догадываться об их происхождении

[arbeka]

догадываться об их происхождении было легче

/Записки "сумасшедшего"/

((С подачи paslen18 августа 2025, 23:36
Рецензент прав: для юного мальчика совсем неплохо.))
.............
https://volga-magazine.ru/wp-content/uploads/2023/10/04-%D0%90%D0%B1%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE.pdf

"Где туалет? – спросил я кого-то.
– Дальше, – послышался чей-то голос.
Я вернулся назад, снова всех расталкивая, и зашёл в следующую дверь. Наконец, увидев завет-
ные белоснежные сиденья, блеванул в одно из них. Ближнее зрение вполне сохранилось, так что
я увидел засаленный и полужёлтый, покрытый лобковыми волосами унитаз.
Расстраивали меня не сами лобковые волосы, а осознание того, что все они были мужскими
(я лежал в мужском отделении). Будь это женские лобковые волосы, было бы не так гадко; дога-
дываться об их происхождении было легче.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В следующее мгновение пришло ещё одно осознание: в соседнее белоснежное сиденье кто-то
мочится, а поскольку перегородок нет, то я испытал некоторую неловкость (я не привык нахо-
диться в непосредственной близости со ссущим незнакомым человеком, да и со знакомым тоже,
и мне представлялось это чем-то постыдным и позорным).

[belkafoto.livejournal.com]

– Все пациенты по очереди идут в туалет, – ответил Никита.
– Зачем?
– Чтобы потом, когда им дадут таблетки, не просились туда.
– А что в этом такого?
– Чтоб не выбрасывали спрятанные во рту лекарства. Так что, когда назовут нашу палату,
пойдём в туалет.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы снова разбрелись по своим законным местам. Медсестра крикнула: «Первая палата! Ле-
карства!». В коридоре послышалось оживление, а чуть позже к нам зашёл незнакомый мне паци-
ент, очень высокий и мускулистый. Он начал говорить с Сергеем и Никитой, но я не вслушивался
разговор, который оказался довольно продолжительным. И хоть они своим разговором, похо-
жим на жужжание, немного выводили меня из себя, почему-то мне показалось, что стало чуть-
чуть полегче. Потом зашла медсестра, Мария Геннадьевна: «А ты какого чёрта тут?!» – закричала
она. И я понял, что в чужих палатах находиться нельзя. Он ушёл. «Идите таблетки пить», – ска-
зала Мария Геннадьевна.
– Этот парень, который к нам заходил, – сказал мне Никита по пути к кабинету старшей мед-
сестры, – изнасиловал десятилетнего пацана. Он тут на судебной экспертизе.

[belkafoto.livejournal.com]

Потом в палату зашла та злая медсестра, сверлившая меня взглядом в столовой, и кинув на
пол швабру, сказала Лёше: «Мой», и ушла. Он протер полы в нашей палате, потом пошёл в кори-
дор.
– А чего-то это Лёша полы моет? – спросил я.
– Он тут уже два года лежит.
– Два… пиздец. Ладно, и что?
– Он тут уже прижился, поэтому на него скидывают подобную работу.
Я принялся спать дальше и снова где-то заскрипели двери, то ли во сне, то ли наяву.

[belkafoto.livejournal.com]

После завтрака нас погнали в туалет. Я не пошёл, потому что не хотел. Когда все вернулись из
туалета, Антонина Валерьевна решила пройти по палатам и проверить, все ли сходили. Дойдя до
нашей палаты, она задала соответствующий вопрос:
– Сходили?
– Да.
– Да.
– Да.
– Нет, – ответил я.
– Почему?
Я начал ей объяснять, что не хочу, но это её не интересовало. Она погнала меня по коридору,
завела в туалет, сама вышла и стала смотреть на меня через круглое окошечко в двери.
Я достал член, потеребонькал его, помыл руки да пошёл назад.
– Ты почему в туалет не сходил?
– Не хочу.
– Пошел назад в палату! – крикнула она и толкнула меня в нужном направлении.
Я лежал до самого обеда и, хоть и был дико раздражён, вместе с тем радовался, что меня не
трогают.

[belkafoto.livejournal.com]

Я ждал развлекательной паузы, как крестьянин в период средневековья – второго прише-
ствия. Мы пообедали, традиционно посетили уборную и приняли лекарства. Рисперидон снова
дал по башке, но уже не так сильно. Скорее, остались только физические реакции: я был в полу-
сознании, зрение опять упало, слуховое восприятие снизилось, но такой паники как раньше уже
не наблюдалось.
Наконец развлекательная пауза наступила. Пришла какая-то другая медсестра с оконной руч-
кой, вставила её в окно и открыла его для проветривания, нас же повела в зал. К этому времени
туда уже всех согнали. На стене работал телевизор. Звук дешевого сериала забил по вискам и от-
давался в длинных коридорах мозга. Я попросился назад в палату. Не пустили. Попросился выйти
хотя бы в коридор. «По коридорам просто так ходить нельзя».

[belkafoto.livejournal.com]

Потом стал поглядывать на остальных пациентов. С удивлением я обнаружил, что глаза их
обращены к телевизору, и они действительно следят за происходящим на экране. Рты у многих
были приоткрыты, потому что, видимо, лекарства расслабляют мускулы лица. Затем я понял, что
у меня рот так же приоткрыт. Меня трясло от того, что мне не дают отсюда выйти, я почувство-
вал себя этаким Макмёрфи из «Пролетая над гнездом кукушки», особенно когда представил, что
устраиваю бунт и ухожу в свою палату дышать нормальным чистым зимним воздухом, сидя на
подоконнике. Но ничего такого не произошло. Я просто сидел тихо, продолжая всматриваться в
лица. Я ожидал увидеть в них страдания, боль и красоту. Но по большей части там сидели либо
овощи, либо какие-то, судя по их виду и манере держаться, – начинающие криминалы.
Один из таких откуда-то выкрикнул:
– Переключите уже канал!
Кто-то, у кого был пульт, повинуясь, так и сделал. На другом канале шли новости. Дикторша
вещала: «Челябинское литературное объединение “Студенческий Парнас” при Южно-Уральском
государственном университете признано самым…»

[belkafoto.livejournal.com]

Да! Я смотрю этот сериал уже две недели, и мне надо узнать, бросит ли она его наконец!
– Ты что, баба, блять, что ли?
– А НУ ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! – заорала Антонина Валерьевна, но её просто проигнорировали.
– Ты кого бабой назвал, сучоныш жирный?
Началась драка. Медбрат быстро подскочил к ним и разнял, а потом уложил первого крими-
нала животом вниз и приказал ему лежать, а второму сказал, чтобы далеко не уходил. С первого
он приспустил штаны, и младшая медсестра уже подоспела с двумя шприцами.
– Аминазин, – тихо сказал мне Никита.
Говорить особо не хотелось, возможно, из-за страха вызвать у них недовольство, поэтому я
вопросительно свёл брови.
– Нейролептик, они колют звериные дозы, и от него очень фигово. И весь день лежишь ово-
щем, – ни двигаться особо не можешь, ни даже сказать что-то.
Он говорил вполне спокойно, так что я тоже перестал так напрягаться и, хоть и шёпотом, но
сказал:
– Если бы медбрата не было, они бы с этим гопником не справились…
– Поэтому медбрат есть всегда.
Потом аминазин вкололи и второму.

[belkafoto.livejournal.com]

Новая волна отвратных мыслей, вызывающих острое нервное возбуждение, атаковала меня
в двести третий раз за последнюю неделю. Что она там делает? Ебётся со своим новым хахалем?
Подобная фигня лезла ко мне в голову часа два, и настолько настойчиво, что я забыл про капли.
Уже начало смеркаться. Я решил, что нужно попытаться отвлечься. Сережа снова читал.
– Тебе назад отдали книжку?
– Да.
Я пошёл к Антонине Валерьевне, которая с ухмылкой разговаривала с другой медсестрой:
– Антонина Валерьевна, не могли бы вы дать мне почитать мою книжку?
– У нас запрещено иметь личные вещи, в том числе книги.
– Но врач разрешил мне.
– Я об этом ничего не знаю.
– Так спросите у него.
– Я занята. Какая у тебя палата?
– Четвёртая.
– Ну, четвёртой, я думаю… можно.
Она достала с медицинского шкафа мою книжку и отдала мне.
– А что по поводу капель?
– Я забыла спросить. Иди назад в палату.
Я пришёл и сказал всем:
– Твари ебаные.
– Да, – спокойно подтвердил Никита.
– Что случилось? – спросил Лёша.
– Мне нужны капли для носа. Я не могу дышать, – пожаловавшись, я повторно констатировал
принадлежность медперсонала к братьям меньшим.

[belkafoto.livejournal.com]

Паша, а чем ты занимаешься, кроме учёбы? – спросил Никита, отвлекая меня от биографии
Шопена.
– Пишу музыку и иногда стишки, – в этот момент зашёл медбрат, выключил свет и ушёл.
– А! У меня мачеха тоже что-то пишет, состоит в… как его, ну в этом… Союзе…
– Союзе писателей?
– Да!
– Ясно.
– А мама моя была архитектором. И, хоть и получила хорошее образование, был с ней один
примечательный случай, который мне рассказывал папа.
– А можно мне поспать, – спокойно запротестовал Серёжа.
– Да ладно тебе, пусть расскажет, – сказал я, будто семейный медиатор.
В общем, он начал свой рассказ:
«Села она в такси, а там у водителя вся приборная доска в иконках, крест, лики везде висят.
И он начал ей что-то говорить про религию, как вера очищает, а она его перебила и говорит:
– Ой, не надо мне это всё, я в это не верю. Я антихрист.
– Вы заявляете, что вы – дьявол?

– Ну почему сразу дьявол! Если человек антихрист, не обязательно же он сразу дьявол…
– Так может вам в церковь сходить?.. Помолиться…
– Мне туда нельзя – я же антихрист. Да что там делать? Вот пришёл бандит, убил кого-то, а
помолился и будто бы всё, чистая душа. И он так раз в неделю. Ну для чего это? Это всё мне не
близко, не интересно.
Моя мама была тогда очень ухоженной женщиной в годах, с причёской, красивой одеждой.
И говорила всем, что антихрист. Водитель, бедный, наверное, перепугался.
Он ещё немного протестовал, но вскоре замолчал, и так до конца поездки, поглядывая на
маму.
Подружка потом часа три объясняла ей разницу между антихристом и атеистом, и почему она
всё же второе».
– А что случилось с мамой? – спросил я.
– Она на такси разбилась.
– На том самом?
– Ты что! Там же иконки были. На другом.

[belkafoto.livejournal.com]

Психо-
логиня была тоненькой и худой женщиной лет тридцати.
– Что у тебя произошло? – спросила она.
– Так хотите знать?
– Для того я и здесь.
Я начал свой рассказ, который, кажется, репетировал много раз, а может и не репетировал
никогда.
«Я помню, как сказал ей, чтобы она бросила меня, потому что я урод, психический урод, из-
ломанный и задушенный. Потому что я не смогу сделать её счастливой. Потому что я говно, а
не человек. Она начала расспрашивать, “что случилось” и всё такое. Мы пошли в ванную, чтобы
включить воду, – звук воды меня успокаивает.
Я включил свет и зашёл первым. Она остановилась перед входом и сказала:
– Сейчас, подожди секунду.
– Ладно, – ответил я, включил воду и сел на пол. Она ушла в коридор, где лежал её портфель,
и вернулась, держа в руке какой-то предмет. Она выключила свет и закрыла дверь, так что стало
совершенно темно.
Я спрашиваю: “Что ты делаешь?”
Она потрясла что-то, и это что-то загорелось тёплым светом, – маленькая электрическая лам-
почка в кубе ледяного цвета, имитирующая свечку; верхней грани не было, так что можно было
достать эту лампочку, чтобы, наверное, поменять батарейки.
– Мой ночник, – сказала она, ставя его на пол. – Он у меня с самого детства. Я привезла его,
чтобы он был у тебя всегда и ты вспоминал обо мне.
– Брось меня, пока не поздно.

[belkafoto.livejournal.com]

Слушай меня, дурачок, – её тон из заботливого стал вполне серьезным, – я тебя никогда не
брошу. Я люблю тебя и никогда, никогда в жизни я тебя не брошу и никому не отдам.
– Что бы я ни сделал?
– Что бы ты ни сделал.
– Ты обещаешь?
– Да. Даже если ты будешь изменять мне каждую неделю, я всегда буду прощать тебя.
Я заплакал ещё сильнее. Свет ночника расплывался в моих слезах в какие-то причудливые
формы и не освещал почти ничего: во всей темноте существовали лишь ночник, несколько сан-
тиметров кафеля, и только я, и только она. Мы сидели там ещё какое-то время в тишине, и моя
голова лежала на её плече. Когда я встал, её футболка была мокрой от моих слёз.
Где ночник – я уже точно не помню. То ли я отдал его ей назад, то ли выбросил в порыве яро-
сти. Скорее всего последнее».
А психологиня начала говорить что-то совершенно другое, будто и не слушала меня:
– Вижу у тебя на запястьях порезы.
– Они старые.
– Вот ты пытался себя убить, а если бы убил, что бы твоя мама сделала?
Я слабо пожал плечами.
– Наверное, она бы пошла в магазин, купила печенья, потом попила дома чаю, да?
– Наверное, нет.
– Я работаю в (место работы). Беру не всех, но тебя возьму. Можешь приходить, когда вый-
дешь отсюда.
– А когда я выйду?
– Не знаю.
Зашёл врач, которого я не видел с самого поступления, и начал искать в шкафу какие-то бума-
ги. Она говорила ещё что-то, но я уже падал в обморок.

[belkafoto.livejournal.com]

Я чудом съел мерзкий суп и вздохнул.
Вернувшись, снова ощутил тоску, – едкую, горькую, суицидальную. Нет, не из-за таблеток.
Пришла моя привычная, родная тоска, но почему-то особенно жестокая ко мне. Кровать по при-
вычке скрипнула, когда я сел на краюшек и положил склонённую голову на руки.
– Что… плохо? – промямлил Лёша.
– Да.
– Что случилось?
– Я всё просрал. Я не умею любить, не умею быть любимым.
– Проблемы с… девушкой?
– Ага.
Я заревел и пошёл к посту медсестры.
– Что? – спросила она.
– Дайте мне что-нибудь. Немедленно. Дайте мне что-нибудь. Я сейчас сдохну.
– Мы даём тебе лекарства.
– Они не помогают.
– Должны помогать.
– Не помогают.
– Я не могу ничего дать тебе без разрешения врача.
– Позовите врача.

Он сейчас занят. Иди в палату и успокойся.
Трясясь, я забился в угол кровати, а она всё скрипела и скрипела от каждого моего движения,
и я старался не двигаться.

[belkafoto.livejournal.com]

Психолог уже работал с кем-то другим,
поэтому я ждал в коридоре со своей медсестрой и медсестрой того пациента. Когда он – малень-
кий мальчик с умершими глазками – вышел, завели меня.
Сначала были тесты на память. Потом дали рассортировать картинки. Потом опять что-то на
память или ассоциации. Потом надо было по порядку называть цифры на листе, расположенные
вразброс. В конце он выдал несколько опросников и сказал заполнить их в палате.
В палате я обнаружил, что в некоторых опросниках больше двухсот вопросов. На их заполне-
ние ушло часа два, если не больше.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец, после обеда, начались приёмные часы, и пациентов стали водить в комнатку по
двое. Когда дошла очередь до меня, и я, наконец, увидел родителей, то холодно с ними поздоро-
вался, хотя не так отстранённо, как обычно.
– Привет, – поздоровался папа.
– Привет, сынок, – сказала мама.
– Да… Заберите меня отсюда как можно скорее.
– Хорошо, – так просто, будто это совершенно никакая не проблема, сказал папа.
– И ещё мне нужно, чтобы врач назначил капли и разрешил мне не смотреть телевизор.
– Пойдем, скажешь ему обо всём, что нужно, – его голос был так спокоен, что мне тоже стало
немножко спокойнее.
Он постучал и открыл дверь:
– Андрей Альбертович, здравствуйте. Можно?
– Да, заходите.
– Павла беспокоят некоторые вещи.
– Да. Пусть рассказывает.
Папа вошёл, я за ним. Мы сели на небольшую скамейку.
Кабинет Андрея Альбертовича состоял из двух не очень больших комнат. В конце первой
комнаты было окно, рядом стоял его основной стол, за которым он работал, сидя спиной к окну.
Рядом со входом, слева стоял ещё один стол для приходящих врачей из других отделений, на дан-
ный момент пустующий. Справа у стены была мягкая скамейка, на которую мы и сели. Далее по
правой стороне находился вход во вторую комнату. В ней я заметил компьютер и окно.

[belkafoto.livejournal.com]

Сам же Андрей Альбертович был полностью седой, но не такой уж старый. Может, лет шесть-
десят. Высокий, худощавый, с хорошей осанкой. Глаза не то чтобы безучастные, но и не слишком
заинтересованные.
– Ну?
– У меня очень закладывает нос, но капли мне не дают.
– Хорошо, я внесу капли в перечень твоих лекарств. Только у нас обычный аквалор, но, –
сказал он, обращаясь уже к папе, – вы можете купить ему что-нибудь получше и привезти нам.
– Купим.
– И можно мне не смотреть телевизор?
– А что ты тогда будешь делать?
– В коридоре погуляю.
– Ладно.
Я выдохнул.
– И ещё… медсёстры хотят, чтобы я ел мясо, – продолжил я.
– Я же им сказал… чёрт… Хорошо, я поговорю с ними; по-другому, – он сделал акцент на
«по-другому». – Кстати, твои длинные волосы надо обрезать.
Папа полушутя выкатил глаза и посмотрел на меня с некоторым ужасом. Хоть он и не любил
мою причёску, а точнее полное отсутствие какой-либо причёски, он, видимо, уже не мог помыс-
лить меня без длинных волос.
– Зачем? – спросил он, переводя взгляд на врача.
– Чтобы вши не завелись.
– А можно не надо? – сказал я.
– Хм… – он задумался, будто я поставил перед ним неразрешимую задачу. – Ладно, – вдруг
очень просто и легко сказал он, – может быть в этом и нет острой необходимости, но тогда тебе
нужно будет помыться.
– Я-то не против, но ведь мыться можно только по понедельникам.
– Я скажу, чтобы тебе разрешили.
– А когда Павлу можно будет ехать домой? Может мы могли бы лечиться на дому?
– Вообще, ему надо где-то месяц полежать.
(Месяц?! Дед, ты с дуба рухнул?)
– Мне здесь тяжело, – сказал я.
– Мы могли бы приезжать сюда столько, сколько нужно, хоть каждый день, – предложил
папа.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время развлекательной паузы я ходил в полном одиночестве по коридору из стороны в
сторону и думал. Обо всём том, что произошло. Меня бесило, что я не могу позвонить ей. И в
то же время где-то в глубине души я был благодарен сложившимся обстоятельствам, потому
что хотел её вычеркнуть, забыть. Что было невозможно, – понял я тогда. Снова, в тысячный
раз. Я не видел иного выхода, кроме как суициднуться, поэтому я ждал, когда меня отпустят, и
я смогу выпилиться, пока родители будут в храме, магазине или ещё где. Поэтому молился (да,
молился), чтобы меня выпустили поскорее.
И почти незаметно я улыбнулся сам себе: какой я был идиот, что лёг сюда по своему желанию!
А как был рад, что мамина однокурсница – психиатр – выписала мне направление, заподозрив
у меня шизофрению, после чего моя мама на неё как бы обиделась. Я думал, что мне помогут, а
здесь никто никому не нужен, как и там, «на свободе».

[belkafoto.livejournal.com]

Потом наступила моя очередь.
– Ну что?
– Плохо, – апатично ответил я.
– Всё о барышне думаешь?
– Да.
– Собирайся. В обед приедут родители и тебя заберут. Будешь приезжать сюда периодически,
пока тебя не выпишем.
И во мне всё перевернулось, вспыхнуло и разгорелось. Я снова мог жить. Да, жить, как мо-
ральный, психический урод, доставать её своими бесконечными претензиями, вспышками гнева
и апатии; да, жить, убегая от себя самого, от страха и собственной ничтожности; но всё-таки жить.
Конечно, жить я и не собирался, но сама возможность жизни, обретённая так внезапно, согревала
меня. Только вот не знаю, зачем Андрей Альбертович сказал «собирайся». Собирать-то мне было
нечего.

[belkafoto.livejournal.com]

– Подошди, – промямлил Лёша и полез куда-то за кровать. – Это дебе, – и он протянул мне
совсем небольшой ночник из бумаги, удивительно схожий с тем, что дарила мне она. – Изфини, я
случайно услышжал твой рассказ психолокуу.
– Спасибо… Правда. Спасибо, – я сдерживал слёзы.
Он улыбнулся. Вопреки всему он сохранил способность улыбаться. Вопреки издёвкам, вопре-
ки двум годам нахождения в этом дерьме. Да, он улыбнулся, казалось бы – пустяки. Но ведь мы,
обычные, рационально мыслящие люди подобных пустяков в жизни совершить никак не можем.
Мы улыбаемся, только когда нам хорошо. А зря.
Кто бы мог подумать, что среди облезлой штукатурки, в запахе больничных растворов, среди
насильников, садистов, и прочих полоумных, может находиться такой бесконечно наивный ре-

бёнок, да – именно совсем ребёнок. Расположение добра в самом сердце безразличия и холода
вызывает в моём сознании что-то вроде температурного контраста, как это случается в слоях воз-
духа и называется бурей. Такой человек важнее для мира, чем Тесла, Кант и Бах, хоть о нем никто
и не знает. Другие этого не видят, не понимают, а я знаю, что если есть такой человек, то, может,
мир не так уж обречен.
Родители привезли мне мою одежду, я переоделся в комнате для свиданий.
Мы зашли к Андрею Альбертовичу.
– Какой Ваш предварительный диагноз? – спросил папа.
– Я бы поставил ему психопатию, – сказал он, – но так как ему ещё только семнадцать, я не
могу этого сделать. Буду думать, что ему в итоге поставить.

[belkafoto.livejournal.com]

– Долбанный придурок, – сказал я уже в машине, – назвал меня грёбаным психопатом. А то
что я реву в подушку каждую вторую ночь – плевать.
– Да он не смыслит нихрена в подростковых случаях, – сказал папа, поворачивая на улицу
Доватора. – Я с ним разговаривал, он всю жизнь проработал со взрослыми, с алкоголиками и
прошёл небольшой курс, чтобы получить это место. Так что забудь, что он сказал. Мы найдём
тебе нормальную больницу. Если надо, поедем заграницу, – случайно зарифмовал он.
(Если доживу, подумал я.)
Приехав домой, бросился к телефону и увидел несколько пропущенных звонков от неё. Пе-
резвонил. Она ответила.
– Привет. На работе?
– Да, но говорить могу.
– Ты звонила.
– Да. Никита сказал, что ты болеешь, в школу не ходишь.
Никитой звали её хахаля и по совместительству моего одноклассника, которого я был бы
не против убить, в связи с чем очень полюбил песню «Порвали мечту» Агаты Кристи

[belkafoto.livejournal.com]

– Давай вечером после работы встретимся? – сказал я.
– Зачем?
– Я заберу у тебя свои вещи.
– Ладно.
– Как у тебя дела?
– Я недавно посчитала, сколько денег я потратила на алкоголь за последние три месяца.
– И?
– Сорок тысяч.
– Понятно.

[belkafoto.livejournal.com]

С трудом поднявшись на второй этаж, я постучался в кабинет и зашёл. Преподаватель уже
отчитывала свою ученицу за лень и ставила ей двойку в дневник. Когда она ушла, мы завели раз-
говор, и я рассказал всё, что случилось, и сообщил, что в будущем меня не ждёт ничего хорошего,
намекая на то, что пора со всем кончать; она молча выслушала меня и сказала:
– Ты излишне предусмотрителен и совершенно не готов быть счастливым, ты готов быть не-
счастным.
Ей было лет 75, но сохранилась она хорошо. Она была бойким, чутким и добрейшим чело-
веком.
Мы ещё долго разговаривали. Я поплакал. Она тоже поплакала, рассказывая какую-то груст-
ную историю о своей дочери, которую я забыл.
– Ладно, хватит, – сказала она после недолгого молчания. – Сыграй мне разок напоследок,
перед каникулами.
Я достал из футляра скрипку и начал играть малоизвестное произведение, которое мы раз-
бирали (благо она разрешала мне самому выбирать, что играть), – Sequenza VIII Лучано Берио.
Вообще, в этом цикле я больше ценил Sequenza III для сопрано, а что касается его остального
творчества, то я всегда любил его эксперименты с электронными инструментами. Я играл около
пяти минут, прежде чем она меня остановила и закричала:
– Гад ты эдакий! Гад!
– Что такое? – спросил я даже несколько растерявшись.
– Какого… Чуть плохое слово не сказала. Какого лешего ты меня весь месяц терроризировал
своими скрипом?! А ведь можешь!
– Да я даже не тренировался.
– Не верю.
– Я ведь в больнице лежал.
– Значит, там тренировался.
– Это же тюрьма, а не курорт.
– Ладно уж… – добродушно подытожила она, – но ты опять торопишься на пятой странице,
вот тут (она показала мне пассаж, который идёт перед тем разделом, где темп меняется на 144).
Давай ещё раз. Теперь идеально.

[belkafoto.livejournal.com]

Потом вышел на заснеженный пустырь и огляделся. Рядом с пустырём начали стройку ещё
какого-то дома близ недавних построек. Вспомнил, как в одну из наших первых встреч с ней мы
гуляли здесь же, и тут строили ещё первые дома этого комплекса. Она сказала, что один из огней
на стройке особенно красивый. А теперь она снимала здесь квартиру.
Время ещё оставалось, я медленно прогулялся по окрестностям, сходил к мусорке и выбросил
ночник, подаренный Лёшей и успевший измяться в моей сумке. Прогулялся ещё, затем увидел
её. Она попросила сфотографировать её для ВК, ей нужна была нормальная фотка, потому что
она хотела устроиться в тату-салон, а там требовалась приличная страница в ВК для работы с
клиентами.
– Ты знала, что у нас в области есть Париж?
– Конечно.
Мы нашли место во дворе, где свет падал на неё более или менее удачно. Она была в пальто,
шапки на ней, как всегда, не было; красная помада не сильно, а именно в нужной степени выде-
лялась в тёплом свете фонаря. Я, кажется, никогда ещё не видел её такой красивой. Сделал не-
сколько кадров, отправил их ей и сразу удалил из своей «галереи». Это были очень хорошие фо-
тографии. Мы сели, и она заплакала. Я склонил её голову себе на плечо и стал гладить её волосы.
Потом мы пошли до её подъезда и обнялись.
– Послушай… – пробормотал я, отойдя от неё на пару небольших шагов, и не знал, как про-
должить, что сказать; должны же быть какие-то слова, которые бы всё исправили, вернули всё на
свои места? Я должен был их найти.
– Паша, – сказала она, прежде чем уйти, – не будет больше ничего.
– Чего больше не будет? Хочу услышать список. Весь.
– Ни встреч утром, ни разговоров по телефону перед сном, ни фильмов (то есть фильмы будут,
но не вместе с нами), ни твоих побегов из дома, ни обсуждения грандиозных планов на будущее…
– И всё?
– Остальное додумаешь сам. Может, когда будешь писать об этом.
– Я не хочу, чтобы всё так кончалось… я не смогу.
– Мы уже говорили на эту тему. Не раз. Не десять раз… Гораздо больше, чем хотелось бы.
– Мне кажется, меня разъедает радиация. Знаешь… когда человек…
– Перестань.

[belkafoto.livejournal.com]

Она было зашла в подъезд, но остановилась в дверях, обернулась и добавила:
– И, пожалуйста, не выпрашивай у жизни счастья. Не выторговывай.
– А что с ним делают?
– Берут.
– Бейрут?
– Что?
– Я там не был. Но брат ездил туда на научную конференцию.
– Да ну тебя, – она ушла, и больше я её не видел.
Я соврал, не ездил никогда мой брат в Бейрут; что ему там делать, в этой дыре?
Дверь закрывалась медленно, и, наконец, замагнитилась.
Обошёл дом с другой стороны и сел на скамейку почти напротив её балкона и окна на первом
этаже; подумал с улыбкой о том, что про вещи мои так никто из нас и не вспомнил. Я бросил
взгляд внутрь её комнаты. Там загорелся свет. Я достал последнюю сигарету, повертел её в руках,
несколько раз понюхал. Потом вставил в рот и поджёг. Лёгкие затянули в себя мягкий дым, я
выдохнул. Большое облако дыма полетело вверх.
Перевёл взгляд под ноги, на чистый, недавно выпавший снег. Из головы исчезли все мыс-
ли. Я лишь знал, что сел здесь, оказавшись под фонарём, светившим ледяным пронизывающим
светом, потому что если мне и следовало где-то сейчас быть, то именно здесь. Потому что лишь
за этими шторами, напротив, меня любили так честно, так странно и запредельно. Потому что
не было другого места, куда можно было бы идти, не было ничего, не было совершенно ничего,
только эта скамейка, это окно и этот балкон.
Я вдруг осознал, как тихо вокруг. Только иногда небольшая сосновая роща неподалёку, где-то
за спиной, колыхалась от слабого ветра. Я посидел немного, сделал последнюю затяжку, выбро-
сил в урну сигарету и выдохнул. Снова поднялось облачко дыма. Я следил за ним, секунд через
пятнадцать оно рассеялось.

[klausnick.livejournal.com]

Сильная вещь.

Сильная вещь.

[belkafoto.livejournal.com]

Рецензент надеется, что это только "первый блин".