которая не пила

[arbeka]

(("Память девушки" я не осилил. Показалось, что у почтенной матроны дрогнула лира. Шикарную тему лишения дефственности можно было описать жестче и точнее.
А вот про маму у нее удалось.

А это может далеко не каждый.))
.............
"Ее братьям и сестрам ничего этого избежать не удалось. За последние двадцать пять лет четверо из них умерли. Долгое время они заливали бездонную ярость алкоголем: мужчины выпивали в кабаках, женщины – дома. (Жива только мамина младшая сестра, которая не пила спиртного.) Радоваться и разговаривать они были способны только после определенного количества выпитого. Всё остальное время они молча делали свое дело – «хорошие работники» и горничные, к которым «не подкопаешься». С годами они привыкли к тому, что их оценивают исключительно по степени опьянения – «навеселе», «лыка не вяжет». Однажды, накануне Духова дня, по дороге из школы я встретила свою тетю М. У нее был выходной, и она, как всегда, шла в город с сумкой пустых бутылок. Она поцеловала меня, нетвердо стоя на ногах, не в состоянии произнести ни слова. Думаю, я никогда не смогу писать так, словно не встречала ее в тот день.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Коротко — по годам, с оценками (в литрах чистого этанола на душу взрослого 15+). Это приблизительные значения на основе исторических рядов (учёт — только записанное потребление; не учитывает домашний самогон/туристов; методики менялись).

1900 — ≈ 20–24 л. В начале XX века потребление в винных странах было очень высоким по современным меркам: массовая культура потребления вина и местное производство.
Our World in Data
+1

1913 — ≈ 22–25 л. Перед Первой мировой потребление в Франции было близко к пиковым докоммуникационным значениям (часто оценивают начало XX века и 1920-е как период ~20+ л).
Our World in Data
+1

1939 — ≈ 20–24 л. Между войнами и в предвоенный период уровни оставались высокими, хотя регуляции, кризисы и дефициты локально снижали доступность.
Our World in Data

1952 — ≈ 24–27 л. Послевоенный период — ещё очень высокая стадия потребления; пик потребления в ряде источников приходится на 1950–1960-е. (Например, 1961 часто цитируется около 26 л.)
Reddit
+1

1970 — ≈ 18–22 л. Начиная с 1960-х/70-х идёт долгосрочное снижение — меньше ежедневного употребления вина, изменение образа жизни и политики здравоохранения.
stats.oecd.org
+1

2000 — ≈ 11–14 л. К началу века общий уровень значительно снизился по сравнению с серединой XX века; меняются вкусы (меньше вина у молодёжи), растут меры профилактики.
cdn.who.int
+1

2025 (оценка на основе последних сводок, показатель «взрослый 15+» в недавнем отчёте OECD/WHO) — ≈ 11–13 л (в последних годах в официальной статистике Франции и в обзорах OECD фигурирует ~12,2–12,5 л чистого алкоголя на взрослого в год). При этом сохраняются высокие показатели эпизодического (binge) пьянства у части населения.
OECD
+1

Короткие пояснения и caveats

Это — записанное (recorded) потребление на 15+; не включает неучтённый самогон и туризм. Исторические ряды объединяют разные источники и иногда имеют «скачки» из-за смены методики.
Organización Mundial de la Salud
+1

На протяжении XX века профиль потребления менялся: доминировало вино (высокое потребление «по привычке»), затем падение объёмов, но появление рискованных паттернов (эпизодическое сильное пьянство у молодёжи).
cdn.who.int
+1

Последние годы: общий объём снизился заметно по сравнению с 1950–60-ми, но вредные формы употребления и смертность, связанная с алкоголем, остаются значимой проблемой общественного здоровья во Франции.
OECD
+1

[belkafoto.livejournal.com]

Коротко и по фактам — приблизительные оценки смертности во Франции «по причинам, связанным с алкоголем» для указанных годов. Обратите внимание: методы подсчёта менялись, часть ранних годов — реконструкции (оценки на основе исторических потребления и моделей), поэтому числа — ориентировочные, с большой степенью неопределённости.

— 1900 (оценка) — примерно ~60–90 смертей на 100 000 в год (это означает десятки тысяч смертей в год в масштабах всей страны). В начале XX века потребление алкоголя было очень высоким, и доля смертей, связанных с алкоголем, тоже была значительной; однако общая смертность тогда была выше, и сборы статистики по причинам смерти менее надёжны.
Our World in Data
+1

— 1913 (оценка) — примерно ~60–85 на 100 000 в год. Перед Первой мировой видно остающееся высокое бремя алкоголя в популяции (высокое потребление вина и спиртного). Точные абсолютные числа зависят от демографии региона и методик учёта.
Our World in Data
+1

— 1939 (оценка) — примерно ~50–80 на 100 000 в год. Межвоенный и предвоенный периоды характеризуются колебаниями (кризисы, ограничения), но общая доля смертей, связанных с алкоголем, оставалась высокой по сравнению с поздним XX веком.
SpringerLink
+1

— 1952 (оценка) — примерно ~70–100 на 100 000 в год. Послевоенный период — один из пиковых по потреблению и связанным последствиям (вино в рационе, повседневное потребление), поэтому вклад алкоголя в смертность в этот период был особенно заметен.
HelsinkiUni Blogs
+1

— 1970 (оценка) — примерно ~40–70 на 100 000 в год. С середины XX века начинается общее снижение потребления и постепенное падение смертности, хотя вредные паттерны (эпизодическое сильное пьянство, зависимость) остаются проблемой.
HelsinkiUni Blogs
+1

— 2000 (оценка, более точная) — порядка ~35–55 на 100 000 в год, что соответствует десяткам тысяч смертей в год (в ранних оценках — порядка 30–50 тысяч смертей, в зависимости от методов подсчёта и включённых причин: цирроз, некоторые виды рака, ДТП, суициды и т.д.). Методы к 2000 году стали гораздо надёжнее.
PubMed
+1

— 2025 (оценка, современные оценки) — порядка ~40–50 на 100 000 в год, что даёт примерно 35–45 тысяч смертей в год в разных оценках; более консервативные подсчёты приводят цифры около ~40 000–41 000 смертей в год, или около 6–8% всех смертей (оценка нагрузки в последние годы). В последние десятилетия общий объём потребления снизился по сравнению с серединой XX века, но алкоголь остаётся значимым фактором смертности (он даёт вклад в рак, болезни печени, сердечно-сосудистые болезни, ДТП и внешние причины).
PubMed
+2
Le Monde.fr
+2

Короткие пояснения и оговорки:

Разные исследования используют разные определения «алкоголь-связанной смерти»: некоторые считают только прямые диагнозы (алкогольная зависимость, острое отравление, цирроз), другие включают долю риска алкоголя в сердечно-сосудистых заболеваниях и раке (атрибуция доли риска). Это даёт большие различия в числах.
SpringerLink
+1

Исторические оценки (1900–1950) особенно неточны: источники по потреблению алкоголя дают основание говорить о высоком бремени, но точные годовые числа — моделированные.
Our World in Data

В современной статистике (после 1990–2000) данные стали ближе: развёрнутые оценки GBD/WHO/исследований дают диапазоны, которые я и использовал выше.
Our World in Data
+1

кто больше не живет вместе

[belkafoto.livejournal.com]

Я по ней не скучала, но любила ее навещать. Особенно меня тянуло к ней в периоды любовных драм, о которых я даже не могла ей рассказать. Хотя она теперь шепотом посвящала меня в истории про местных девушек – кто с кем спит, у кого был выкидыш: подразумевалось, что я уже достаточно взрослая, чтобы знать про такое, но меня лично это коснуться не может.

Когда я приезжала, она стояла за прилавком. Клиенты оборачивались. Она слегка краснела и улыбалась. Мы обнимались только на кухне, когда уходила последняя покупательница. Вопросы: как я добралась, как учеба, «дай мне всё, что нужно постирать» и «я храню все газеты с твоего отъезда». Нежность, почти смущение – так всегда между теми, кто больше не живет вместе. Многие годы я общалась с ней лишь наездами.

[belkafoto.livejournal.com]

Папе сделали операцию на желудке. Он стал быстро уставать и больше не мог таскать ящики. Мама взяла это на себя и стала работать за двоих. Она не жаловалась, даже казалась довольной. С тех пор как я уехала, они стали меньше ссориться, она привязалась к нему, ласково называла его «папаша», терпимее относилась к его привычкам, например к курению: «Должна же у него быть радость в жизни». Летом они ездили по воскресеньям на машине за город или к родственникам. Зимой она ходила на вечернюю службу, а после навещала знакомых стариков. Она возвращалась через центр города и задерживалась посмотреть телевизор в торговой галерее, где после кино собиралась молодежь.

Клиенты по-прежнему говорили, что она красивая женщина. Она продолжала красить волосы и носить высокие каблуки. Но уже тайком выжигала пушок на подбородке и не могла обойтись без бифокальных очков. (Потеха и тайная радость отцу: несмотря на фору в несколько лет, она всё же его нагоняла.) Она больше не носила легких ярких платьев, только серые или черные костюмы, даже летом. Для удобства она перестала заправлять блузку в юбку.

До двадцати лет я думала, что она стареет из-за меня.

С тех пор только это нас и связывало.

[belkafoto.livejournal.com]

До замужества я всё равно принадлежала ей, хотя и жила отдельно. Когда родственники и покупатели спрашивали обо мне, она отвечала: «У нее еще полно времени, чтобы выйти замуж. В ее-то возрасте куда торопиться». И тут же, опомнившись: «Я не собираюсь держать ее при себе. Хочешь не хочешь – а нужен муж, дети». Когда однажды летом я сообщила ей, что собираюсь замуж за студента политологического факультета из Бордо, она вся вспыхнула и затряслась. Она искала аргументы против, проявляя ту самую провинциальную подозрительность, которую сама считала отсталой: «Он же не нашего круга». Потом она успокоилась и даже повеселела. В ее маленьком городке брак был важнейшим социальным показателем, а про меня никто не мог сказать, что я «выскочила за какого-то работягу». Между нами возникла новая близость: теперь нас объединяли покупки домашней утвари, подготовка к «великому дню», позже – мои дети. С тех пор только это нас и связывало.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с мужем получили схожее образование, обсуждали Сартра и свободу, ходили смотреть «Приключение» Антониони, оба придерживались левых взглядов. И всё же мы вышли из разных миров. В его мире люди не были богачами, но кончали университеты, умели поддержать любой разговор и играли в бридж. Его мать была ровесницей моей. Стройная, с гладким лицом и ухоженными руками, она могла прочитать с листа любые ноты и умела «принимать». (Воплощение женщины из простеньких комедий, какие показывали тогда по телевизору: ей за пятьдесят, нитка жемчуга на шелковой блузке, «обезоруживающе наивна».)

Моя мать испытывала смешанные чувства: восхищалась образованностью, утонченностью и культурностью новых родственников, гордилась тем, что ее дочь стала частью этого мира, и боялась, что под маской безупречной вежливости ее саму там презирают. Ее ощущение собственной недостойности, которое она переносила и на меня (возможно, оно исчезнет только через поколение), в полной мере проявилось во фразе, которую она сказала мне накануне свадьбы: «Хорошенько следи за хозяйством, а то еще отправят тебя обратно». А несколько лет назад она сказала о моей свекрови: «Ясно же, что она росла не так, как мы».

[belkafoto.livejournal.com]

Мы переехали в Бордо, а затем в Анси, где мой муж получил руководящую должность. Я работала в лицее в горах, в сорока минутах от дома, готовила еду, растила ребенка: пришла моя очередь стать женщиной, у которой нет ни минуты свободного времени. Я почти не думала о маме, она была так же далеко, как и моя жизнь до замужества. Я коротко отвечала на письма, которые она присылала каждые две недели. Они начинались словами «Мои дорогие дети» и были полны сожалений о том, что она так далеко и не может нам помочь. Раз в год, летом, я на несколько дней приезжала в родительский дом. Рассказывала про Анси, про квартиру, про горнолыжные трассы. При отце она говорила: «У вас всё хорошо, это главное». Когда мы оставались наедине, она явно ждала, что я буду доверительно рассказывать ей о муже, о наших отношениях. Мое молчание расстраивало ее, ведь она так и не получала ответа на вопрос, который, должно быть, не давал ей покоя: «Она хотя бы счастлива с ним?»

Однажды – робкое

[belkafoto.livejournal.com]

В 1967 году у моего отца случился инфаркт, и через четыре дня он умер. Я не могу описать это событие, потому что уже сделала это в другой книге, и рассказать об этом иначе, другими словами, в другом порядке, невозможно. Скажу лишь, что помню, как после папиной смерти мама омывала его лицо, надевала на него чистую рубашку и воскресный костюм. При этом она приговаривала нежные слова, словно купала и укладывала маленького ребенка. Глядя на ее простые и уверенные движения, я вдруг поняла: она всегда знала, что он умрет раньше нее. В тот вечер она снова легла спать рядом с ним. А днем, как и все четыре дня до этого, поднималась к нему в перерывах между покупателями, пока гробовщики не забрали его.

После похорон она была усталой и печальной. «Тяжело терять своего человека», – сказала она мне. Она продолжила вести дела, как прежде. (Недавно я прочла в газете: «Отчаяние – это роскошь». Возможно, книга, которую я пишу после маминой смерти – имея для этого и время, и возможность, – тоже роскошь.)

Она чаще виделась с родственниками, подолгу болтала с молодыми женщинами в магазине, стала позже закрывать кафе, где теперь собиралось всё больше молодежи. Она много ела и снова набрала вес. Любила поговорить и посплетничать, как молодая девушка. Как-то она гордо сообщила мне, что за ней ухаживают сразу двое вдовцов. В мае 1968-го – по телефону: «Здесь тоже жизнь бурлит, ох как бурлит!» А следующим летом – уже на стороне властей (и возмущалась, когда левые разгромили главный парижский гастроном «Фошон», который она представляла похожим на свой, только больше).

В письмах она уверяла, что скучать ей некогда. Но в глубине души хотела одного: жить со мной. Однажды – робкое: «Если бы я переехала к тебе, то могла бы взять на себя работу по дому».

[belkafoto.livejournal.com]

В Анси я вспоминала ее с чувством вины. Мы жили в «большом буржуазном доме», у нас родился второй ребенок, а она осталась «ни с чем». Я представляла, как она возится с внуками, как живет в комфорте, и думала, что она будет рада такой жизни, раз хотела этого для меня. В 1970-м она продала магазин как частный дом (на сам бизнес покупателей не нашлось) и переехала к нам.

Был мягкий январский день. Она приехала с грузовым фургоном после обеда, пока я была в лицее. Подходя к дому, я увидела ее в саду: она держала на руках годовалого внука и следила за грузчиками, которые переносили мебель и коробки с консервами, оставшимися от магазина. Волосы у нее были полностью седые, она смеялась и вся излучала энергию. «Ты не опоздала!» – крикнула она мне издали. А у меня екнуло сердце: «Теперь я всегда буду у нее на виду».

Вначале она была не так довольна, как я ожидала. Она вдруг перестала быть владелицей магазина. Больше никаких финансовых забот, никакой усталости. Но и никаких новых лиц каждый день, разговоров с покупателями, гордости, что зарабатываешь «свои собственные» деньги. Теперь она была просто «бабушкой». В городе ее никто не знал, поговорить она могла только с нами. Мир внезапно стал для нее тусклым и тесным. Она больше не понимала, кто она.

[belkafoto.livejournal.com]

Жить с нами означало наслаждаться материальными благами («Они прекрасно обеспечены!» – говорила она родственникам). Но при этом – не сушить полотенца на батарее в коридоре, «беречь вещи» (пластинки, хрустальные вазы), «соблюдать гигиену» (не вытирать детям носы своим носовым платком). Обнаружить, что нас не волнует то, что важно для нее – новости, преступления, несчастные случаи, хорошие отношения с соседями, постоянный страх «потревожить» кого-нибудь (мы над этим подшучивали, а ей было не до смеха). Она попала в мир, который принимал и отвергал ее одновременно. «Я здесь не к месту», – сказала она как-то со злостью.

И она не брала трубку, когда телефон звонил прямо рядом с ней, демонстративно стучала, прежде чем войти в гостиную, где мой муж смотрел футбол. Постоянно просила дать ей работу: «Если от меня тут ничего не нужно, я просто уеду», и добавляла в полушутку: «Надо же мне как-то жилье отрабатывать!» Из-за всего этого мы ссорились, я упрекала ее в том, что она специально себя унижает. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять: в моем доме мама ощущает ту же неловкость, какую я сама испытывала подростком среди «тех, кто лучше нас» (как будто только «нижестоящие» должны страдать от различий, которых другие даже не замечают). А еще я поняла, что мама изображает из себя прислугу, инстинктивно пытаясь превратить наше культурное превосходство (которое действительно существовало: мы с мужем читали «Ле Монд» и слушали Баха) в экономическое (которого на самом деле не было), в модель «начальник – подчиненный»: так она бунтовала.

[belkafoto.livejournal.com]

Потом она обвыклась и направила все силы на внуков и хозяйство. Она хотела полностью взять на себя работу по дому и досадовала, что на мне остаются готовка и покупки, а еще – стиральная машина, которой она боялась пользоваться. Будь ее воля, она бы никого не подпускала к хозяйству – единственной области, где признавали ее умения и где она точно приносила пользу. Как и прежде, она была матерью, которая отказывается от помощи. Знакомые упреки, если я занималась физическим трудом: «Оставь это, у тебя есть дела поважнее» (когда мне было десять, это означало «учить уроки», теперь – готовиться к занятиям, вести себя как интеллектуалка).

Мы снова общались в том особом тоне – смесь раздражения и вечного недовольства, – из-за которого со стороны казалось, что мы в ссоре. Эти интонации в разговоре матери с дочерью я узна́ю на любом языке.

Она обожала внуков и отдавала им всю себя. После обеда она сажала младшего в коляску и шла гулять по городу. Заходила в церкви, часами бродила по ярмарке, гуляла по старому городу и возвращалась уже к ночи. Летом она поднималась с мальчиками на холм в Анси-ле-Вье, водила их на озеро, позволяла есть вдоволь конфет и мороженого и сколько угодно кататься на карусели. Она знакомилась в парках с гуляющими и потом часто с ними виделась. Болтала с хозяйкой местной булочной. Заново создавала свой мир.

Она читала «Ле Монд» и «Ле Нувель Обсерватер», ходила к подруге «на чай» («Мне не нравится, но я ничего не говорю!» – смеялась она), интересовалась антиквариатом («Ценная, должно быть, вещь»). У нее больше не проскакивало ни одного крепкого словечка, она старалась «деликатно» обращаться с вещами, «следить за собой» и держать свой нрав в узде. И гордилась, что под конец жизни всё же овладела умением, которое буржуазным женщинам ее поколения прививали с юности: быть «идеальной хозяйкой».

Она больше не носила черное, только светлые цвета.

На снимке, сделанном в сентябре 1971 года, ее лицо сияет под шапкой совершенно белых волос. Она похудела, на ней блузка «Родье» с узором из арабесок. Перед нею – внуки, она обнимает их за плечи. Крупные ладони, пальцы чуть согнуты – совсем как на свадебной фотографии.

В середине семидес

[belkafoto.livejournal.com]

В середине семидесятых она вместе с нами переехала под Париж, в новый, еще не достроенный город, где моему мужу предложили работу получше. Мы поселились в новом жилом комплексе посреди равнины. До магазинов и школ было два километра. Соседей мы видели только по вечерам. На выходных они мыли машины и прибивали полки в гаражах. В этом сером бездушном месте витала какая-то бесприютность, не было ни мыслей, ни чувств.

Она так и не смогла привыкнуть к такой жизни. Днем гуляла по пустым улицам Роз, Нарциссов и Васильков. Часто писала семье и друзьям из Анси. Иногда доходила до торгового центра Леклерк по другую сторону автострады. Добираться туда приходилось по разбитым дорогам, проезжающие машины обрызгивали ее грязью. Она возвращалась домой замкнутой и напряженной. Ее тяготило, что она зависит от меня и моей машины и не может сделать сама даже простейшие вещи – купить пару чулок, сходить в церковь или к парикмахеру. Она стала раздражительной, жаловалась: «Не могу же я целыми днями читать!» Когда мы купили посудомоечную машину и тем самым лишили ее одной из обязанностей, она чувствовала себя чуть ли не униженной: «И что мне теперь делать?» Из соседей она общалась только с одним человеком – женщиной с Карибских островов, офисной служащей.

[belkafoto.livejournal.com]

Прошло полгода, и она решила вернуться назад, в Ивто. Она переехала в одноэтажную квартиру-студию для пожилых людей, недалеко от центра. Счастье снова быть независимой, видеться с последней из сестер (все остальные умерли), с бывшими клиентами и замужними племянницами, которые приглашали ее на семейные праздники и крестины. Она брала книги в муниципальной библиотеке, в октябре ездила в паломничество в Лурд с другими прихожанами. Но при этом – неизменное однообразие жизни без работы, раздражение оттого, что вокруг одни старики (ее гневный отказ проводить досуг в компании «тех, кому за шестьдесят»), и наверняка – тайная досада: жители городка, где она прожила полвека, – единственные, чье мнение имело для нее значение, – никогда не увидят сами, какого успеха добились ее дочь и зять.

Та квартира-студия станет ее последним домом. Мрачноватая комната с кухней в углу, окна в садик, ниша в стене для кровати и тумбочки, ванная и домофон для связи с консьержкой. Казалось, само пространство сковывает любые действия, но и делать там, по сути, было нечего – только сидеть, смотреть телевизор и ждать ужина. Каждый раз, когда я ее навещала, она оглядывалась вокруг и говорила: «Грех жаловаться». А мне казалось, что она еще слишком молода для этого места.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы садились обедать друг напротив друга. Сначала наперебой говорили о здоровье, об учебе мальчиков, о новых магазинах, о каникулах, и вдруг – тишина. Она, как обычно, пыталась поддержать разговор: «Ах да, кстати…» Однажды я подумала о том, что, с тех пор как я родилась, эта студия – единственное место, где мама никогда не жила вместе со мной. Когда я собиралась уходить, она обычно просила помочь ей разобраться с какими-нибудь документами или принималась искать вырезки с советами по уборке и уходу за собой, которые заранее приберегала для меня.

Мне больше нравилось приглашать ее к нам, чем навещать самой. Казалось, куда проще на пару недель включить ее в нашу жизнь, чем на три часа погружаться в ее бесцельное существование. Она приезжала по первому приглашению. Мы переехали из того жилого комплекса в старый поселок рядом с новым городом. Ей там нравилось. Она выходила из вагона в красном костюме, с чемоданом, который не позволяла забрать. Едва бросив вещи, она кидалась полоть клумбы. Летом мы брали ее с собой в Ньевр на целый месяц. Там она бродила одна по заросшим тропам и возвращалась с килограммами ежевики и исцарапанными ногами. Она никогда не говорила «Я слишком стара, чтобы…» (ходить с мальчиками на рыбалку и на ярмарку, не спать допоздна и так далее).

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды в декабре 1979-го примерно в половине седьмого вечера на пешеходном переходе через Национальную автостраду 15 ее сбил «Ситроен СХ», который ехал на красный. (Из статьи в местной газете следовало, что водителю просто не повезло: «Недавний дождь плохо сказался на видимости», а «фары встречных машин слепили глаза, и это, наряду с другими факторами, привело к тому, что автомобилист не увидел семидесятилетнюю женщину».) Она получила перелом ноги и травму головы. Неделю не приходила в сознание. Хирург в больнице был уверен, что она выкарабкается благодаря крепкому телосложению. Она вырывалась, пыталась выдернуть капельницу и поднять загипсованную ногу. Кричала своей умершей двадцать лет назад светловолосой сестре, чтобы та была осторожна, потому что на нее несется машина. Я смотрела на ее обнаженные плечи, на тело и впервые видела его боль, беззащитность. Мне казалось, что я стою перед молодой женщиной, которая однажды ночью во время войны родила меня в муках. Я цепенела от мысли, что она может умереть.

Она восстановилась и стала ходить, как раньше. Была твердо намерена выиграть суд против водителя «ситроена» и проходила все медицинские обследования решительно, чуть ли не нагло. Все говорили, как ей повезло. А она гордилась, словно та машина была очередным испытанием, которое она, как и всегда, сумела преодолеть.

[belkafoto.livejournal.com]

Она изменилась. Стала раньше обедать и ужинать: в одиннадцать утра и в полшестого вечера. Читала только желтую газетенку «Франс-Диманш» и фотокомиксы, которые приносила ей молодая женщина, бывшая клиентка (и которые она прятала в буфет перед моим приходом). Она включала телевизор с самого утра, когда еще не было передач, только музыка и настроечная таблица на экране, и оставляла на весь день, хотя даже не глядела в ту сторону, а вечером засыпала перед ним. Она стала раздражительной, то и дело говорила «это отвратительно» про сущие пустяки – если блузка не гладилась или хлеб дорожал на десять центов. Она впадала в панику, когда приходило письмо из пенсионного фонда или рекламная листовка о каком-нибудь выигрыше: «Но я ничего не просила!» Она чуть не плакала, вспоминая Анси, прогулки с мальчиками по старому городу, лебедей на озере. Ее письма стали реже и короче: ей будто не хватало слов. В квартире у нее появился специфический запах.

[belkafoto.livejournal.com]

С ней происходили странные вещи. Она ждала на платформе поезда, который уже ушел. Выходила за продуктами и обнаруживала, что все магазины закрыты. Ее ключи то и дело исчезали. Магазин «Ля Редут» присылал ей товары, которых она не заказывала. Она ополчилась на родственников из Ивто, обвиняла их в том, что они лезут в ее денежные дела, и отказывалась с ними общаться. Однажды сказала по телефону: «Мне уже осточертела эта треклятая квартира». Казалось, она в постоянном напряжении перед невидимой угрозой.

Июль 1983-го был невыносимо жарким даже в Нормандии. Она перестала пить и есть – утверждала, что ей достаточно лекарств. Однажды она потеряла сознание на солнце. Ее привезли в медицинское отделение хосписа. Через несколько дней, когда ее откормили и выпоили, она почувствовала себя лучше и стала проситься домой. «Иначе я выпрыгну из окна», – заявила она. Врач сказал, что ей больше нельзя оставаться одной, и посоветовал переселить ее в дом престарелых. Я отказалась.

В начале сентября я поехала в хоспис, чтобы забрать ее к себе. Я уже разошлась с мужем и жила с сыновьями. Всю дорогу туда я думала: «Теперь я смогу о ней заботиться». (Как в детстве: «Когда я вырасту, мы с ней будем путешествовать, поедем в Лувр» и так далее.) Погода стояла чудесная. Она мирно сидела на переднем сиденье, держа сумку на коленях. Мы, как обычно, говорили о детях, об их учебе, о моей работе. Она весело рассказывала истории о соседках по палате. Только раз она странно высказалась об одной из них: «Вот сучка, я бы ей надавала по роже». Это последний день, когда я помню маму счастливой.

[belkafoto.livejournal.com]

Здесь заканчивается ее история – по крайней мере та, где у нее есть свое место в этом мире. Она постепенно теряла рассудок. Болезнь Альцгеймера – так врачи называют форму старческой деменции. Последние дни мне всё сложнее писать: возможно, я бы хотела вообще не доходить до этого места. Но я знаю, что не успокоюсь, пока не найду слов, способных объединить сумасшедшую, которой она стала, с сильной и яркой женщиной, которой она когда-то была.

Она путалась в доме и часто со злостью спрашивала, как пройти в ее собственную спальню. Она теряла вещи («Никак не могу разыскать», как она говорила) и страшно удивлялась, когда обнаруживала их в местах, где была уверена, никогда их не оставляла. Она просила давать ей шить, гладить, чистить овощи, но, едва начав, тут же теряла самообладание и злилась. Она жила в постоянном беспокойстве, ей не терпелось посмотреть телевизор, пообедать, выйти в сад, но ничто не приносило ей удовлетворения.

После обеда она, как и прежде, садилась за стол в гостиной с адресной книгой и стопкой бумаги. Спустя час она рвала начатые письма, которые так и не смогла закончить. В одном из них, в ноябре: «Дорогая Полетта, я по-прежнему в этой тьме».

Потом она стала забывать простые действия и назначение вещей. Не могла расставить тарелки и стаканы на столе, выключить свет в комнате (она забиралась на стул и пыталась выкрутить лампочку).

Она одевалась в поношенные юбки и штопаные чулки и не давала их снять: «Ты у нас, верно, в богачки заделалась, раз всё выбрасываешь». Спектр ее чувств сузился до двух эмоций – гнева и подозрительности. В каждом слове ей мерещилась угроза. Насущные заботы стали для нее постоянным мучением: купить лак для волос, выяснить, когда придет врач, сколько у нее денег на сберегательной книжке. Временами у нее случались приступы нарочитого оживления, она хихикала без причины, желая показать, что совершенно здорова.

Она перестала понимать то, что читала. Сновала из комнаты в комнату и бесконечно что-то искала. Она опустошала свой шкаф, раскладывала платья и сувениры на кровати, потом возвращала всё на другие полки. А на следующий день начинала всё заново, словно не могла найти идеальное расположение. Как-то в январе, субботним вечером она запихнула половину своей одежды в пластиковые пакеты и зашила края нитками. Когда она не убиралась, то сидела на стуле в гостиной, скрестив руки, и смотрела перед собой. Ничто больше не приносило ей радости.

[belkafoto.livejournal.com]

Она забывала имена людей. Церемонно называла меня «мадам». Не узнавала внуков. За столом спрашивала их, хорошо ли им здесь платят. Она думала, что живет на ферме и это другие работники, как и она. При этом она понимала, что с ней что-то не так, – ее стыд, когда она прятала под подушку испачканное мочой белье, и тихий голосок из постели однажды утром: «Оно само». Она цеплялась за мир изо всех сил. Неистово, неровными стежками шила и складывала стопками шарфы и носовые платки. Стала привязываться к предметам – например, всегда ходила со своей косметичкой и чуть не плакала, если не могла ее найти.

За тот период я дважды попадала в аварию по своей вине. У меня постоянно болел живот, было трудно глотать. Я срывалась по любому пустяку, всё время хотелось плакать. А иногда, наоборот, мы с мальчиками истерически хохотали, делая вид, что мамины провалы в памяти – это розыгрыш. Я рассказывала о ней людям, которые ее не знали. Они молча смотрели на меня. Мне казалось, что я тоже схожу с ума. Однажды я несколько часов бесцельно колесила по сельским дорогам до самой ночи. Я завела роман с мужчиной, который был мне неприятен.

Я не хотела, чтобы мама впадала в детство. Она «не имела права».

Она начала разговаривать с воображаемыми людьми. Когда это случилось впервые, я проверяла работы. Я заткнула уши и подумала: «Это конец». Потом написала на листке бумаги: «Мама разговаривает сама с собой». (Тогда я сделала это просто для себя, чтобы легче было вынести. Теперь я пишу те же самые слова, но уже чтобы донести, объяснить.)

Она больше не хотела вставать по утрам. Ела только молочные продукты и сладкое, от остального ее рвало. В конце февраля врач отправил ее в больницу в Понтуазе, где ее положили в гастроэнтерологическое отделение. Через несколько дней ей стало лучше. Она пыталась сбежать из палаты, и медсестрам приходилось привязывать ее к стулу. Впервые я помыла ее вставные зубы, почистила ногти, намазала лицо кремом.

Через две недели ее перевели в гериатрическое отделение. Это небольшое современное четырехэтажное здание за больницей, окруженное деревьями. Пациенты (в основном женщины) распределены следующим образом: на втором этаже – те, кто находятся там временно, на третьем и четвертом – те, кому разрешено оставаться до самой смерти. Четвертый этаж – для пациентов с инвалидностью и расстройством интеллекта. Палаты двухместные и одноместные, все светлые и чистые. Обои в цветочек, гравюры, настенные часы, кресла из искусственной кожи, небольшой санузел. Комнату для постоянного проживания иногда приходится ждать очень долго – например, если минувшей зимой было мало смертей. Маму поместили на второй этаж.

[belkafoto.livejournal.com]

Она говорила взахлеб, пересказывала сцены, которые, как ей казалось, видела накануне – какое-то ограбление, тонущего ребенка. Утверждала, что только вернулась из магазина и там было полно народу. Ее снова мучили страхи и приступы злости: она возмущалась, что работает как лошадь, а ей не платят; что ее преследуют какие-то мужчины. Встречала меня в ярости: «Я просто нищенствую в последнее время, не хватает даже на кусок сыра». Носила в карманах ломтики хлеба, оставшиеся с обеда.

Но, несмотря ни на что, она не сдавалась. К религии она охладела, больше не просилась в церковь, не носила четки. Она хотела выздороветь («Врачи обязательно выяснят, что со мной») и уехать из больницы («С тобой мне было бы куда лучше»). Она ходила по коридорам до полного изнеможения. Требовала принести ей вина.

В апреле я однажды пришла в полшестого вечера, и она уже спала, лежа поверх покрывала в одной комбинации и подогнув колени, так что было видно ее половые органы. В палате стояла духота. Я заплакала. Это ведь была моя мама, та же самая, что и в моем детстве. Ее грудь пересекали тонкие синие жилки.

[belkafoto.livejournal.com]

Прошло восемь недель – срок, на который ей изначально выделили палату. Мне удалось перевести ее в частный дом престарелых, но лишь на время: там не принимали «с провалами в памяти». В конце мая она вернулась в гериатрическое отделение больницы в Понтуазе: на третьем этаже освободилось место.

Я помню, как она выходит из машины и заходит в здание – прямая спина, очки, серый пестрый костюм, выходные туфли, чулки: это последний раз, когда, несмотря на рассеянный взгляд, она всё еще похожа на саму себя. В чемодане у нее несколько блузок, белье, какие-то сувениры, фотографии.

Она окончательно стала частью этого мира, где в любое время года было одинаково тепло, комфортно и приятно пахло. Времени здесь не существовало, лишь неизменная череда простых действий – есть, ложиться спать и так далее. В промежутках – ходить по коридорам, садиться за стол за час до обеда, без конца складывать и раскладывать салфетку в ожидании еды, тупо смотреть в экран, где американские сериалы сменяются глянцевой рекламой. Наверное, и праздники: по четвергам – кусок торта от дам из благотворительных фондов, бокал шампанского на Новый год, ландыши на Первое мая. И любовь: женщины держатся за руки, прикасаются к волосам, дерутся. И размеренная философия сиделок: «А ну-ка, мадам Д., съешьте конфетку: поможет время скоротать».

Прошло несколько недель, и она перестала следить за собой. Вся обмякла, ходила ссутулившись, с опущенной головой. Она потеряла очки, ее глаза стали мутными, а лицо голым и слегка одутловатым из-за транквилизаторов. В ее облике появилось что-то дикое.

Одну за другой она растеряла все свои личные вещи – любимый кардиган, вторую пару очков, косметичку.

Ей было всё равно, она уже не пыталась ничего отыскать. Не помнила, что ей принадлежит, ничего своего у нее не осталось. Однажды она сказала, глядя на фигурку трубочиста из Анси, которую всюду возила с собой: «У меня когда-то был такой же». Как и большинство других женщин, для удобства ее одевали в халат с разрезом сзади и в блузку в цветочек поверх. Она больше ничего не стыдилась, ни носить подгузник, ни жадно есть руками.

[belkafoto.livejournal.com]

Ей становилось всё сложнее различать людей вокруг. Она не понимала смысла слов, но отвечала наугад. Ей всё еще хотелось общаться. Ее речевые функции не были нарушены, она правильно произносила слова, строила связные фразы. Но они не имели отношения к реальности и подчинялись лишь ее воображению. Она придумывала себе жизнь, которая теперь была ей недоступна: ездила в Париж, купила рыбку, ее возили на могилу мужа. Но иногда она ЗНАЛА: «Боюсь, что мое состояние необратимо». Или ВСПОМИНАЛА: «Я делала всё, чтобы моя дочь была счастлива, но она не стала от этого ни капли счастливее».

Прошло лето (всякий раз, когда она спускалась посидеть в саду, ей, как и остальным, надевали соломенную шляпу), потом зима. На Новый год ее одели в собственную юбку и блузку, налили шампанского. Она ходила всё медленнее, держась одной рукой за перила вдоль стен коридоров. Иногда падала. Она потеряла нижний зубной протез, а потом и верхний. Ее губы поджались, казалось, остался один подбородок. Было страшно с каждым разом обнаруживать в ней всё меньше «человеческого». На расстоянии я всегда представляла ее с прежним выражением лица, прежними чертами, и никогда – какой она стала.

Следующим летом она сломала шейку бедра. Оперировать ее не стали. Устанавливать протез уже не было смысла – как и делать новые очки, зубы. Она больше не вставала из инвалидного кресла, к которому ее привязывали простыней вокруг пояса. Ее привозили в столовую и оставляли напротив телевизора вместе с другими женщинами.

Те, кто ее знал, писали мне: «Она такого не заслужила». Они считали, что лучше бы ей поскорее «отмучиться». Возможно, однажды так будут думать вообще все люди. Никто из знакомых ее не навещал, для них она уже была мертва. Но она всё еще хотела жить. Пыталась встать, опираясь на здоровую ногу, сорвать удерживающую ее простыню. Тянулась ко всему, что оказывалось рядом. Она постоянно была голодна, вся энергия сосредоточилась у нее во рту. Ей нравилось, когда ее целуют, и она складывала губы в трубочку, чтобы поцеловать в ответ. Она стала маленькой девочкой, которая никогда не вырастет.

[belkafoto.livejournal.com]

Я приносила ей шоколад, пирожные и кормила ее маленькими кусочками. Сначала я всё время покупала неправильные пирожные – то слишком жесткие, то слишком нежные, – и она не могла их есть (было невыразимо больно видеть, как она старается, орудует языком и пальцами, пытаясь справиться с куском). Я мыла ей руки, брила лицо, брызгала духами. Однажды я принялась расчесывать ей волосы, но остановилась. Она сказала: «Мне нравится, когда ты меня причесываешь». С тех пор я делала это всегда. В ее комнате я садилась напротив. Часто она брала меня за юбку и пробовала пальцами ткань, словно оценивала качество. Она с силой, сжав зубы, разрывала коробку с пирожными. Она говорила о деньгах, о клиентах, смеялась, запрокинув голову. Она так делала всегда, всю жизнь говорила те же слова. Я не хотела, чтобы она умирала.

Мне было необходимо кормить ее, прикасаться к ней, слышать ее.

Порой – внезапное желание забрать ее к себе, бросить всё и только заботиться о ней, но тут же – понимание, что я не в состоянии этого сделать. (Чувство вины за то, что переселила ее туда, хотя, как говорили люди, «не могла поступить иначе».)

Прошла еще одна зима. На следующее воскресенье после Пасхи я приехала к ней с букетиком форзиций. Было пасмурно и холодно. Она сидела в столовой с другими женщинами перед включенным телевизором. Я подошла к ней, и она мне улыбнулась. Я отвезла ее в комнату. Поставила ветки в вазу. Села рядом и покормила ее шоколадом. Она была одета в коричневые шерстяные гольфы выше колена и слишком короткий халат, из-под которого виднелись ее тощие бедра. Я вымыла ей руки и рот. Кожа у нее была теплая. В какой-то момент она попыталась схватить ветки форзиции. Потом я отвезла ее обратно в столовую. По телевизору шла передача Жака Мартена «Школа поклонников». Я поцеловала маму и вызвала лифт. На следующий день она умерла.

Всю следующую неделю я вспоминала это воскресенье, когда она была еще жива – коричневые гольфы, форзицию, ее движения, улыбку, когда я с ней прощалась, – а затем понедельник, когда она лежала мертвая в своей постели. И никак не могла связать эти два дня.

Теперь всё связалось.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь всё связалось.

Сейчас конец февраля, часто идет дождь и очень тепло. Сегодня вечером, съездив за покупками, я вернулась к дому престарелых. С парковки здание показалось мне более светлым, почти гостеприимным. В окне комнаты, где жила мама, горел свет. Я впервые с удивлением осознала, что ее место занял кто-то другой. И еще я подумала, что однажды, в двухтысячных, я сама стану одной из тех женщин, которые складывают и раскладывают салфетку в ожидании ужина – здесь или где-то еще.

Все десять месяцев, пока я писала эту книгу, мама снилась мне почти каждую ночь. Однажды я лежала посреди реки, между двумя потоками. Из моего живота, из моей вульвы, снова гладкой, как у маленькой девочки, выплывали мягкие волоконца растений. И вульва была не только моя, но и моей матери.

[belkafoto.livejournal.com]

Я перечитала первые страницы. Трудно поверить, но я уже не помню некоторых деталей – например, работника морга, который разговаривал по телефону, пока мы ждали; или черную надпись на стене супермаркета.

Пару недель назад одна из тетушек рассказала мне, что в самом начале отношений мои родители устраивали свидания в туалете на фабрике. Теперь, когда мама умерла, мне не хочется знать о ней ничего, кроме того, что я знала при ее жизни.

Я снова вижу ее такой, какой она, должно быть, представлялась мне в раннем детстве, – большая белая тень, парящая надо мной.

Она умерла за неделю до Симоны де Бовуар.

Она больше любила отдавать, чем получать. А разве писать – не значит отдавать?

Это ни в коем случае не биография и не роман. Возможно, нечто среднее между литературой, социологией и историей. Только сейчас, когда моя мать, рожденная в подвластной среде, из которой она так хотела вырваться, стала историей, я чувствую себя менее одинокой и неприкаянной в мире, где властвуют слова и идеи и где, как она и хотела, я теперь живу.

Я больше никогда не услышу ее голос. Именно он, ее слова, руки, жесты, манера ходить и смеяться соединяли женщину, которой я стала, с ребенком, которым я была. Я утратила последнюю связь с миром, откуда я родом.

Воскресенье, 20 апреля 1986 года – 26 февраля 1987 года

[belkafoto.livejournal.com]

Деменция — это не одна болезнь, а синдром, который может иметь разные причины (болезнь Альцгеймера, сосудистые нарушения, лобно-височная дегенерация и др.). Поэтому возраст начала сильно зависит от формы.

В целом картина такая:

После 65 лет риск резко возрастает — это основной возрастной порог. Большинство случаев деменции в мире приходится именно на возраст 70–85 лет.

В 60 лет деменция встречается примерно у 1 % людей.

К 80 годам — у 15–20 %.

После 90 — у каждого третьего.

Ранние случаи (так называемая молодая или пресенильная деменция) встречаются в 45–60 лет, но они редки — менее 5 % всех случаев. Чаще это генетические или специфические формы (например, болезнь Пика, наследственная форма Альцгеймера).

То есть:

до 60 лет — редко,

65–75 лет — начинает проявляться чаще,

после 80 лет — становится обычным возрастным риском.