка. На это я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренно, чтоб скорее кончилось его изгнание.

Он терпеливо выслушал меня и сказал, что несколько примирился в эти четыре месяца с новым своим бытом, вначале очень для него тягостным; что тут, хотя невольно, но все-таки отдыхает от прежнего шума и волнения; с Музой живет в ладу и трудится охотно и усердно. Скорбел только, что с ним нет сестры его, но что, с другой стороны, никак не согласится, чтоб она, по привязанности к нему, проскучала целую зиму в деревне. Хвалил своих соседей в Тригорском,[92] хотел даже везти меня к ним, но я отговорился тем, что приехал на такое короткое время, что не успею и на него самого наглядеться. Среди всего этого много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной. Уцелели бы все эти дорогие подробности, если бы тогда при нас был стенограф.

[belkafoto.livejournal.com]

Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль – улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было – я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понятно без всяких слов.[95]

Это героиня деревенского романа Пушкина – Ол. Мих. Калашникова (П. Е. Щеголев, Пушкин и мужики, 1928, стр. 18 и сл.).

[belkafoto.livejournal.com]

Среди этого чтения кто-то подъехал к крыльцу. Пушкин взглянул в окно, как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. Заметив его смущение и не подозревая причины, я спросил его: что это значит? Не успел он ответить, как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря.

Я подошел под благословение. Пушкин – тоже, прося его сесть. Монах начал извинением в том, что, может быть, помешал нам, потом сказал, что, узнавши мою фамилию, ожидал найти знакомого ему П. С. Пущина, уроженца великолуцкого, которого очень давно не видал. Ясно было, что настоятелю донесли о моем приезде и что монах хитрит. Хотя посещение его было вовсе некстати, но я все-таки хотел faire bonne raine à mauvais jeu[97] и старался уверить его в противном; объяснил ему, что я – Пущин такой-то, лицейский товарищ хозяина, а что генерал Пущин, его знакомый, командует бригадой в Кишиневе, где я в 1820 году с ним встречался. Разговор завязался о том о сем. Между тем подали чай. Пушкин спросил рому, до которого, видно, монах был охотник. Он выпил два стакана чаю, не забывая о роме, и после этого начал прощаться, извиняясь снова, что прервал нашу товарищескую беседу.

[belkafoto.livejournal.com]

Время не стояло. К несчастью, вдруг запахло угаром. У меня собачье чутье, и голова моя не выносит угара. Тотчас же я отправился узнавать, откуда эта беда, нежданная в такую пору дня. Вышло, что няня, воображая, что я останусь погостить, велела в других комнатах затопить печи, которые с самого начала зимы не топились. Когда закрыли трубы, – хоть беги из дому! Я тотчас распорядился за беззаботного сына в отцовском доме: велел открыть трубы, запер на замок дверь в натопленные комнаты, притворил и нашу дверь, а форточку открыл.