«Коммунизм — могила проституции»

[arbeka]

и "его возводить молодым"

https://flibusta.is/b/604170/read

Светлана Ульянова, Илья Сидорчук
Пагубные страсти населения Петрограда — Ленинграда в 1920-е годы. Обаяние порока

«Коммунизм — могила проституции» — гласил один из раннесоветских плакатов. Когда мы говорим о девиантном досуге в 1920-е гг., нельзя забывать о том, что пришедшие к власти большевики хотели не только мировой пролетарской революции, но и формирования нового — советского — человека. Многое из того, что было нормой еще вчера, сегодня объявлялось «пережитком», той самой девиацией, о которой мы пишем[3]. Если до революции ходить в церковь и исполнять церковные ритуалы, отмечать Пасху и Рождество было обязательным и само собой разумеющимся, то в 1920-е гг. это стало высмеиваться, а государственная пропаганда стремилась представить верующих как неграмотных аутсайдеров. Большевики запретили проституцию, легальную при царизме, до 1924 г. действовал «сухой закон», запрещавший продажу крепкого спиртного. С другой стороны, после революции нравы стали гораздо более свободными, исчезли многие моральные запреты в сфере сексуальных отношений. В связи с этим городской мир 1920-х гг. представлял собой причудливый коктейль из старого и нового, пограничье, когда в одном пространстве сосуществуют люди абсолютно разных взглядов на то, что такое хорошо и что такое плохо[4].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

О Петербурге как месте спаивания простого народа можно судить по ходившей среди обывателей песенке:

Четвертная — мать родная,
Полуштоф — отец родной,
Сороковочка — сестрица
Научила водку пить,
Научила водку пить,
Из Питера домой ходить[16].

[belkafoto.livejournal.com]

Большинство рабочих проводило свой досуг в трактирах. Там они могли пообщаться за выпивкой и едой, там отвлекались от тягот заводской жизни. И пропивали большую часть получки. Трактирный досуг был тем более популярен, что большинство рабочих не имело своего угла. Как показывают материалы обследований рабочих жилищ, на рубеже XIX–XX вв. на одного человека в среднем приходилось от четверти до трети кв. саж. площади (1,1–1,5 кв. м), а в каждой комнате в квартирах размещалось до 20 человек. Естественно, живя в перенаселенных фабричных казармах (где запрещалось иметь даже собственный самовар) или угловым жильцом в перенаселенной квартире, человек в свободное время «пойдет в кабак, пойдет к знакомым, пойдет во двор. Только, наверное, не останется в своем жилище, где ему предоставляется ровно столько места, сколько нужно, чтобы лежать»[17].

[belkafoto.livejournal.com]

Запойное пьянство стало характерным признаком петербургских мастеровых. Один врач писал: «Нам не очень редко попадались лица, которым в день выпить 1–2 бутылки водки нипочем — и они даже за трезвых и степенных людей слывут… Другие работают всю неделю, не беря в рот ни одной капли водки; но зато в утро праздника — они пьяны. Третьи месяцами в рот водки не берут, но если запьют, то обыкновенно допиваются до „белой горячки“»[18] [19].

[belkafoto.livejournal.com]

В начале ХХ в. на проблему обратили внимание и врачи. Именно в Петербурге в 1911 г. открылся первый в мире Экспериментально-клинический институт по изучению алкоголизма. Главный инициатор его создания всемирно известный нейрофизиолог Владимир Михайлович Бехтерев писал о том, что «алкоголь является ядом для всякого живого существа — растений и животных».

В годы Первой мировой войны власть пыталась проводить политику «сухого закона». С 1 ноября в Москве и с 17 декабря 1914 г. в Петрограде действовал абсолютный «сухой закон», запрещавший продажу для пития всех видов алкогольных напитков. В столицах действовали также особые условия отпуска спиртосодержащих веществ для надобностей, не связанных с потреблением внутрь, и меры предупреждения и пресечения правонарушений в области производства, питейной торговли и потребления[22].

По мнению О.А. Чагадаевой, запретительные меры действовали как сдерживающий фактор только на фоне мощного патриотического подъема и были вызваны осознанием массами необходимости воздержания во благо Отечества. Примерно к осени 1915 г. в настроениях горожан начинает преобладать усталость от войны, недоверие к власти, вызванное просчетами и неудачами русской армии, что сопровождалось ростом нарушений обязательных постановлений, развитием черного рынка, усилением пьянства[23].

Для жителей Петрограда новый виток в алкогольной политике государства означал, с одной стороны, вынужденное снижение его потребления, а с другой — расцвет подпольных мест продажи и самогоноварения. Пьянство из открытого порока становилось скрытым.

и двинул хозяина по лицу

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда публика могла заступаться за хулигана. Например, во время одного из гуляний на Марсовом поле некий чиновник подошел к силомеру и спросил, «сколько стоит ударить силомер по башке?». Хозяин аттракциона ответил, что две копейки. «А тебя по рылу?» — спросил чиновник. «Пять копеек». Чиновник, недолго думая, достал требуемую сумму и двинул хозяина по лицу. Последний осерчал и пожаловался полиции, но публика подтвердила, что такие условия сделки были им самим же и назначены, и не допустила ареста[35].

[belkafoto.livejournal.com]

Встречались и случаи коллективного хулиганства, когда недовольная чем-либо толпа нарушала закон. В 1877 г. пассажиры Царскосельской железной дороги побили нескольких кондукторов, разбили окна и попортили мебель в вагонах. Причиной стала нерасторопность железнодорожной администрации, из-за чего поезд из Павловска опоздал на час, к тому же вагоны были не освещены. Интересно, что публика возвращалась с более чем культурного мероприятия — музыкального вечера.

[belkafoto.livejournal.com]

Другой деревенский обычай, укоренившийся в городе, — драки «стенка на стенку» (в промышленных городах нередко дрались «фабрика на фабрику»). В Петербурге кулачные бои устраивались зимой, на льду Невы и Фонтанки. В них могли принимать участие до нескольких тысяч рабочих. М.И. Пыляев в книге «Замечательные чудаки и оригиналы» описал одно такое сражение: «Лет сорок назад страшный кулачный бой был на берегах Невы зимой, на Малой Охте: здесь дрались охтяне с крючниками Калашниковской пристани. Старожилы Петербурга, я думаю, ещё хорошо помнят эту потеху. На вызов к бою или на „затравку“, как тогда говорили, высылали детей; те задевали детей противников. Любопытные собирались смотреть. После охотники являлись на защиту детей; тут-то и разыгрывалась молодецкая кровь. Избитые дети мало-помалу уходили, а между взрослыми начиналась свалка»[37].

Изначально призванные канализировать молодежную агрессию, дать любителям «помахать кулаками» возможность показать свою силу, не причиняя ущерба окружающим, в начале ХХ в. кулачные бои превратились в заурядные драки, участники которых не гнушались использовать камни и палки.

Иногда 10 р., а иногда и 100 и 150 р.

[belkafoto.livejournal.com]

«Являются исключительно притоном для непотребства»

18 ноября 1909 г. в «Биржевых ведомостях» опубликовали заметку «Растлители», где сообщалось про «нехорошую» квартиру в Волынкином переулке (ныне — Волынский пер.), в доме № 4. В ней читателям напомнили, что несколько месяцев тому назад в газетах промелькнула небольшая заметка, в которой рассказывалось, что какой-то неизвестный прилично одетый господин, встретив на Невском проспекте девочку, ученицу школы, увел ее с собой, заманил в роскошную квартиру и там изнасиловал. Теперь газета нашла эту квартиру и ее хозяйку: «Французская гражданка г-жа де-К. является содержательницей этого „института“ из 6 роскошно меблированных комнат. Доступ в квартиру де-К. имели далеко не все. Посетители проходили через целую сеть очень сложных формальностей. Существовал, например, особый пароль, лишь после произнесения которого гостеприимно открывались двери „института“. Плата за визит также варьировалась, судя по рискованности случая. Иногда 10 р., а иногда и 100 и 150 р.»[38]. Подобные сообщения были также опубликованы в других городских газетах — «Новое время» и «Копейка».

(до 25 руб. за 30 копеек[

[belkafoto.livejournal.com]

История о роковой француженке оказалась вполне типичной для предреволюционного Петербурга. Именно иностранки, обычно француженки или немки, становились хозяйками притонов для состоятельных людей. Некоторые занимались сводничеством — показывали желающим альбом с фотографиями девушек, из которых можно выбрать любую и договориться о месте и времени встречи. Официально такие сводни часто числились модистками или портнихами.

Бессемейное состояние многих жителей Петербурга, численное преобладание мужчин формировало повышенный спрос на профессиональные сексуальные услуги. Обращение к проституткам стало вполне легальным, хотя и не афишируемым видом досуга.

В царской России проституцию легализовали (хотя параллельно существовал и нелегальный вариант), с 1843 г. существовали официальные дома терпимости, находившиеся под надзором Врачебно-полицейского комитета. Уровень обслуживания и разброс цен в заведениях были весьма существенными — от роскошного борделя на Потемкинской улице с дорогими (до 25 руб.) девицами до вертепов Сенного рынка, где можно купить потасканную и переболевшую сифилисом проститутку за 30 копеек[40]. Впрочем, под давлением общественного мнения публичные дома постепенно закрывались, и в начале ХХ в. их осталось всего 32. Потребители вынуждены были искать доступных женщин в ресторанах, трактирах или просто на улицах.

около 20 000 проституток

[belkafoto.livejournal.com]

Местами свиданий с продажными женщинами становились и всякого рода гостиницы. На заседании С.-Петербургского врачебно-полицейского комитета 7 мая 1907 г. в присутствии градоначальника Д.В. Драчевского было заявлено, что «существующие в большинстве гостиниц рестораны с продажей крепких напитков, музыкой и др. увеселениями, при продолжительности торговли до 2 час. ночи, именно способствуют превращению их в притоны для распутных женщин, которые здесь же находят себе спрос со стороны мужчин и отправляются с ними в отдельные номера»[41].

Схожим целям могли служить и рестораны с отдельными кабинетами, городские сады, танцевальные классы, кафешантаны. Значительная часть прислуги также, добровольно или от безысходности, продавала свое тело. В массе своей это были прибывшие из деревень девушки, не знакомые с большим городом и социально незащищенные, чем умело пользовались ловеласы, начиная от «барина» и заканчивая дворником и лакеем. К тому же в фабричной среде практически нормой были сексуальные домогательства к работницам со стороны рабочих-мужчин и мастеров.

К началу 1917 г. в Петрограде официально зарегистрировали около 20 000 проституток[42]. После Февральской революции легальную проституцию запретили, однако в городе, заполненном солдатами и матросами, спрос оставался высоким.

Проституция не только обеспечивала связанный с сексуальностью досуг, но и формировала определенную среду, в которой находилось место и другим формам девиантного поведения — потреблению алкоголя и наркотиков.

[belkafoto.livejournal.com]

Интересной особенностью игры в карты в дореволюционном Петербурге являлось то, что очень часто клубы и общества, в которых она велась, официально назывались спортивными. Эта лазейка давала прекрасное официальное прикрытие азарту. В частности, руководство Санкт-Петербургского общественного собрания любителей автомобильно-велосипедного спорта аргументировало игру следующим образом: «У любого спортсмена наряду с влечением к мотору и велосипеду имеется потребность поиграть и в карты»[43]. Действительно, во многом азартная игра сходна со спортом, поскольку и в том и в другом случае главная цель состоит в том, чтобы выиграть у соперников.

Карточная игра стала для обществ и клубов надежным средством получения прибыли. Подобные заведения также посещались шулерами и «ничего не имеющим общего с семейным очагом дамским элементом»[44]. Правда, жизнь таких заведений редко была долговечной, городская администрация их периодически закрывала.

архитектором персидского шаха Резы Пехлеви

[belkafoto.livejournal.com]

Периодом взрыва азарта стали 1905–1907 гг., когда всю страну охватила революция. Судя по материалам прессы, в это время многие квартиры превращались в клубы, где играли день и ночь напролет, — таково одно из следствий маргинализации культуры в условиях социально-политических катаклизмов. После Февраля 1917 г. наблюдались схожие процессы — карточные игры стали распространяться даже в довольно солидных заведениях. Так, с 1916 по 1918 г. в Петрограде издавался научно-литературно-художественный журнал «Вешние воды», основателем которого был молодой критик и публицист М. М. Спасовский (1890–1971), впоследствии ставший придворным архитектором персидского шаха Резы Пехлеви, а еще позже эмигрировавший в Австралию. При редакции журнала, в доме на углу Фонтанки и Бородинской улицы, существовало одноименное общество, и 27 апреля 1917 г. нагрянувшие туда милиционеры застали карточную игру, участие в которой принимали не только члены общества, но и посторонние лица[46].

[belkafoto.livejournal.com]

В трактирах, где обычно отдыхали провинциальные помещики, купцы средней руки и прочие более-менее обеспеченные горожане, самой распространенной азартной игрой становится бильярд. Как и в случае с картами, играли на деньги, были и свои профессионалы, обиравшие простаков.

Наименее осуждаемый азарт — лошадиные скачки и бега, где с 1870-х гг. начали устраивать тотализатор. Его могло вести каждое рысистое или скаковое общество, устраивавшее соревнования. В Петербурге было 4 ипподрома: два рядом с городом (за Новой Деревней и на Семеновском плацу) и два в пригородах — Красносельский и Царскосельский. Все они прекратили свою деятельность после Гражданской войны.

[belkafoto.livejournal.com]

Так как государственный паек не обеспечивал необходимую продовольственную норму, горожане были вынуждены обращаться к услугам «черного рынка», заниматься так называемым «мешочничеством» (нелегальным самоснабжением) [52].

Во многом из-за продовольственных трудностей население крупных городов стало быстро уменьшаться: горожане стремились переселиться в деревню. В 1920 г. в Петрограде, например, проживало всего около 700 тысяч человек (в 1914 г. — более 2 миллионов)[

[belkafoto.livejournal.com]

Главным носителем агрессии в период революции многие исследователи считают солдатские массы. Длительное (с 1914 г.) пребывание общества в состоянии войны привело к милитаризации общественного сознания. Социальная атмосфера отличалась взрывным характером. В гражданскую среду проникали настроения солдат, «старая» мораль отрицалась, появилась классовая ненависть, утвердился лозунг «Грабь награбленное!». Это происходило на фоне усталости населения, нехватки многих жизненно необходимых вещей, нестабильности личного и общественного положения. В массовом сознании радикализм взял верх, граждане разделились на «своих» и «чужих»[55].

Важным фактором эскалации агрессии в российском обществе в период революции был и непрерывный рост с весны 1917 г. уголовного населения. Судебная система после Февральской революции 1917 г. была парализована, охрана тюрем оставляла желать лучшего. В результате огромное количество профессиональных преступников оказалось на свободе. Бороться с ними фактически было некому. Неслучайно в конце 1917–1918 гг. отчаявшиеся горожане прибегали к самосудам. Только с 1919 г., когда новая, советская система охраны правопорядка и судопроизводства начала более или менее отлаживаться, бессудные расправы прекратились[56].

Третья проблема повседневности связана с утратой привычных занятий. Многие люди оказались без работы. Это касается как представителей умственного труда (университетские профессора, например), так и промышленных рабочих. Основным занятием населения в таких условиях становится поиск средств для физического выживания.

Революционный период стал временем одичания и распространения девиантных форм поведения. Применительно к истории досуга это означает, что должны были получить большее распространение асоциальные и нетрадиционные формы свободного времяпрепровождения — пьянство, азартные игры, наркомания и т. п. В действительности же сфера досуга выглядит несколько иначе.

в 1919–1920 гг. пьяные совершенно исчезли с улиц

[belkafoto.livejournal.com]

В 1914–1924 гг. в России действовал «сухой закон», на отмену которого государство не шло, даже учитывая возможную выгоду от монополии на алкоголь. Примечательно, что знаменитое постановление СНК РСФСР от 19 декабря 1919 г. «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ» никак не упоминало о необходимости запретительных мер в связи с угрожающим обществу размахом пьянства среди населения. За распитие незаконно приготовленных и незаконно полученных крепких напитков в публичных местах, во всякого рода заведениях, а также за допущение такого распития и за появление в публичном месте в состоянии опьянения виновные должны подвергаться лишению свободы с принудительными работами на срок не менее одного года. Однако в целом текст постановления демонстрирует заботу о сохранении производства крепкого алкоголя в руках государства и только[57]. В этот «героический» период революции пьянство рассматривалось как старорежимный пережиток, который исчезнет, как только будут устранены социальные условия, способствующие ему.

В результате запретительных мер количество пьяных существенно снизилось. На наш взгляд, главным оказалось то, что досуг, связанный с потреблением алкоголя, оказывался слишком затратным. По наблюдению С.И. Аничковой, в 1919–1920 гг. пьяные совершенно исчезли с улиц Петрограда[58].

[belkafoto.livejournal.com]

При этом особое значение приобретала борьба с самогоноварением, на которое тратилось драгоценное зерно. В результате широкое распространение получили разнообразные алкогольные суррогаты. Так, в повести С. Григорьева «Казарма» описан процесс употребления популярной в городах «ханжи» (напиток на основе денатурированного спирта, лака или политуры): «„Теперь мы выпьем ханжи?“ — „Я не пью“. — „Я знаю!“ Он достает из корзинки бутылку квасу и большой флакон из-под вежеталя, полный фиолетового спирта. Откупорил квас, прилил туда денатурата, взболтнул, прижав перстом. Из бутылки фонтаном брызнуло прямо мне в лицо вонючей ханжой. Отираюсь смиренно. Он наливает в кружку, пьет и мучительно крякает. Долго кашляет и бранится. Повеселел. — ,Что, хорошо?“ — „Не хвалю!“ — „Рвет с нее?“ — „Всяко бывает!“»[59].

только солдаты и матросы

[belkafoto.livejournal.com]

Меньше в годы революции стало и проституток, но не потому что власти проводили запретительную политику по отношению к этому «буржуазному пережитку», а потому что изменились условия физического существования людей в городе. Города обезлюдели, закрылись не только публичные дома, но и рестораны, кафе и другие злачные места. Под влиянием голода и бытовых трудностей понизилась сексуальная активность мужчин. Определенный уровень спроса на продажный секс обеспечивали только солдаты и матросы

[belkafoto.livejournal.com]

Потребление алкоголя в рассматриваемый период в значительной мере заменило потребление наркотиков. То, что до революции являлось привычкой аристократии, богемы и полусвета, в годы революции и особенно Гражданской войны получило массовое распространение. С.И. Аничкова в своих мемуарах отмечает, что сродни наркотикам были азартные игры, которые объединяли людей разного социального положения[61]. Эта форма девиантного досуга после революции выплеснулась на улицы. Азартные карточные игры проникли в солдатскую среду, в которой ранее они были запрещены[62]. К картежной игре толкали напряжение войны и перманентное безденежье. Популярностью пользовался каторжный преферанс, или терц, требовавший особой концентрации внимания. Безусловно, он позволял выключаться из реальности[63].

[belkafoto.livejournal.com]

Из воспоминаний поэтессы и актрисы Лидии Лесной, в 1918 г. работавшей секретарем редакции еще не закрывшегося журнала «Новый Сатирикон», мы знаем о случае, героями которого стали сотрудники журнала, Александр Грин и Аркадий Аверченко. Местом действия являлся ресторан «Альберт», находившийся в доме № 18/57 по Невскому проспекту.

«Только что кончилось редакционное совещание. Грин сидит в глубоком кресле и думает о чем-то, видно, невеселом. Аверченко щелкает замком портфеля и говорит:

— Господин заядлый пессимист, бросьте вашу чертову мерехлюндию, едем обедать к Альберту.

Грин отвечает медленно, подбирая рифмы:
— Уважаемый патрон.
Приглашеньем я польщен,
Но в ресторанах запрещен
Благородный выпивон…
Какой смысл там обедать?

— Чай будем пить! — с веселой беззаботностью отвечает Аверченко.

— Едем!

На другой день Грин мне рассказал:

— Приехали мы к Альберту, знаете этот симпатичный ресторанчик против Большой Морской? Аверченко там завсегдатай. Подходит официант:,Что прикажете, Аркадий Тимофеевич?“ — „Дайте нам чайку!“ — „Уж это как водится!“ — „И севрюжинки с хреном“.

И приносит официант на подносе две чашки и два пузатых чайника, белые, фарфоровые. Аверченко наливает мне и говорит: „Пейте залпом, он холодный“. — Я глотнул. Батюшки-светы! Выпивон!

Оказывается, в одном чайнике — портвейн, в другом — английская горькая! Вот что значит завсегдатай!..

Когда Грину, смеясь, предложили стать завсегдатаем у Альберта, он молча вывернул пустые карманы пиджака»[72].

[belkafoto.livejournal.com]

День начала легальной продажи водки действительно можно считать важной датой в истории алкоголя в России. Впоследствии известный экономист и историк, а с 1923 по 1927 г. корреспондент «Ленинградской правды» Н.П. Полетика в своих воспоминаниях описывал его так: «В тот день, когда разрешили свободную продажу сорокаградусной водки, на улицах уже с утра валялись „трупы“ и богомольные старушки, крестясь, умиленно восклицали: „Мила-ай, когда же ты успел!“»[80].

доля пьющих рабочих около 90 %.

[belkafoto.livejournal.com]

После введения свободной продажи государственной водки (декрет Совета народных комиссаров СССР от 28 августа 1925 г.) пьянство в городах приобрело огромные масштабы: доля пьющих промышленных рабочих составляла около 90 %. Так, если принять расход рабочей семьи на спиртные напитки в 1922 г. за 100 %, то в 1923 г. он составил 166,7 %, в 1924-м — 466,7 %, в 1925-м — 1222,3 %, в 1926-м — 1344,5 %, а в 1927-м — 1760,0 %[84]. В 1925 г. в городе на семью в месяц покупали в среднем 1,5 бутылки водки, в 1926-м — 1,3, в 1927-м — 2,4, в 1928-м — 3 бутылки[85].

[belkafoto.livejournal.com]

Рост потребления спиртного в Ленинграде прекрасно виден из статистики массового потребления напитков. В 1927 г., два года спустя после начала продаж водки, в Ленинграде, население которого составляло 1 627 000 жителей, ее было выпито 1 860 000 ведер (1 ведро — 12,3 л, т. е. 22 878 000 л — около 14 л на человека). На это потратили до 100 млн руб. при обычной средней месячной зарплате 50–80 руб. За этот же год от опоя умерли 292 ленинградца, 113 125 человек задержано милицией для вытрезвления[86]. Секция здравоохранения Ленинградского совета рабочих депутатов в 1927 г. сообщала, что «алкоголизм в Ленинграде за последние годы значительно вырос. С 1923 г. смертность от него увеличилась в 5 раз»[87].

[belkafoto.livejournal.com]

Необходимо, кроме того, учитывать, что изменилось «алкогольное меню». В Российской империи наиболее распространенным спиртным напитком являлась высококачественная водка, в 1920-е гг. ее сменил самогон. Это существенно повлияло на ситуацию, связанную с употреблением алкоголя. Во-первых, в отличие от водки, имевшей крепость 40 °, крепость самогона, получаемого путем перегонки при помощи пара, составляет 40–50 °, а при повторной перегонке — 60–80 °. Во-вторых, примерно четвертая часть всего самогона производилась с применением примесей. Они использовались для большей «забористости» и, усиливая действие алкоголя, очень часто приводили к отравлению. Наиболее популярными примесями были: хмель, горчица, хрен, бензин, керосин, табак, полынь, перец, куриный помет, известь, купорос, мыльный камень, наркотики, белена, дурман, денатурат. В-третьих, лабораторные исследования 1920-х гг. показали, что самогон давал ощущение повышенной крепости от содержавшихся в нем резких и сильно действующих примесей (сивушных масел, альдегидов, эфиров, кислот и т. д.), которые не удавалось отделить от спирта при кустарном ведении производства. Этих примесей в самогонке было в несколько раз больше, чем даже в сыром заводском спирте, так называемой «сивухе», изъятой из продажи еще при царском правительстве по причине ядовитости. Таким образом, по разрушительному воздействию на организм потребителя самогон в несколько раз превышал водку[89].

[belkafoto.livejournal.com]

Но не единой водкой успокаивали и развлекали себя горожане. Впервой половине 1920-х гг. наблюдался и бурный рост потребления пива, в котором власти иногда усматривали подходящую замену крепкому алкоголю. В Петрограде в 1922 г. оно составило 608 158 ведер, в 1923-м— 3 251 474 ведра, 1924-м— 4 641 589 ведер, 1925-м — 5 720 000 ведер[91].

день Жен-мироносиц

[belkafoto.livejournal.com]

Справедливости ради надо сказать, что в году были по крайней мере два праздника, когда «до положения риз» напивались женщины. И это не 8 Марта — Международный день работницы, а день Жен-мироносиц (второе воскресенье после Пасхи) и Покров (14 октября). Эта традиция шла еще с дореволюционных времен и сохранилась в большей степени на предприятиях текстильной и пищевой промышленности, где было много женщин-работниц. Начинался праздник, как правило, с застолья, а заканчивался уличным шествием пьяных женщин-матерей с плясками и песнями.

[belkafoto.livejournal.com]

«Проститутка от бара» и «Леля с Казанской»

Уже к 1922 г. ситуация резко изменилась. Власть смирилась с существованием нетрудовых элементов. Начальник петроградской милиции в 1922 г. отмечал, что проституция процветает совершенно свободно на всех главных улицах города: проспекте 25-го Октября (Невском), Вознесенском и других. Девушки вовсе не собирались прятаться, а всячески обращали на себя внимание откровенным видом и вызывающим поведением [244]. Появление богатых людей привело к появлению дорогих и не очень женщин рядом с ними. Желаемой целью для амбициозных девушек стали нэпманы и растратчики, с которыми можно было не только провести шикарный вечер в «Европейской» или пригороде, но и растрясти на подарочек. В ходившей среди жителей города того времени песенке «Проститутка от бара» героиня мечтала: «Меня купит растратчик богатый, и на Остров уеду я с ним…».

Раз с началом нэпа власть стала мириться с существованием нетрудовых элементов вообще, то не было причин делать исключение для проститутки. Было бы крайне несправедливо карать ее за занятие развратом, а мужчину, который ее покупает, оставлять безнаказанным. О себе проститутка могла рассуждать как о представительнице «свободной профессии», то есть используя тот термин, который раньше употреблялся для писателей, адвокатов или артистов. Во всяком случае, именно так на вопрос о роде занятий ответила судье свидетельница на одном суде — «Леля с Казанской улицы», молоденькая девушка в синем костюме. Присутствовавший при этом К.И. Чуковский в своем дневнике констатировал, что если такая Леля оказывается его сотоваркой, то «свободная профессия — в современном русском быту — это нечто не слишком почтенное»[245].

[belkafoto.livejournal.com]

Стоит отметить, что и сами стражи порядка являлись постоянными клиентами проституток. Так, в отчете комиссии по делам несовершеннолетних за 1923 г. отмечалось, что малолетние проститутки пользуются покровительством милиционеров, умеют ладить с ними и «ублажать»[249]. Проститутки были постоянными гостьями школы командного состава уголовного розыска и милиции, а во время облав различных притонов наряду с бандитами попадались и те, кто должен с ними бороться. Вероятно, отчасти поэтому борьба с такими «клоаками» проходила не особенно успешно. Более того, коллеги по противозаконному бизнесу оперативно предупреждали друг друга о проверках, и даже в случаях разоблачения кабинеты быстро открывались снова. В ответ на одно из заявлений вендиспансера с просьбой принять меры, в Угрозыске ответили, что, по их мнению, если привлечь всех притонодержателей к ответу, то в «Ленинграде судей не хватит»[250].

[belkafoto.livejournal.com]

В проститутки могли идти и студентки ленинградских вузов. Жизнь студента, особенно приехавшего из провинции, в 1920-е гг. была незавидной. На несколько лет он обрекал себя на бедность, недоедание, кошмарные жилищные условия в сочетании с высокой учебной и общественной нагрузкой. Стипендии выплачивались далеко не всем, и прожить на них было очень сложно. В июне 1926 г. в Политехническом институте произошел возмутительный случай — студентка IV курса кораблестроительного факультета приема 1921 г. Екатерина Федоровна Афанасьева плеснула водой из кружки в лицо декану факультета В.Л. Поздюнину. Причиной стало решение декана о ее переводе во вторую очередь для прохождения плавательной практики, что она трактовала как издевательство и ущемление ее прав как женщины. Правление института решило ее исключить, но за девушку вступилось Исполнительное бюро профсекций. 9 июля оно направило уполномоченному Наркомпроса в Ленинграде Б.П. Позерну письмо с просьбой отменить постановление правления. Показательно, что среди прочих аргументов был следующий: «Студентка Афанасьева является женщиной (процент женщин на Кораблестроительном ф-те — 1), по отношению к которым необходим более осторожный и вдумчивый подход. В вузовских условиях были факты, когда по экономическим условиям студентки доходили до проституции»[258].

[belkafoto.livejournal.com]

О масштабах распространения «разврата» судить трудно, но их описания встречаются не только в художественной литературе. Один комсомолец так описывал подпольные «вечорки» с «коллективным баловством»: «…Попасть на вечорку постороннему парню почти невозможно. Ребята довольно откровенно рассказывают, как там время проводят, но чужого, не из своей компании, не пускают. По-моему, из опасения, чтобы их не оскандалили. Устраивают такую вечорку на частной квартире, обязательно в двух комнатах: в одной вся публика играет, угощается, танцует. А в другой — пусто и темно.

В разгар игры хозяин вечорки, а либо заводило-весельчак отзывает одного парня и уводит в другую комнату. Там парень говорит, какую девушку ему желательно, и заводило приводит ее. Она отказаться не в праве — такой уж „устав“ вечорки. Заводило уходит и запирает дверь на ключ.

В компании все продолжается, как ни в чем не бывало, никто не обращает внимания. Через 10 минут тот же коновод отпирает дверь и пара выходит, присоединяется к компании, а в комнату отправляется другая на смену. И так все переменяются. Больше одного раза в комнату никто не попадает из парней, а про девчат — не знаю. Думается мне, что должно случаться, потому что вряд ли всегда бывает поровну, если обыкновенно участвует человек 10–15. На иных вечорках немного более равноправный устав: там во время танцев, когда все разобрались по парам, хозяин подходит и какого-нибудь парня хлестнет ремнем. Тогда эта пара и отправляется на „особое совещание“. В общем, довольно похоже на некоторые деревенское „домовники“, когда парни девкам „пробу делают“»[275].

Как видно, девушки, попадавшие в такое общество, не по своей вине теряли репутацию «приличных». И сами же товарищи после этого смотрели на них косо. В № 10 журнала «Смена» за 1928 г. помещен очерк Бориса Галина «О Шуре с текстильной», рассказывающий о факте такого затравливания девушки-комсомолки. У Шуры, работающей на текстильной фабрике, была своя мечта — организовать коммуну девушек-работниц. Много сил она вложила в осуществление своей мечты и своего добилась: коммуна была создана. Через некоторое время коммуна, лишенная чьей-либо поддержки, распалась. Подруги Шуры стали «весело» жить — устраивали в коммуне попойки, «пьяные вечорки». Про коммуну пошла плохая слава, но Шура не сдавалась. Она поведала об этом комсомольскому коллективу, но над ней лишь посмеялись: „Знаем мы вашу коммуну“…»[276].

[belkafoto.livejournal.com]

«Рассудку вопреки, наперекор стихиям»: гомосексуальная досуговая культура до и после революции

Уголовное преследование мужчин-гомосексуалистов в России началось с 1835 г., согласно принятому своду уголовных законов. Стоит отметить, что осуществлялось оно не слишком ревностно. К концу XIX в. все громче стали звучать голоса медиков, которые относились к гомосексуальности не как к преступлению, а как к болезни. Свою роль играла и распространенность гомоэротики среди элиты русского общества, включая членов царской семьи. При этом наказания за однополые отношения между женщинами не предусматривалось.

Большевики перестали сажать гомосексуалистов в тюрьму, что в настоящее время способствует существованию мнения, будто бы они чуть ли не поддерживали поклонников однополой любви. Якобы именно с этим связана отмена уголовного преследования за мужеложство в уголовном кодексе 1922 г. Такие утверждения достаточно далеки от реальности. Чтобы понять отношение новой власти к различным половым перверсиям, стоит помнить две вещи. Во-первых, большевики стремились отказаться от церковного уклада и царского законодательства. Во-вторых, избрали стратегию социальной инженерии, т. е. построения нового общества на научной основе. Если первое обстоятельство и привело к отмене преследования гомосексуалистов, то второе перевело вопрос в область медицины, так как подобные отношения признавались тогдашней наукой психическим отклонением.

Медицинский аспект дискурса гомосексуальности, как мужской, так и женской, обусловил характер информации о ее распространении и особенностях. В основном, мы имеем дело с текстами, написанными врачами. По мнению основоположника отечественной судебно-медицинской гинекологии В.О. Мержеевского, в Петербурге к концу XIX в. еще не существовало «вполне организованного общества педерастов, подобного парижскому», а жизнь столичного «педерастического полусвета» представляла собой лишь бледную копию западноевропейского[279].

Не стоит забывать, что существовала и мужская проституция. И речь не только об альфонсах, которых содержали богатые немолодые дамы, а и о гомосексуальной проституции. Именно в конце XIX в. в Петербурге стала зарождаться гомосексуальная культура со своими ритуалами, особым языком, жестами и топонимикой. Отношения между мужчинами, вопреки распространенному в те времена мнению, далеко не всегда сводились к схеме «покупатель — продавец».

Одновременно далеко не все мальчики и мужчины, продававшие свое тело другим мужчинам, были гомосексуалистами. Законодательство Российской империи причисляло мужеложство, добровольное или нет, к преступлению, что вынуждало поклонников однополой любви скрываться и искать себе подобных в крупных городах, где было проще найти партнера и избежать разоблачения.

[belkafoto.livejournal.com]

Знаменитый литератор и композитор «серебряного века», первым раскрывший тему однополой любви в повести «Крылья» (1906 г.), М.А. Кузмин (1872–1936) описал свою встречу с деревенским юношей в 1924 г. Кузмин выступал в качестве клиента, а юноша — проститутки: «На Невском поглядел на какого-то милого. Он побежал и тр… [?] опять вернулся. Вступил в разговор, „как прийти на Лиговку?“. Потом обычная [?] история. Из деревни, места, погибать не хочется, откров<енно> [?] и т. д. „Почему заговорил? Вижу, что добрый человек. А почему я на вас смотр<ел>? Не знаю. Понравилось. Да? Так я немножко понравился вам?“ Сейчас же мечты чуть ли не о совместной жизни, о гулянье, ученье, культуре и т. п., о поездке в деревню. Наивно, фальшиво, льстиво, простодушно. Записал адрес, свой дал. Как все деревенские, ханжит. Но я так давно не видел русского мальц<а>, что было приятно. Если профессионал, то тем лучше. Женат ли я, да с кем живу <…> Ходили по Надеждинской, но все слишком светло»[283].

Личность Кузмина оставалась культовой для гомосексуалистов Ленинграда. Своеобразным звездным часом для литератора стало его последнее публичное выступление в городе в 1928 г. Решение включить Кузмина в один из литературных вечеров принадлежало части сотрудников Института истории искусств, которым для этого понадобилось добиваться личного разрешения директора. Все понимали, что на встречу с ним придут люди «своего круга». Чтобы избежать этого, вход сделали только по приглашениям, а объявлений о вечере не развешивалось. Несмотря на это, зал набился битком, причем в основном как раз взрослыми мужчинами-гомосексуалами, для которых встреча с Кузминым стала поводом вспомнить свою прекрасную, полную любовных приключений дореволюционную молодость: «Чаще всего среднего или пожилого возраста, они начали протискиваться к сцене; в руках у многих были букетики цветов. Когда Кузмин кончил читать, они ринулись к сцене и стали бросать туда эти букетики. <…> Для Кузмина выступление оказалось настоящим и приятным триумфом, но для организаторов вечера все едва не окончилось очень печально: с большим трудом удалось убедить директора, что они были не в состоянии справиться с толпой»[284].

[belkafoto.livejournal.com]

В 2016 г. опубликована статья исследовательницы И. Ролдугиной, в которой она изучила письма советских гомосексуалов второй половины 1920-х гг.[290]. И в этом ей опять помог В.М. Бехтерев, которому эти письма со своеобразными исповедями адресовались, они позволяют дополнить описание их жизни в городе.

Одно из писем, написанное около 1925 г., было от человека, родившегося в 1885 г. в простой крестьянской семье в далекой Сибири. Его имя, Ника Семенович Поляков, мы знаем потому, что его арестовали в 1933 г., когда мужеложство вновь стало караться законом. Тогда же арестовали и его партнера— Степана Антоновича Минина. С 1910 по 1914 г. Поляков жил в Москве, «работал на пишущей машинке». Затем уехал в Германию с целью получить работу и выучить язык, но накануне войны арестован и до 1918 г. просидел в тюрьме. После возвращения вступил в ряды Красной армии, участвовал в Гражданской войне. Вот как он описывает это непростое время: «Как на нас отразилась революция в половой жизни. Половая деятельность у нас почти совершенно замерла. В особенности у меня, так как я более умеренного темперамента. Мы по целыми месяцами не вступали в половую связь. Все время я был поглощен работой в штабе, и, придя домой, я старался отдохнуть. Так же отмерло все желание к увеселительным местам. Я не посещал театров и кино. Все мое внимание было поглощено только работой. Такое состояние продолжалось до 1922 г. Это явление удивительно еще и потому, что в штабе было очень много хороших ребят, с которыми я при теперешнем положении мог бы легко вступить в половую связь, тем более что с их стороны на это было много поводов. Ребята все были молодые, женщин при штабе нельзя было держать, а посторонние, порядочные женщины сторонились красных.

Им приходилось удовлетворять себя или же онанизмом, или между собою. Эти случаи были»[291].

[belkafoto.livejournal.com]

Количество морфинистов в Ленинграде, как и наркоманов в целом, резко пошло на спад после введения дешевой водки в 1924–1925 гг. [371]. Для значительного числа потребителей наркотики были лишь заменой алкоголя, вынужденной в условиях действовавшего с 1914 по 1924 г. «сухого закона». Тем не менее, проблема не исчезла. Со временем социальный состав морфинистов стал меняться, став более характерным для деклассированных элементов вроде проституток или бандитов[372].

Поводы к началу употребления наркотика были достаточно разнообразными. Большинству делались инъекции в лазаретах для обезболивания. Бывали случаи, когда инъекции делались средним медицинским персоналом без всякого повода. Также их могли делать при ишиасе, плеврите, печеночной колике или даже зубной боли. По утверждению врача, «была и такая категория больных, у которых отсутствовали какие-либо мотивы, кроме любопытства и стремления испытать новые ощущения, или у которых поводом является тоска, душевный разлад, служебные или семейные конфликты». У одной из морфинисток, жены врача, повод колоть морфий оказался весьма своеобразным — она прибегла к морфию с целью подавить в себе половое влечение, которое не могло быть удовлетворено вследствие импотенции мужа. По ее словам, на это ее надоумила одна знакомая, испытавшая способ на себе.

[belkafoto.livejournal.com]

«Когда нюхаешь, женщина не нужна»

В 1910-е гг. в Россию попадает кокаин, в дореволюционный период получивший распространение среди состоятельных людей и богемы. После 1917 г. он стал более демократичным — доступ к белому порошку получили матросы, уличные проститутки и даже беспризорники. Свою роль в этом сыграло закрытие частных аптек, из-за чего на рынок было выброшено большое количество наркотических веществ, а также возможность его контрабанды из Германии. Исследователь В.И. Мусаев приводит записку одного петроградского медицинского работника, поданную в феврале 1918 г. в Комиссариат внутренних дел. В ней он констатировал, что кокаин получил необычайное распространение: «Появились целые шайки спекулянтов, распространяющих его, и сейчас редкая проститутка не отравляет себя кокаином. Кокаинизм, по-видимому, распространился в последнее время и среди других слоев городского пролетариата»[375]. Из кафе и меблированных комнат кокаин проник на улицы, чайные и ночлежки.

В непростых условиях Гражданской войны конфискованный кокаин могли употреблять работники комендатур, солдаты и матросы. Он являлся мощным тонизирующим средством. Показательна реакция героя Гражданской войны, хозяйственного директора махорочного треста из повести «Гадюка» А.Н. Толстого на статью в стенгазете: «На карикатуре его изобразили со стаканом чая между двумя трещащими телефонами. Острота заключалась в том, что он в служебные часы любит попивать чай в ущерб деятельности…

— Больно укусить побоялись, а тявкнули — по-лакейски… Ну что же, что чай… В девятнадцатом году я спирт пил с кокаином, чтобы не спать…»[376].

[belkafoto.livejournal.com]

По ряду причин кокаин был особенно востребован среди беспризорников и проституток. Первые ценили его за свойство создавать иллюзию сытости, что незаменимо в условиях голода. У его потребителя на время вырабатывалась «нечувствительность к холоду, голоду и другим житейским невзгодам»[380]. Большинство беспризорников воровали, за что их часто ловили и били. Кокаин помогал не чувствовать боль от ударов.

Детей-кокаинистов можно было наблюдать в ночлежных домах. Вот один из них: «Мальчик лет 13–14, легко возбудимый, легко свирепеет, бросает в собеседника чем попало, часто дерется доской, которая служит изголовьем кровати в ночлежке. Очень болезнен с виду, кокаинист, отчаянный картежник»[381]. Другая история — про домашнего мальчика, который умудрился сбежать из дома и сошелся с беспризорниками, которые угощали его кокаином: «Через неделю едва не потерявшей от горя рассудок мамаше позвонили из отделения милиции и предложили забрать заблудившееся чадо. Каково же было ее удивление, когда она вместо любимого бутуза в вязаных чулочках увидела странное существо в лохмотьях, с лихорадочным блеском в глазах и нездоровым румянцем на впалых щеках. Ее Мишутка похудел за неделю настолько, что родная мать с трудом узнала потеряшку. Оказалось, „ребята из подвала“ угощали его белым порошком, от которого „не хотелось ни есть, ни спать, а хотелось только веселиться“. Кокаина в нэпманской России хватало всем, и частенько торговали им несовершеннолетние обитатели трущоб»[382].

в 1920-е гг. термин «гопник»

[belkafoto.livejournal.com]

Уже в 1920-е гг. термин «гопник» активно использовался ленинградцами по отношению к полукриминальным маргинальным личностям. Например, так называли жителей исправительно-трудовых домов, где содержались заключенные, для которых не предусматривался режим строгой изоляции. Это было результатом внедрения прогрессивной системы отбывания наказания, и при хорошем поведении они могли переводиться на полусвободный режим [416].

Ленинградские газеты, милицейские сводки, городской фольклор были наполнены информацией о хулиганах и их выходках. Главное периодическое издание города, «Ленинградская правда», могло печатать такие крупные заголовки: «„Развеселая“ шпана снова хозяйничает на улицах. Опять сезонная „весенняя“ вспышка хулиганства. Драки и безобразия опять стали ежевечерним обычаем в наших районах»[417]. А вот отрывок из опубликованной в ней же статьи «С финкой под полою»:

[belkafoto.livejournal.com]

Не обходилось и без упоминания одного из любимых развлечений всех времен — росписи стен в туалетах[469]. Например, рабкор с ленинградского радиоаппаратного завода имени Казицкого сообщал: «Не говоря о рисунках просто неприличных, нецензурных, оскорбляющих человеческое достоинство наших матерей фраз, мы увидим вещи явно антисемитского и контрреволюционного характера. Примеры: „Всех жмут, кроме евреев“ и как вывод отсюда — „Бей ж… спасай Россию“ или:

„Россия жалкая страна
Нет хуже в целом мире,
Свобода слова лишь дана
Писателям в с…“» [470].