отслужило лишь около 25 000 женщин

[arbeka]

/Дамы на службе мира и прогресса/

Kinder, Küche, Kirche ( киндер, кюхе, кирхе; с нем. — «дети, кухня, церковь»), или 3 K
....................
"Мобилизация, а с ней и военные игры в школах, поскольку касалась большинства немцев, была строго мужским делом. Женщинам и девушкам была предписана куда более значительная роль – им предстояло заботиться о семье, о доме и о раненых.

Придерживаясь этой знакомой линии, одна еврейская журналистка призвала женщин «энергично вмешиваться всюду, где нужна помощь». В идеале, как объясняла она, им следует заняться медициной, чтобы «заботиться о раненых и больных»25. Кете Франкенталь, лишь недавно закончившая обучение медицине, последовала призыву и отправилась добровольцем на фронт. Власти подтвердили, что, хотя им и правда нужны врачи, на самом деле они имели в виду врачей-мужчин. Как оказалось, военные врачи тоже получали офицерский ранг. И было бы «опасно для армейской дисциплины», как сказали Франкенталь, если бы мужчинам пришлось отчитываться перед ней. Поскольку немецкая армия поставила гендерную иерархию выше медицинских нужд, Франкенталь предложила свои услуги австрийцам, которые немедленно взяли ее военным врачом26.

Когда немецкое общество поощряло женщин, чтобы те занимали медицинские посты, речь шла о вспомогательных должностях, в лучшем случае о профессии медсестры. Но даже здесь образ женщины-медсестры, бесстрашно выхаживающей раненых на фронте, оказался скорее идеальным. В реальности очень немногим женщинам хватило времени или финансов, чтобы пройти подготовку медсестер; к концу войны в этом качестве отслужило лишь около 25 000 женщин27. Первоначально большинство евреек, в конце концов принятых на медицинскую службу, уже были профессиональными медсестрами, а не добровольцами. Так было в еврейском госпитале Штутгарта. В начале конфликта штат из девяти медсестер под руководством д-ра Густава Фельдманна предоставил себя в распоряжение для военных задач. Их немедленно направили в военный госпиталь в Брайзахе, расположенный на одной из главных переправ через Рейн, через которые войска направлялись к месту сражений в Лотарингии28.

Прекрасно зная об этом непреодолимом препятствии, основные женские объединения Германии стремились найти альтернативные пути, чтобы мобилизовать свой женский состав для войны. Иудейский союз женщин (Jüdischer Frauenbund, JFB), который с момента образования в 1904 году возглавляла великолепная Берта Паппенгейм, объединился с христианскими и социал-демократическими собратьями, чтобы создать комитет действий в военное время – Национальную женскую службу (Nationaler Frauendienst) 29. Под ее эгидой JFB и другие местные еврейские объединения усердно работали, чтобы подготовить своих участников. Так, через несколько недель после начала войны группа еврейских женщин в Берлине устроила суповые кухни для беднейших семей, банк одежды и большой швейный центр. Помогать с пошивом одежды хотело так много женщин, что группе не хватило швейных машин, и пришлось ограничить прием только женщинами, которые могли работать из дома30.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Существуют менее распространённые варианты изречения вроде «Kinder, Küche, Kaiser». В некоторых из них выражение принимает вид «4 К»: «Kinder, Küche, Kirche, Kleider»[1].

«Закон о поощрении брака»

[belkafoto.livejournal.com]

После прихода к власти Гитлера в 1933 году он принял «Закон о поощрении брака», по которому каждая пара новобрачных получала заём в размере 1000 марок (примерно в 9 раз больше среднемесячной зарплаты). После рождения каждого ребёнка вплоть до четвёртого с займа списывались 250 марок.

В сентябре 1934 года, выступая перед Женской национал-социалистической организацией, Гитлер заявил, что «мир немецкой женщины — это её муж, её семья, её дети и её дом». Был учреждён специальный знак отличия — Почётный крест немецкой матери — который получали немки, родившие четырёх и более детей. Последнюю часть лозунга — церковь — из-за антирелигиозных кампаний во времена нацистов старались опускать.

В то же время медицина, юриспруденция и служба в правительственных структурах были разрешены только мужчинам[2]. Только к концу войны из-за тяжёлых потерь в вооружённых силах и острой нехватки оружия и амуниции пришлось вернуть женщин на фабрики.

миллион лишились жизни

[belkafoto.livejournal.com]

Солдаты на фронте сталкивались с гораздо более серьезными проблемами, чем члены Генерального штаба. К концу 1914 года из семи миллионов солдат, участвовавших с обеих сторон в возникающих столкновениях, миллион лишились жизни64. Но даже для войск на передовой видимые военные успехи Германии помогали скрывать некоторые самые грубые реалии войны. Многие солдаты испытывали смесь гордости и подлинного облегчения оттого, что немецкая армия, частью которой они являлись, совершила так много за такое короткое время. «Мы слышим, что немецкая кавалерия всего в нескольких километрах от Парижа», – воодушевленно говорил один еврейский солдат65. По мере того как слухи об успехах немецкой армии распространялись по войскам, люди начинали мечтать о быстром завершении военных действий. «Сияя от радости, мы только что услышали чудесные новости о наших победах на востоке и западе», – сообщал Рихард Фридман. С изрядным оптимизмом он заключил, что «рассвет мира уже начинает брезжить»66. В начале осени 1914 года любые разговоры о победе явно были преждевременными. Но продвижения войск и некрупные победы первого месяца дали еврейским солдатам, таким как Фридман, множество поводов для радости. По крайней мере, на данный момент будущее выглядело светлым.

[belkafoto.livejournal.com]

Чувствуя победу

Не считая вторжения России в Восточную Пруссию, все сражения в этой войне происходили за пределами Германии. И потому немецкой общественности не пришлось напрямую видеть, как солдата поражает пуля или отбрасывает разорвавшийся снаряд. Те, кто остался дома, меньше знали и о перипетиях войны, об ожесточенном сопротивлении французов и бельгийцев или о бесконечных войсках, которые могли бросить в бой русские. Вдали от ужасов сражений тылу было даже проще, чем войскам на фронте, позитивно воспринимать развитие событий. В начале сентября, до поражения в битве на Марне, немецкое воодушевление войной достигло нового пика, немцы всех социальных слоев и всех религий впитывали эйфорию первых успехов армии.

Может быть, общественность и была далека от всех ужасов войны, но не находилась в полном неведении о происходящем. Газеты сообщали кое-какую информацию, хотя всегда с большим количеством патриотического глянца. Гораздо полезнее для передачи новостей с передовой были солдатские письма, активно циркулировавшие между группами друзей и родственников. В Вюрцбурге члены одного немецко-еврейского студенческого братства даже собирались каждое утро за кофе, чтобы читать «долгожданные» письма67. И хотя большая часть этой корреспонденции была в высшей степени банальна, из нее все же можно было получить представление о повседневной жизни еврейских солдат на фронте. Гарри Маркус, например, живо описывал вечера за выпивкой с товарищами. Едва начинало литься спиртное, разговор не всегда «годился для дамских ушей», шутил он68. Маркус, похоже, наслаждался новизной этого воистину сурового мужского единства, так не похожего на его буржуазную жизнь дома.

[belkafoto.livejournal.com]

Но вера в то, что Германия на пути к быстрой победе, не давала людям слишком долго фокусироваться на удлиняющихся списках потерь. По всей стране с ликованием встречали новости о героических подвигах армии на востоке и западе. Узнав об успехах Германии в Лотарингии, даже Теодор Вольф, издатель «Berliner Tageblatt» и еврей по происхождению, отошел от прежнего скепсиса и позволил поднять флаги над редакцией газеты71. Оживленное настроение царило и в редакции «Frankfurter Zeitung». Приехав туда в конце августа, датский политик Ханс Петер Ханссен наткнулся на Адольфа Варшауэра и Августа Штайна, двух немецко-еврейских писателей, излучавших уверенность в себе. «Все они думали, что война скоро кончится», – скептически сообщил он72.

также выразили восторг

[belkafoto.livejournal.com]

На уровне общин основные немецко-еврейские организации также помогали подпитывать воодушевление общественности по поводу конфликта. Проповеди в синагогах часто говорили не о скорбях войны, а о ее стихийной силе. Они сосредотачивались не на разрушении Бельгии, а на солдатах, пронесших «немецкий флаг от победы к победе»73. Многие газеты еврейских общин также выразили восторг от ранних успехов армии. «Kartell-Convent», главная организация многочисленных еврейских студенческих братств Германии, выпустила специальный военный номер своей газеты. Другие публикации потчевали читателей героическими повестями о евреях в прошедших конфликтах, таких как Франко-прусская война, и почти все еврейские газеты начали печатать патриотические письма от еврейских солдат, сражающихся на фронте74.

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, общее воодушевление немецких евреев по поводу конфликта было не уникальным, католические и протестантские церкви также энергично поддерживали войну, видя в ней перспективу духовного обновления75. Но уровень эмоционального вклада евреев в конфликт все же отличался. Это была не обычная война, это было сражение за более надежное еврейское будущее. И сионисты, и либералы начали сравнивать текущие боевые действия Центральных держав с древними битвами Маккавеев. Точно так же, как силы Маккавеев разбили древних греков и восстановили права евреев в библейском Иерусалиме, немецкие евреи теперь сражались, чтобы освободить «Россию и мир от беспрецедентной тирании», – заявляла сионистская «Jüdische Rundschau»76. Короче говоря, евреи вступили в новую «священную войну», против не греческого, но русского угнетения77. И если у кого-то из немецких евреев и зрели сомнения по поводу того оборота, который принимала война, – знание, что они участвуют в религиозной войне, подобной героическим сражениям прошлой еврейской истории, должно было успокоить их страхи.

[belkafoto.livejournal.com]

Подобная убежденность в правильности вооруженной борьбы Германии также помогала определить, как евреи воспринимали врага. Похоже, было недостаточно просто нанести поражение силам противника на поле боя – люди хотели, чтобы французы, британцы и русские были полностью повержены. Литографии Макса Либерманна для газеты «Kriegszeit» в начале войны воплощали эту весьма мстительную позицию. Один особенно впечатляющий рисунок изображает офицера кавалерии, во весь опор несущегося в битву. Размахивая саблей высоко над головой, этот офицер явно не собирается брать пленных – напротив, он готов уничтожить любое сопротивление, с которым встретится. Строчка внизу страницы – «Теперь мы зададим им жару» – взята из одной из речей кайзера. Посыл был ясен: к противникам Германии не может быть сочувствия, они должны быть уничтожены превосходством немецкой военной мощи.

Деятельность еврейских писателей и художников, таких как Макс Либерманн, во многом помогла сделать красочной атмосферу первых недель войны. Их литературные подношения в газетах, памфлетах и даже на уличных плакатах подпитывали этот предельный шовинизм. Один из самых известных примеров военной культуры происходит от Эрнста Лиссауэра, еврейского поэта средней руки и пламенного гражданина Пруссии. Лиссауэр был полноват, круглолиц и уже утратил цвет юности. И все же, как убежденный патриот Германии, он рвался сражаться. Когда его не взяли в армию – что было в некотором смысле неизбежно – по состоянию здоровья, Лиссауэр, как многие другие писатели и художники, решил взамен служить своей стране в культурной сфере. Как говорил сам Лиссауэр, это была «военная служба интеллектуального рода»78.

Как только началась война, Лиссауэр взялся за перо, из-под которого непрерывно выходили довольно посредственные стихи.

орденом Красного орла

[belkafoto.livejournal.com]

Но все же, поскольку страну наводняли патриотические припевки самого разного качества, писателям, чтобы выделиться, нужно было создать нечто особенное. Лиссауэру удалось взлететь на пик славы в сентябре 1914 года, когда он опубликовал «Гимн ненависти к Англии» («Haßgesang gegen England»). Публику поразил в первую очередь не стиль стихотворения, а скорее его базовое послание. «Отбросив в сторону» Россию и Францию как страны, не стоящие ни любви, ни ненависти, автор выдержал финал в духе злобной атаки на Британию:
Одна у нас ненависть, одна, одна,
Она нам на веки веков дана,
Мы выпьем ее до дна, до дна,
Один у нас единственный враг
– Англия![1]

«Гимн ненависти», напечатанный на фоне возбужденных настроений осени 1914 года, взял Германию штурмом. Стефан Цвейг метко описал его как взрыв «бомбы на складе боеприпасов». Газеты публиковали полный текст стихотворения, солдаты распевали его на фронте, а школьники учили слова наизусть80. Кайзер даже наградил Лиссауэра орденом Красного орла в знак признания великого патриотического достижения81.

Ernst Lissauer

[belkafoto.livejournal.com]

Эрнст Лиссауэр (нем. Ernst Lissauer; 10 декабря 1882[1][2], Берлин[1] — 10 декабря 1937[1][2][…], Вена[1]) — немецкий писатель, поэт и автор песен еврейского происхождения. Большую известность приобрёл после сочинения в 1914 году песни Гимн ненависти к Англии, сплотившей немецкий народ в начальный период Первой мировой войны.

В годы Первой мировой войны за своё творчество он был удостоен ордена Красного орла четвёртой степени с короной[5] и был назначен генералом Хансом фон Сектом на пост пропагандиста[6]. В 1924 году Лиссауэр переехал в Вену, где и скончался от пневмонии спустя 13 лет в свой 55-й день рождения[7][8].

Lissauer was "a round little man, a jolly face above a double double-chin, bubbling over with self-importance and exuberance," according to his friend Stefan Zweig.[3]

Lissauer attempted to balance two traditions, one Jewish and the other German, at a time when history was forcing them apart. The Third Reich's advent forced him to flee his native land for Austria. In 1936, then living in Vienna, he wrote: "To the Germans I am a Jew masked as a German; to the Jew a German faithless to Israel.

[belkafoto.livejournal.com]

После первых побед немецкой армии над французами, бельгийцами и русскими нацию захлестнула неконтролируемая волна эйфории. Художники, прозаики и поэты подчеркивали превосходство Германии и в то же время всячески принижали ее врагов, зачастую самым жестоким образом. И в этом смысле Лиссауэр со своим «Гимном ненависти» был одним из главных виновников. Известный антисемит Хьюстон Стюарт Чемберлен в своих публицистических работах предполагал, что яростная ненависть к противнику – скорее еврейская, чем немецкая черта83. Это было очевидной бессмыслицей – немцы всех вероисповеданий наперебой очерняли врага. Например, зоолог Эрнст Геккель исступленно набросился на Британию в эссе «Кровавая вина Англии в войне». Так что ни стихотворение Лиссауэра, ни наброски Либерманна не были специфически еврейской формой военной культуры. Напротив, они демонстрировали именно то, что евреи, точно так же как и остальные немцы, осенью 1914 года способствовали созданию атмосферы ультрапатриотизма. На этом фоне война превратилась в ожесточенное столкновение между всеми причастными.

[belkafoto.livejournal.com]

Цели войны

Среди подъема и возбуждения первых недель войны вопрос, за что, собственно, сражается Германия, так и не получил надлежащего ответа. Бетман-Гольвег и кайзер искусно выставили конфликт как оборонительную войну. Когда нация якобы подвергалась атаке со всех сторон, немцам всех политических убеждений оказалось легко принять логику конфликта. В конце концов, если народ не возьмется за ружья, в страну с востока хлынут русские, а с запада – французы и британцы. Но если Первая мировая война ведется, чтобы защитить границы Германии, где должно быть ее завершение? Нужно ли полностью разгромить Францию, Британию и Россию или врага достаточно просто усмирить? По этим вопросам у немецких евреев точно так же не было согласия, как и у большинства населения.

«SPD», по крайней мере, на публике, подняла знамя умеренного мира. Когда партия согласилась поддержать оборонительную военную кампанию, она сделала это на том основании, что это будет ограниченный конфликт, избегающий любых неуместных «актов агрессии или завоеваний». Гуго Гаазе, немецкий еврей, сопредседатель партии, с определенностью высказал этот аргумент в своей речи в Рейхстаге, склонившей «SPD» к войне. Как только враги Германии будут отброшены, подчеркивал Гаазе, война должна «завершиться мирным договором, делающим возможной дружбу с нашими соседями»84. Множество других немецких евреев сочувствовало этим весьма мирным целям. Теодор Вольф избегал формулирования явного плана, но его статьи и заметки ясно давали понять, что он резко настроен против аннексий в любой форме85. Ойген Фукс, выдающийся представитель CV, придерживался схожей позиции. «Мы не сражались за власть над миром, – подчеркивал он. – Мы лишь хотели скромного места под солнцем»86.

[belkafoto.livejournal.com]

И все же финальная просьба Фукса также показала одну из трудностей, с которыми столкнулись защитники умеренного мира. Чем дальше продвигалась немецкая армия, тем большего население ожидало от будущего. В умах у многих человеческие и финансовые жертвы, которые Германия уже принесла, заслуживали хоть какой-то награды. Казалось немыслимым, чтобы немецкая армия просто промаршировала обратно по домам, вернув Европу к первоначальному состоянию. Наградой могло быть лишь «место под солнцем», как выразился Фукс, или нечто гораздо большее. Некоторые члены «SPD» в конце концов дошли даже до одобрения захвата территорий. Макс Коген-Ройс и Эдуард Давид, два еврейских политика правого крыла партии, заявляли, что территориальных аннексий быть не должно. И тут же, не переводя дыхания, требовали, чтобы бельгийский и французский регионы Конго стали базой для новой германской колониальной империи, распространяющейся по экваториальной Африке87.

Коген-Ройс и Давид со своей поддержкой экспансионистских военных целей занимали более умеренную позицию среди многообразия сторонников аннексий. Куда амбициознее по размаху была идея «Mitteleuropa», «Центральной Европы», которая чаще всего ассоциируется с политиком Фридрихом Науманном, но на самом деле впервые на политическую арену ее выдвинул Вальтер Ратенау, немецко-еврейский промышленник. Ратенау возглавлял совет директоров электрического конгломерата AEG, который основал его отец в 1887 году, но также находил время интересоваться литературой, философией и политикой. Он написал два меморандума для Бетман-Гольвега, описывающие его идеи для новой «Центральной Европы». С точки зрения Ратенау, европейский таможенный союз, возглавляемый Германией, был предпочтительнее прямых аннексий. В таком случае немецкая промышленность будет процветать и наверняка окажется способна соперничать с Британской империей, причем без необходимости непосредственно контролировать больше европейских территорий88. План «Центральной Европы» получил негласную поддержку ведущих фигур немецкой банковской сферы, судоходства и легкой промышленности89.

[belkafoto.livejournal.com]

Каким бы далеко идущим ни был план «Центральной Европы», он не смог разжечь искру единодушия среди более консервативных мыслителей Германии. Представители тяжелой промышленности и политики правых взглядов призывали к более масштабным целям войны, еще лучше подходящим для той позиции военной силы, которую сейчас занимала Германия. Помимо чисто экономического доминирования, они жаждали и масштабных территориальных аннексий. Генрих Класс, председатель радикального Пангерманского союза (Alldeutscher Verband), в своих публичных требованиях пошел дальше всех. Две северных трети Африки должны стать немецкими колониями, Франция и Бельгия – быть полностью уничтожены, а все аннексированные территории – этнически переконфигурированы, с заменой существующего населения немцами. Правительство, пытавшееся контролировать дебаты о целях войны, ответило на усилия Класса запретом печататься90.

оккупации маленького невинного государства

[belkafoto.livejournal.com]

У немецкой армии были военные резоны маршировать через Бельгию. Существовали у нее также убедительные аргументы в пользу экономической эксплуатации бельгийской промышленности. Однако британцы, вступившие в войну ради защиты нейтралитета Бельгии, справедливо воспринимали события совсем иначе. Британская пропаганда акцентировала внимание на жертвах среди гражданского населения, разрушении Левена и грубой оккупации маленького невинного государства. Слова «маленькая храбрая Бельгия» были у всех на устах. Для британских пропагандистов в бельгийском вопросе прежде всего было важно столкновение культурных ценностей, европейского гуманизма и немецкого варварства. Британские евреи радостно присоединились к этим нападкам. По мнению образованного сиониста Израэла Зангвилла, не только весь конфликт «спровоцировала Германия», но и все поведение Германии в военное время было «варварским»97. Основываясь на этих темах, верховный раввин Британии Йосеф Герц дал определение культурной нации как «отстаивающей вечные ценности жизни – совесть, честь, свободу». «На основании такой проверки, – заключил он, – два крошечных народа, Иудея в древние времена и Бельгия сегодня, а вовсе не их могучие и безжалостные угнетатели, могут быть причислены к главным защитникам культуры, хранителям священного наследия человечества»98.

бельгийские женщины забавлялись

[belkafoto.livejournal.com]

Критические высказывания Зангвилла и Герца особенно возмутили еврейские общины Германии. Они не видели причин провозглашать немцев преступниками на фоне недавнего варварства России и сообщений об использовании саботажников в Бельгии99. Если, как жаловался Мартин Бубер, бельгийские женщины забавлялись тем, что «выкалывали глаза раненым немецким солдатам», то явно бельгийцы, а не немцы, в ответе за нечеловеческую дикость100. Немецкие евреи, как и Бубер, оказались на редкость воинственны, защищая действия Германии, и явно не слишком впечатлились протестами верховного раввина Германии или жалобами других британских или французских евреев. Арнольд Цвейг создал одно из самых сенсационных опровержений британской пропаганды в своем рассказе «Зверь» («Die Bestie»). В этом вымышленном рапорте бельгийский фермер перерезает глотки трем ни в чем не повинным немецким солдатам, а затем рубит их останки и бросает в корыто свиньям. В таком свете арест и казнь фермера на следующий день более чем оправданны101.

Про Баб

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь европейские интеллектуалы взяли друг друга на прицел в злобной и все более желчной войне слов. Юлиус Баб, немецко-еврейский драматург, театральный критик и берлинский светский лев, ссылался на многие из этих пикировок в антологии популярной поэзии, посвященной войне. Но больше всего он испортил отношения с современниками за пределами Германии собственными стихами. В стихотворении «Германия» («Deutschland»), написанном в первый месяц войны, Баб изобразил себя воедино с оборонительной борьбой Германии: «Я стою и гибну вместе с Германией, которая и есть я». Во всплеске шовинизма первых месяцев войны прежние дружеские связи ценились крайне мало, и сам Баб тому пример. Осенью 1914 года он начал жесткую атаку на выдающегося поэта Бельгии – Эмиля Верхарна, которого Баб ранее ценил. Строки Баба в «Бельгийце» («Die Belgier») и «К Верхарну» («An Verhaeren») изображали Верхарна как одурманенного бельгийского националиста, наивно распространявшего миф о немецких зверствах. Это был «коварный яд, отравивший целый народ», сокрушался Баб102.

[belkafoto.livejournal.com]

III. Всеобщая война

Германия вступала в 1915 год, но признаков обычного новогоднего веселья было мало. Теодор Вольф провел мрачный вечер с директором-евреем Максом Рейнхардтом, уроженцем Австрии, который в то время возглавлял берлинский Немецкий театр. Разговор вскоре перешел на отсутствующих друзей, в том числе – на одного из коллег Рейнхардта, Карла фон Герсдорфа, который праздновал с ними прошлый Новый год. «Сейчас он лежит, укрытый землей, во Франции, а с ним еще столько других». Так что неудивительно, что Вольф коротко записал в своем дневнике: «В общем, абсолютно никакой новогодней атмосферы»1. Улицы Берлина были так же мрачны. Если не считать посетителей собора и других церквей, было безлюдно, даже в ресторанах на Фридрихштрассе – лишь несколько клиентов2. Чувствовался резкий контраст с толпами в начале августа. Если бы военные кампании пошли по плану, в конце 1914 года народ Германии должен был бы поднимать бокалы в честь победы. А вместо этого немцы готовились к еще одному году сражений.

У евреев и остальных немцев были все основания для мрачного настроения. Несмотря на оптимистичную подачу событий в прессе, становилось все очевиднее, что тактика армии пошла не вполне по плану. Крупная неудача случилась осенью, когда французы отбросили немцев к Марне. После этого драматического поворота событий новый фаворит кайзера Эрих фон Фалькенхайн сменил Хельмута фон Мольтке на посту главы генерального штаба. Но, что еще важнее, битва на Марне привела к окопной войне на западе. На Восточном фронте еще продолжалось кое-какое движение, хотя общая картина являла нарастающее кровопролитие с очень малыми успехами. И потому к концу года стало ясно, что Германия сейчас вовлечена в войну на два фронта – тот самый сценарий, во избежание которого был разработан «план Шлиффена»3.

Чтобы рассеять сгущающиеся сумерки, нужны были существенные изменения в восприятии войны в стране. Те, кто дома, должны были еще больше принести в жертву, чтобы поддержать тех, кто на фронте. Многие немецкие евреи не только приняли эти требования, но и оказались в авангарде перемен, помогая еще сильнее подтолкнуть страну к всеобщей войне. Отличительными чертами такого ведения войны были формирование военной экономики, более тесное взаимодействие между тылом и фронтом, использование новых военных технологий и, наконец, перемены в структуре армии. Совместно эти крупные изменения обеспечивали растущее подчинение тыла нуждам различных фронтов4. Неуклонно распространяющаяся милитаризация немецкого общества шла вразрез с проповедуемыми идеалами якобы либерализующегося государства. Но очень мало кто из немцев, будь то иудеи, католики или протестанты, сделал хоть что-то, чтобы помешать вторжению конфликта в ритм повседневной жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Голод

Первые признаки милитаризации в тылу проявились в желудках населения. Неспособность немецкого флота на что-то большее, нежели сидение в порту, крайне затруднила импорт жизненно важной провизии. Следует признать, что действительно имели место отдельные столкновения на море, и в основном они подтвердили слабость Германии. Так, в сражении в Гельголандской бухте в конце августа британцы потопили три немецких легких крейсера – «Кельн», «Майнц» и «Ариадне». Зять Эмиля Зульцбаха, чья семья руководила влиятельным немецко-еврейским банком «Gebrüder Sulzbach», пошел ко дну вместе с «Ариадне», став одной из первых потерь Германии на море5. Такие односторонние битвы побудили немцев оставить Флот открытого моря в порту, не отваживаясь на новые опасные встречи. Однако такой шаг дал британцам огромное стратегическое преимущество. Он означал, что военные стратеги Британии могли теперь воплотить довоенный план по блокаде немецкого судоходства. Действительно, британские суда перехватывали любые грузы, направлявшиеся в сторону Центральных держав, включая продовольствие. Блокада разворачивалась медленно, но становилась все более эффективной по мере того как Антанта в течение 1915 года ужесточала контроль6.

Фактическое закрытие основных портов Германии нанесло серьезный удар по международной торговле. Суда компании Альберта Баллина HAPAG, когда-то гордо бороздившие земной шар, стояли без движения на родине или в заморских портах. Для компании, у которой вся схема ведения дел опиралась на транспортировку товаров и людей, это было разорением, так что Баллин начал предпринимать действия для получения компенсации от правительства, чтобы покрыть самые крупные финансовые потери7. Однако еще более быстрый и куда более опустошительный результат морской блокады касался доступности продовольствия. До войны Германия импортировала из других стран до 30 процентов основных продуктов питания. Но теперь, когда основные порты были закрыты, такой вариант стал явно непродуктивным. И если немецкий народ не хотел умереть с голоду, Германии предстояло или в кратчайшие сроки закончить войну, или найти альтернативные способы обеспечить поставки продовольствия8.

Как бы то ни было, очень скоро стало ясно, что немецкая армия не способна решить проблему продовольствия. Подготовка тактических схем и организация армий явно взяли верх над более прозаическими вопросами основных потребностей населения. К счастью для стратегов, Баллин, который ранее уже подготовил документ на ту самую тему поставок продовольствия, смотрел на вещи более дальновидно. В начале августа Министерство внутренних дел, внезапно осознав, что ситуация требует неотложных мер, отрядило своего представителя поговорить с Баллином в Гамбурге. Как оказалось, поездка того стоила – на встрече возникла идея создать частную организацию для поставки продовольствия населению.

[belkafoto.livejournal.com]

Имперский магазин» («Reichseinkauf»), как его назвали изначально, начал свою деятельность в Гамбурге под прямым контролем HAPAG. Организация посылала своих должностных лиц в нейтральные страны специально для того, чтобы закупать основные продукты для гражданского населения Германии. К январю организация разрослась до таких масштабов, что понадобилось переехать в более вместительные помещения в Берлине. Теперь она находилась под прямым контролем государства и взяла новое имя: Центральная торговая компания (Zentraleinkaufsgesellschaft). После переезда в Берлин HAPAG продолжала играть важную роль в концерне – она посылала представителей компании за продовольствием по долгосрочным контрактам с заморскими партнерами9. Помимо Баллина, были и другие немецко-еврейские дельцы, которые прилагали все силы, чтобы поставки продовольствия продолжались. Карл Мельхиор, еще один гамбуржец, обеспечил то, что Центральная торговая компания называла «самым успешным примером своей деятельности»10. После того как Мельхиор был ранен и комиссован из армии, этот энергичный, прямолинейный человек с ненасытным интеллектом возглавил делегацию в Румынию в начале 1915 года. Вернулся он с контрактом на поставку Центральным державам 2,25 миллионов тонн зерна, что предотвратило самые серьезные перебои11.

Несмотря на усилия Баллина, Мельхиора и им подобных, еда, а точнее ее нехватка, стала постоянной проблемой для гражданского населения Германии. Всего через несколько месяцев сражений покупатели в берлинских пекарнях обнаружили пустые полки, а в начале 1915 года правительство ввело первые карточки на хлеб в столице12. Тем временем Алиса Саломон, выдающийся социальный реформатор немецко-еврейского происхождения, вычислила, что доступность белка уже упала примерно на 33 %13. Перебои с продовольствием неизбежно повлекли за собой рост цен на базовые продукты, хотя правительство и пыталось установить потолок цен для основных товаров. И все же последствия инфляции и перебоев были крайне неоднородны. Для рабочего класса обед из «Schmalzbrot» (хлеба со смальцем) с картошкой быстро начал считаться чем-то вроде пиршества. Но в то время как одна часть общества рылась в мусоре в поисках объедков, богатейших граждан Германии ситуация совершенно не затронула. Так, Теодор Вольф, регулярно записывавший в дневнике свои гастрономические пристрастия, отметил «очень обширное» меню в «Дресселе», одном из роскошнейших ресторанов Берлина: «икра, омлет с трюфелями, палтус, мороженое»14.

[belkafoto.livejournal.com]

В конечном итоге, ответственность за проблемы Германии с поставками продовольствия лежала на правительстве (полностью состоящем из мужчин) – ведь оно было избрано, чтобы защищать своих граждан и заботиться о них. Но работа по решению этих проблем почти полностью оказалась в руках женского населения страны. Проще говоря, ожидалось, что женщины должны исполнить свой патриотический долг и извлечь все возможное из доступной провизии. Генриетта Фюрт, член «SPD» и выдающаяся активистка феминистического движения, точно выразила это ощущение в своей «Поваренной книге войны»: «Так же, как мужчины в армии защищают благополучие родины, так и мы, женщины, хотим бережливой простотой способствовать победному исходу этой жестокой войны, чувствуя ответственность за все население»15.

Хотя Фюрт выпустила свою книгу скорее для общей, а не еврейской аудитории – пусть даже она сама была немецкой еврейкой и гордилась этим, – ее аргументация встретила благосклонный прием у основных еврейских организаций. В конце концов, ортодоксальные общины давно считали, что женщины лучше всего приспособлены для того, чтобы обеспечить в своей семье соблюдение ритуальных требований в еде. Но и либеральные евреи согласились с важной ролью женщин в домашнем хозяйстве. Например, Сидди Вронски, реформатор общества наподобие Фюрт, объясняла главной еврейской общине Берлина, что обязанность домохозяйки – «подавать на стол питательные и разнообразные блюда вопреки всем ограничениям»16.

Произносить патриотические речи о необходимости чем-то жертвовать было относительно просто за обеденным столом. В реальности убедить людей изменить привычки в питании оказалось гораздо сложнее. Так, попытки правительства экономить мясо ни к чему не привели. В 1915 году был введен ряд дней без мяса, когда нельзя было продавать мясные продукты. Но, как лаконично заметил Теодор Вольф, это привело лишь к тому, что население «взяло в осаду мясников» накануне17. Лилли Манес и Минна Шварц, организовавшие еврейскую суповую кухню в берлинском Шарлоттенбурге, столкнулись с похожей реакцией общественности. Они внедрили у себя часть продовольственной политики правительства, заключавшуюся в том, чтобы есть картофель в мундире, а не очищенным, но эксперимент оказался провальным. Люди попросту отказывались употреблять в пищу неочищенный картофель, а вместо этого просто ели больше хлеба. Одна из работниц кухни взяла дело в свои руки. Она сама очистила картофель для восьми человек, накладывая им порции, «просто чтобы они не отдали еду обратно»18.

Попытки заставить людей съесть картофелину, приготовленную необычным образом, были одной из наименьших проблем, связанных с едой, с которыми приходилось иметь дело еврейским общинам. Раз импортировалось меньше продукции, то и поставки кошерной пищи оказались урезаны. И хотя количество евреев, соблюдавших кашрут, за пределами ортодоксальных общин было невелико, ограниченная доступность кошерных продуктов все же создавала существенные затруднения. Так, многие либеральные иудеи большую часть времени питались некошерной пищей, но возвращались к иудейским законам питания по особым случаям, таким как религиозные празднества, в первую очередь как к средству сохранить этническую идентичность19. Одним из способов обойти перебои с поставками было использование альтернативных ингредиентов. Еврейская община в Берлине снизошла до использования ржаной и картофельной муки в приготовлении мацы на Песах, убедив единоверцев, что такие перемены приемлемы в рамках религиозных требований и «только немного подпортили вкус»20. Также стала популярной замена свежих ингредиентов на консервированные варианты, но опять же скорее из необходимости, чем из соображений вкуса. Например, одна фирма во Франкфурте сделала хорошую прибыль на мясных консервах с сертификатом соответствия религиозным требованиям – эти консервы, как утверждал производитель, могли храниться до десяти лет, если соблюдены условия хранения21.

[belkafoto.livejournal.com]

Военная экономика

Германия оказалась так же плохо подготовлена в области экономического планирования, как и в обеспечении жизненно важных поставок продовольствия. Когда Германия только вступила в войну, ее экономика была совершенно беззащитна перед испытаниями, которые ждали впереди. Три месяца спустя многие предприятия, казалось, все еще не могли переключиться с образа мыслей мирного времени. Рекламные объявления, рассыпанные по последним страницам основных еврейских газет, должны были казаться населению, очутившемуся в пекле мировой войны, весьма неуместными. Франкфуртская фирма «Ed. Nold & Sohn» продавала фортепиано и рояли, а «Schuh-Haus Louis Spier» пыталась «соблазнить» читателей дамскими полуботинками на высоком каблуке22. Даже на такой ранней стадии развития конфликта было очевидно, что немецкая армия гораздо сильнее нуждается в ружьях, снарядах и зимних сапогах, чем остальное население в фортепиано или роскошных туфлях. Наблюдателям было очевидно, что экономической мобилизации Германии предстоит пройти еще долгий путь. Если Германия собиралась выиграть войну, экономику необходимо было перестроить, перенеся внимание с внутреннего рынка мирных времен на нужды армии.

Морская блокада со стороны Антанты заставила еще скорее мобилизовать экономику Германии. Существующих запасов меди, шерсти, резины, джута и жести без заморских поставок не хватило бы даже не год23. К счастью для военной Германии, еще один немецкий еврей – на сей раз Вальтер Ратенау – был готов сделать для экономики то, что Баллин сделал для поставок продовольствия. Сам промышленник, Ратенау как никто другой сознавал зависимость Германии от импорта сырья. Но он опасался – и, как оказалось, справедливо, – что армия довольно равнодушно отнесется к столь серьезным проблемам. Эти опасения побудили его добиться встреч с высокопоставленными чиновниками Военного министерства, включая Эриха фон Фалькенхайна, возглавлявшего его на тот момент. В дискуссиях с Фалькенхайном, которые продлились почти все утро, Ратенау не терпящим возражений тоном изложил проблемы с поставками, стоящие перед Германией, и свои предложения по их решению24.

Судя по всему, Ратенау был убедителен, так как встреча закончилась согласием Фалькенхайна учредить Отдел поставок военных ресурсов (Kriegsrohstoffabteilung, KRA). Специальной задачей новой организации было приобретение и распределение основных видов сырья между предприятиями, которым они были нужнее всего. Это должно было обеспечить работу заводов в полном объеме, сколько бы ни продлилась война. И, как будто бы внедрение новой экономической модели было недостаточным достижением, Фалькенхайн немедленно назначил Ратенау главой новой организации. Назначение немецкого еврея на влиятельную должность внутри консервативного Военного министерства стало еще одним знаком, что двери для еврейского меньшинства Германии понемногу приоткрываются. Хотя Ратенау никогда не стеснялся приписывать себе все заслуги в этом важном повороте, значительная роль также принадлежит инженеру Вихарду фон Меллендорфу, чьи соображения о военной экономике Германии повлияли на ход мыслей самого Ратенау25.

Walther Rathenau

[belkafoto.livejournal.com]

Ва́льтер Ра́тенау (нем. Walther Rathenau; 29 сентября 1867, Берлин — 24 июня 1922, Груневальд) — германский промышленник и либеральный политик еврейского происхождения, министр иностранных дел Германии с 1 февраля по 24 июня 1922 года. Был убит праворадикальными боевиками националистической и антисемитской организации «Консул».

Убит тремя ультраправыми боевиками из экстремистской организации «Консул», ненависть которых вызывали подписанное соглашение с Советской Россией (Рапалльский договор, 1922), позиция о точном соблюдении Версальского договора и то, что Ратенау был евреем (на суде убийцы утверждали, что он якобы является шурином Карла Радека и одним из «300 сионских мудрецов»).


Утром в воскресенье (он, как соблюдающий традиции иудей, работал в воскресенье вместо субботы) 24 июня 1922 года, когда Ратенау выехал в открытом автомобиле на работу из своей виллы на Koenigsallee, 65 в берлинском районе Груневальд, его нагнала машина с тремя боевиками из организации «Консул». Один из террористов бросил гранату, другой выстрелил в министра из пистолета-пулемёта MP18. Через несколько часов Ратенау скончался от ран.

Похороны Ратенау начались с церемонии в рейхстаге. В похоронах приняло участие около двух миллионов берлинцев, что было наиболее многолюдными похоронами за всю историю Германии[11].

[belkafoto.livejournal.com]

Как бы то ни было, именно Ратенау, а не Меллендорф, стал номинальным лидером KRA. И он же старался изо всех сил, чтобы поставить организацию на ноги, работая долгие часы и лишь изредка расслабляясь музыкой26. Для Ратенау создание KRA стало в некотором роде компенсацией за то, что его не взяли добровольцем в армию в начале войны. Предположительно, Военное министерство придерживалось мнения, что фронт – не лучшее место для крепкого промышленника средних лет со склонностью к философским размышлениям. А KRA как департамент Военного министерства явно позволил Ратенау ухватить немного военной власти. Ему выделили кабинет в Военном министерстве в Берлине, из которого, как позже замечал Ратенау, открывался великолепный вид на внутренний сад министерства27.

Ратенау воспринимал свою работу в KRA как руководство наступлением на поле боя. «Это военная кампания, только за сырье», – сказал он одному знакомому28. Он набрал сотрудников из делового и финансового сообщества, которое и было его собственным генеральным штабом, а затем разработал стратегию, которой должны были следовать его подчиненные. Под руководством Ратенау KRA поставил себе целью приобретать любое сырье, нужное для военной промышленности. Благодаря неоднократным запросам Ратенау эта деятельность также включила в себя поставку материалов, захваченных в оккупированной Бельгии. Оказавшись в руках KRA, эти ресурсы затем подлежали распределению в фирмы, производившие оружие, боеприпасы и товары первой необходимости для военной экономики.

Несомненно, это было масштабное предприятие. Хотя KRA и ограничил свою деятельность военной промышленностью, под его контролем все равно оставался огромный спектр материалов. Изготовление пороха требовало хлопка и селитры, для снарядов и пуль была нужна медь, большую часть которой Германии приходилось импортировать из Скандинавии. Чтобы справиться со сложным распределением такого широкого спектра ресурсов, были созданы Корпорации военных ресурсов (Kriegsrohstoffgesellschaften), причем каждая из них отвечала за отдельную категорию сырья. Первые, заработавшие в начале сентября, взяли на себя контроль и распределение металлов, за ними последовали другие, фокусирующиеся на меньших областях, таких как хлопок и кожа. За короткий период времени Ратенау оказался во главе колоссальной организации, контролировавшей обширные сферы экономики. В момент своего создания KRA занимал пару-тройку кабинетов в Военном министерстве. Через месяц их число достигло десяти, а к 1917 году не менее 1 800 человек работали на KRA во множестве разных бюро29.

[belkafoto.livejournal.com]

Ни для кого не остался незамеченным быстрый рост KRA – организации, которая возникла из ниоткуда и теперь возвышалась над экономической жизнью Германии. Во многом из-за радикальных методов работы она быстро стала мишенью народного гнева. Задолженность по поставке материалов, рост государственного влияния по социалистическим линиям и обвинения в спекуляции были наиболее серьезными претензиями в адрес KRA. Двойная роль Ратенау как председателя совета директоров AEG и главы KRA затруднила опровержение таких нападок. Существовал конфликт интересов, и он стал еще заметнее, когда AEG заключила ряд выгодных договоров с Военным министерством. Колючая проволока, военные самолеты, детали для кораблей флота – все это начало выходить из заводских ворот AEG30. Вильгельм фон Майнель, «большой человек» на баварской гражданской службе, был не единственным, кто жаловался, что AEG пользуется преимуществом перед другими компаниями, стараясь обеспечить себя сырьем, которое становилось все более скудным31.

Ощущение, что новая военная экономика Германии дает привилегии меньшинству за счет большинства, быстро укоренялось. Тревогу вызывал и тот факт, что некоторые критические высказывания в адрес и Ратенау, и военной экономики были окрашены антисемитизмом. Так, несомненно, было во Франкфурте. Когда армия утвердила договоры на поставку конской упряжи, директор одной местной фирмы яростно отверг это решение. Он перечислил шесть компаний, получивших контракты, жалуясь, что «еврейские фирмы», как он их назвал, не располагают «опытом работы на армию в прошлом»32. В ответ командование армии указало, что автор жалобы очень своевременно умолчал о нееврейских компаниях, с которыми были заключены договоры, и подчеркнула, что решения принимались без «учета вероисповедания»33. Присутствие в KRA других немецких евреев, помимо Ратенау, еще подлило воды на мельницу антисемитов. Например, Ойген Валлерштайн был ведущей фигурой в корпорации обуви и кожи, а Мориц Гольдштейн на непродолжительный период взял на себя ключевую роль в химической корпорации34. Даже этого было слишком много для некоторых немцев. В ходе войны правые группировки сделали своей целью доказать, публикуя соответствующую статистику, что KRA полностью находится в руках евреев35.

[belkafoto.livejournal.com]

В апреле 1915 года – всего через восемь месяцев после основания KRA – Ратенау подал прошение об отставке. Его решение часто связывают с ростом антисемитских настроений, но куда вероятнее, что оно возникло из-за присущих его должности тяжелых обязанностей, которые он сочетал с другими сферами деловой жизни. Нескончаемые часы на работе в сочетании с критическим отношением общественности уже навели его на мысль о том, чтобы «оставить руководство [KRA] другим» в феврале 1915 года, так что решение уйти в отставку два месяца спустя не стало неожиданностью36. Несмотря на отсутствие благодарности от общества, Ратенау было чем гордиться на момент отставки. Он помог сделать экономику, страдающую от острой нехватки ресурсов, достаточно крепкой, чтобы выдержать суровость затянувшейся войны. Как с гордостью замечал экономист Курт Виденфельд, создание KRA значило, что «мы можем сражаться столько, сколько сочтем нужным с военной и политической точки зрения»37. И все же спасение Германии от экономической катастрофы далось дорогой ценой. Благодаря усилиям Ратенау экономика была поставлена на военные рельсы, и все прочие виды деятельности подчинились нуждам армии. Угроза всеобщей войны начинала казаться реальной.

Шифф предпочел соблюсти нейтралитет

[belkafoto.livejournal.com]

Военное министерство активно утверждало крупные контракты на уголь с Арнхольдом и поставляло большие партии сырья через KRA, но все эти ресурсы обходились в существенную сумму. За все это нужно было платить. А здесь немецкие стратеги столкнулись с трудностями. В отличие от французских и британских банков, финансовым учреждениям Германии оказалось сложно привлекать такой нужный иностранный капитал. Размер и устойчивость валютного рынка Лондона по сравнению с берлинским эквивалентом позволили британцам покрыть около четверти военной задолженности через внешние займы, в то время как немцы могли обратиться только к внутреннему рынку42. В начале войны гамбургский банкир Макс Варбург попытался получить займы у директора Американского банка Джейкоба Шиффа – учитывая его немецко-еврейское происхождение, можно было ждать от него сочувствия к положению Германии. Но усилия Варбурга оказались тщетны – Шифф предпочел соблюсти нейтралитет Америки43.

оказывалась прибыльнее предыдущей

[belkafoto.livejournal.com]

Не желая подрывать дух общества повышением налогов, правительство было вынуждено искать другие пути, чтобы покрыть невиданные расходы на мировую войну. Особенно его привлекала идея выпустить облигации военных займов (Kriegsanleihe), которые, по сути, были более сложным методом внутреннего займа. В ходе войны правительство регулярно выпускало на публичные торги облигации военных займов. Вначале эта схема принесла невероятный успех. Первые три выпуска собрали около 24 миллиардов марок, причем каждая кампания по подписке оказывалась прибыльнее предыдущей44. Вероятно, обещанные пять процентов годовых за десятилетний срок помогли людям сфокусироваться на цели. Но это была не единственная причина успеха военных займов. Схема сработала благодаря давлению на состязательные инстинкты общества. Пожертвования на военные цели помогали людям потешить свой патриотизм, заплатив больше, чем сосед. Даже главный патриот Эдуард Арнхольд и сам принялся давить на эту эмоциональную кнопку в попытке подстегнуть других руководителей предприятий к покупке облигаций. Ссылаясь на решение химических конгломератов BASF и «Bayer» подписаться на облигации на сумму 4 миллиона марок, он намекал Францу Оппенгейму из «Agfa», что его фирме следует сделать нечто подобное45.

Шансы, что хоть кто-нибудь упустит выпуск облигаций военного займа, были мизерны. Речи, листовки и плакаты, побуждающие немцев пошире раскрыть кошельки, сопровождали каждые торги. Даже CV присоединилось к действу и стало раздавать собственные листки, призывающие участников группы жертвовать на военные нужды46. Введение облигаций военного займа стало особенно заметным признаком трансформации немецкой экономики в первые месяцы войны. Военные и политические лидеры страны не просто требовали от своих граждан сражаться на поле боя, они хотели, чтобы граждане совершали финансовые пожертвования и в тылу. Когда эти перемены встали в один ряд с деятельностью Ратенау по основанию KRA для контроля военных ресурсов и с работой Баллина над импортом продовольствия из-за границы, стало ясно, что теперь евреи и остальные немцы живут в стране с военной экономикой, нравится им это или нет.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда речь зашла о помощи группам беженцев, не являвшихся немцами, роль еврейских общин была чуть менее ясной. Еврейские сообщества уже включали в себя большое количество евреев-иностранцев, зачастую проживших в Германии многие годы, но так и не получивших полного гражданства. С началом войны их положение в стране в очередной раз подверглось сомнению. Некоторые молодые восточноевропейские евреи увидели в войне шанс легитимизироваться. Так было с братьями Йозефом и Лео Хаимовыми – оба записались в армию и вскоре после этого получили в награду немецкое гражданство50. Но старшие поколения евреев были не в состоянии заключить такую сделку. Например, некто С. Кранкиновский прожил и проработал в Бреслау и Берлине тридцать семь лет, его старший сын даже присоединился к немецкой армии в августе 1914 года. Однако, поскольку Кранкиновский до сих пор сохранял российское гражданство, он немедленно попал под подозрение. Ему было приказано отмечаться в полиции каждые три дня – существенное препятствие для разъезжего торговца табаком51.

[belkafoto.livejournal.com]

Но гораздо больше устоявшиеся еврейские общины были обеспокоены группами российских евреев, проводивших каникулы в Германии в июле 1914 года. Многие запланировали там непродолжительную остановку, чтобы посетить один из многочисленных курортов, отдохнуть и поправить здоровье. Когда началась война, эти путешественники обнаружили, что не только их каникулы пошли прахом, но к тому же они застряли на вражеской территории. Сионисты, питавшие больше сочувствия к этой группе, чем либеральные ассоциации, справедливо описали это положение как «двойную катастрофу» – вынужденные переселенцы подвергались остракизму и как евреи, и как русские52. Так, несомненно, обстояли дела во Франкфурте, где местные власти злобно набросились на восточноевропейских евреев, которые пользовались общественными банями города. Основной претензией было то, что это еврейское меньшинство, «зараженное чесоткой [и] в рваном зловонном белье», отпугивает немецких клиентов. Последнее, чего хотели гости, настаивала администрация, – быть вынужденными «купаться вместе с такими людьми в относительно небольшом бассейне», особенно потому, что всегда сохранялся риск «контакта с их телами, скорее всего, обнаженными»53. Устоявшаяся еврейская община Франкфурта подчеркнуто держалась в стороне от конфликта, радуясь возможности дистанцироваться от новоприбывших.

[belkafoto.livejournal.com]

Похожая ситуация наблюдалась и в других еврейских общинах, где крайне затруднительное положение восточноевропейских евреев вызывало скорее двойственные чувства, чем реальное сострадание. Проще говоря, многие немецкие евреи не желали ассоциироваться со своими, вероятно, менее цивилизованными единоверцами54. Так, несомненно, обстояли дела в Лейпциге. Еврейская община города ясно дала понять, что не желает иметь ничего общего с практически бесправными российскими евреями, в конце концов застрявшими там. Поскольку их просьбы о помощи наталкивались на глухую стену, русские евреи были вынуждены вместо этого обратиться за финансовой помощью и кошерной пищей к еврейской общине в Хемнице55. Даже конкретные планы гуманитарной помощи были восприняты с некоторым пренебрежением. Когда Союз помощи немецких евреев (Hilfsverein der deutschen Juden) составил план, как помочь тысячам русских евреев, застрявших в Германии, некоторые устоявшиеся еврейские общины пришли в ужас. «Сотни чрезмерно патриотичных евреев воспротивились этому», – вспоминал Бернхард Кан, генеральный секретарь Союза помощи.

Изо всех сил игнорируя эту враждебность, Кан и другие члены ассоциации принялись воплощать свой план спасения в жизнь. Они надеялись в кратчайшие сроки вернуть всех, кого смогут – как евреев, так и неевреев – в Россию. Правительство Германии, довольное, что с него сняли ответственность за эту ситуацию, обеспечило Союзу помощи всестороннюю поддержку. Но процесс репатриации был неоднозначным. Поскольку российско-германские приграничные территории были зоной военных действий, временно перемещенных нельзя было просто перетянуть на другую сторону. Вместо этого требовалось согласовать извилистый путь в Россию через нейтральную Швецию. Около семнадцати поездов, битком набитых российскими гражданами, отбыли из Берлина, за ними последовали еще четыре поезда из Франкфурта56.

Для импровизированного плана спасения возвращение евреев из Германии в Восточную Европу продвигалось относительно гладко. В самом деле, в той мере, в которой это касалось некоторых немецких евреев, вся операция была более чем успешна. Один еврейский сиротский приют жаловался, что в результате почти опустел. В начале войны приют для мальчиков Пинкуса Клибанского опекал множество польских детей в возрасте от десяти до восемнадцати лет, и все они, по словам владельца, воспитывались в «немецком национальном духе и немецком патриотизме». И все же в результате обратной миграции в начале войны большинство мальчиков направилось домой в Польшу, оставив Клибанского, как он выразился, перед лицом «экономического разорения»57.

[belkafoto.livejournal.com]

Другие немцы также были не слишком рады слышать, что так много гражданских вернулось на восток. Были опасения, что с их отъездом Германия теряет драгоценную рабочую силу. Одна эта причина уже привела к ограничениям в адрес тысяч восточноевропейских сезонных рабочих, которых власти заставили оставаться в Германии58. В административном округе Штеттин заместитель командующего Герман фон Фитингхоф нашел причины для внимания к вопросам репатриации. Фитингхоф обвинил Союз помощи в предательстве. Он заявлял, что едва добравшись домой, эти люди получат полную свободу борьбы против немцев59. Ввиду такого количества критических высказываний немецкие власти постепенно начали занимать намного более жесткую позицию. Отчасти их подтолкнуло решение Британии интернировать собственных иностранцев из вражеских государств, и осенью 1914 года они сменили тактику и начали задерживать британских, французских и российских граждан. Теперь задачей было не отправить их домой, а сделать так, чтобы они остались60.

в бывших стойлах для скаковых лошадей

[belkafoto.livejournal.com]

Этот переход к политике интернирования гражданских лиц застал врасплох многих иностранцев, живших в Германии. Среди тех, кто оказался неприятно поражен таким развитием событий, был Исраэль Коэн, британский журналист и член Всемирного сионистского конгресса, несколько лет проживший в Германии – сначала в Кельне, затем в Берлине. Однажды рано утром в пятницу в дверь Коэна постучали. Полицейский, стоявший на пороге, дал Коэну несколько минут на сборы, прежде чем увести под арест. По-видимому, Коэна отправили в Рулебен, бывший ипподром на западе Берлина, через который за время войны прошло около 5 500 интернированных. Рулебен обладал всеми атрибутами лагеря для военнопленных – интернированных держали под стражей, обеспечивая им самое примитивное размещение в бывших стойлах для скаковых лошадей. И все же, поскольку лагерь находился лишь в 9 километрах от центра Берлина, эти интернированные не были полностью отрезаны от внешнего мира. Их часто посещали дипломаты из нейтральных стран, а берлинская суповая кухня ежедневно доставляла кошерную пищу.

Это вроде бы благотворное обустройство разожгло одну из неприятнейших вспышек антисемитизма в короткой истории Рулебена. Чтобы упростить раздачу кошерной пищи, действующий комендант лагеря решил отправить всех интернированных евреев в отдельные бараки. Может быть, это и упростило питание, но в то же время создало четкое впечатление, что интернированных евреев изолируют. Условия в новых бараках были намного хуже, чем в остальном лагере, новых обитателей ждала теснота, соломенные тюфяки и нехватка отопления. Элемент иронии в ситуацию привносило то, что, как замечал Коэн, большинство евреев, содержавшихся в Рулебене, «неохотно соблюдали ритуалы». Насильственной сегрегации пришел конец только весной 1915 года, когда американский посол Джеймс Джерард посетил лагерь и попросил улучшить условия содержания61.

[belkafoto.livejournal.com]

«Токсическое» оружие

Неуклонное вторжение конфликта в повседневную жизнь воодушевляло некоторых немецких евреев, но в других оно вселяло лишь растущий ужас. Альберт Эйнштейн был не единственным, кто хотел бежать от «безумного, вырождающегося племени» вокруг. «Если бы только где-то был остров для благоразумных и осторожных», – фантазировал он62.

[belkafoto.livejournal.com]

Игра в числа велась и на дипломатической арене. Когда война только началась, многие страны, как на европейском, так и на мировом уровне, наблюдали за этим со стороны. Для Антанты и Центральных держав цель была проста. Им нужно было склонить на свою сторону как можно больше этих нейтральных стран, поскольку они верили, что каждая из них может принести стратегическое и численное преимущество. Германия отметила первую победу в этом дипломатическом покере по-крупному, когда сумела уговорить Турцию присоединиться к Центральным державам в ноябре 1914 года. Ойген Миттвох, немецко-еврейский ориенталист, приложил все силы, чтобы обрисовать значимость этого события. Он объяснял немецкой общественности, что объявленная Турцией «священная война» (джихад) дает огромное преимущество, так как направлена против христиан Антанты, а не Центральных держав66. Но, как и в случае столь многих кажущихся прорывов в войне, вступление в нее Турции ни на шаг не приблизило победу. При многочисленной, но не обладающей новейшим оружием армии основной вклад Турции первоначально заключался лишь в расширении географии войны.

существует уникальная культурная и языковая связь

[belkafoto.livejournal.com]

Однако если сионисты хотели что-то выиграть от нового союза Германии с Турцией, им нужно было убедить военное и политическое руководство Германии, что Палестина важна также и для них. Поскольку Палестина не представляла особой стратегической значимости, это всегда было крайне непростой задачей.

Для немецких сионистов решение этой головоломки заключалось в том, чтобы доказать: их интересы в Палестине очень тесно связаны с экспансионистскими военными целями самой Германии. В первые годы войны движение немецких сионистов усилило пропаганду до предела, породив непрерывный поток писем, переговоров и памфлетов, изображавших радужное будущее на Ближнем Востоке как для евреев, так и для немцев68. Одно из наиболее провокационных заявлений в этом отношении поступило от Курта Блюменфельда, впоследствии ставшего председателем сионистского движения Германии. Видимо, в попытке задобрить немецких империалистов Блюменфельд опубликовал свои размышления в газете «Das größere Deutschland», уже заработавшей кое-какое влияние благодаря своей поддержке экспансионизма. Блюменфельд настаивал, что между немцами и евреями существует уникальная культурная и языковая связь. Увеличение еврейского поселения в Палестине, утверждал он, послужит экономическому доминированию Германии во всем регионе. В самом деле, евреи послужили бы «экономическим посредником между восточным и немецким миром»69.

[belkafoto.livejournal.com]

Попытки Германии покорить США никогда не внушали уверенности в дипломатических успехах. Но они в буквальном смысле пошли ко дну раз и навсегда, когда в мае 1915 года немецкая субмарина потопила лайнер «Лузитания», принадлежавший компании «Cunard». Чуть раньше в тот год немцы объявили британские территориальные воды зоной военных действий, а потому, когда «Лузитания» миновала побережье Ирландии на пути в Ливерпуль, это показалось достаточным оправданием для атаки. В катастрофе погибло почти 1 200 человек, в том числе 128 американских граждан. Известия о затоплении «Лузитании» вызвали всплеск общественного негодования в США. Броские заголовки в прессе упоминали «убийство» выдающихся граждан, таких как миллионер-филантроп Альфред Вандербильт, который направлялся в Ливерпуль по делам74. Больше всего общественность и прессу возмутил метод применения этого нового оружия, которое субмарина задействовала, почти без предупреждения подкравшись из глубины волн к невинной жертве. По словам филадельфийского издания «Public Ledger», немцы даже использовали «торпеды высокой мощности [некоего] особо смертоносного типа», чтобы нанести максимальный ущерб75.

Большинство немцев – что неудивительно – воспринимали применение этой новой технологии совершенно иначе. Если правительственная пропаганда по отношению к нейтральным нациям представляла собой дипломатическое средство усилить позиции в пользу Германии, то субмарина была военной версией того же самого. Применение субмарин вызвало немного недовольных реплик из немецко-еврейских сообществ. На самом деле даже наоборот. Сразу же после затопления «Лузитании» Георг Бернхард даже пошел в наступление, заявив, что Германия «свободна от всякой моральной ответственности» за случившееся. Поскольку она заранее предупреждала, что любое судно будет атаковано, британцам остается винить за катастрофу только себя, утверждал он76.

[belkafoto.livejournal.com]

Проводя политику усовершенствованной войны в британских водах, Германия опасно изменила динамику конфликта. Баллин и Бернхард попросту восприняли это движение ко всеобщей войне как должное. Весной 1915 года также было отмечено первое за эту войну широкомасштабное применение химического оружия. Стремясь вернуть себе инициативу на западе, немецкая армия применила газообразный хлор против французских позиций при Ипре. Хотя такой оборот событий, вероятно, меньше интересовал такого морехода, как Баллин, он в очередной раз показал готовность Германии раздвинуть границы международного права, чтобы добиться военного прорыва.

Развертывание как газовой, так и подводной войны требовало объединения ученых и инженеров с военными специалистами. Но в то время как подводные лодки создавались сотнями инженеров на верфях Киля и Данцига, газовая война была обязана своим успехом маленькой группе ученых, работавших в престижном Институте физической химии и электрохимии кайзера81. Институт, разместившийся в фешенебельном здании, которое было специально спроектировано ведущим архитектором кайзера Эрнстом фон Ине и находилось в зеленом берлинском пригороде Далем, казался неподходящим окружением для экспериментов с техниками массового истребления. Но именно по этому пути он пошел под руководством своего директора-основателя Фрица Габера. Габер был блестящим ученым, впоследствии он получил Нобелевскую премию по химии за новаторскую работу по синтезу аммиака. То, что стало известно как процесс Габера-Боша, обеспечило Германию альтернативным источником нитратов, основного ингредиента как в удобрениях, так и во взрывчатке. Поскольку ранее нитраты импортировались через Атлантику из Чили, работа Габера, несомненно, помогла продлить военно-экономическую деятельность Германии.

[belkafoto.livejournal.com]

В любом случае, Габер переметнулся обратно в научный мир в самый подходящий момент. Армия, прекрасно видя отсутствие прогресса на фронте, уже начала рассматривать возможность применения химического оружия осенью 1914 года. И поэтому, когда в конце года Габер обратился к ним с предложением использовать газообразный хлор, армия дала принципиальное согласие. Получив такую поддержку, Габер принялся собирать группу экспертов – сначала для разработки оружия, потом для его внедрения. По чистой случайности многие из тех, кого взял к себе Габер, также были евреями по происхождению.

[belkafoto.livejournal.com]

После многомесячных экспериментов первая газовая атака была намечена на апрель 1915 года на Ипрском выступе. При подготовке к штурму войска тайно разместили тысячи баллонов с газом, обращенных в сторону французских позиций. После нескольких дней напряженного ожидания, чтобы ветер подул в нужную сторону, 22 апреля крышки были наконец открыты и газ выпущен. С немецких позиций газовое облако выглядело вполне безобидным. «Это смотрелось красиво, – заметил один немецкий офицер, – солнце уже садилось, и вечерний свет окрасил газ коричневато-желтыми оттенками»86. Для солдат во вражеских окопах облако газа было намного ужаснее. От газа погибли и пострадали несколько сотен французов и алжирцев. И все же немецкая армия не сумела довести преимущество до логического завершения, и атака захлебнулась. Даже самые шовинистические националисты нашли немного поводов для радости в этих жутких сценах. Еврейские общины не давали публичных комментариев по вопросу разработки химического оружия, но в то время у них и не было реальных причин отвечать. Тем временем «Vossische Zeitung» Георга Бернхарда решительно поддержала газовые атаки, заявив, что «наши противники многие месяцы использовали это средство ведения войны»87.

Fritz Haber

[belkafoto.livejournal.com]

Фриц Габер (нем. Fritz Haber [ˈhaːbɐ], 9 декабря 1868, Бреслау, королевство Пруссия — 29 января 1934, Базель, Швейцария) — немецкий химик, агрохимик, «отец химического оружия», лауреат Нобелевской премии по химии (1918).

он разработал методы применения хлора и других отравляющих газов во время Первой мировой войны, а в дальнейшем участвовал в создании боевых отравляющих веществ (под видом инсектицидов)[4].

После прихода к власти нацистов Габер был вынужден покинуть Германию. Работа, за которую он был удостоен Нобелевской премии в области химии, и существенный вклад в развитие немецких вооружений и производство химических удобрений не оградили его родных от нацистских преследований.

В 1933 году Габер вместе со своим ассистентом Йозефом Вайсом переехал в Великобританию, в Кембридж, и, прожив там несколько месяцев, получил предложение от Хаима Вейцмана занять должность директора научно-исследовательского института имени Зифа (ныне Институт имени Вейцмана) в Реховоте, на территории Британского мандата в Палестине. Габер принял это предложение и в январе 1934 года, пережив инфаркт, отправился туда, но 29 января 1934 года умер от остановки сердца в Базеле, в гостинице, в возрасте 65 лет.

Re: Fritz Haber

[belkafoto.livejournal.com]

Сын Габера от первого брака Герман (1902 года рождения) работал у отца и в Швейцарской высшей технической школе Цюриха вместе с Георгом Лангом, а затем начал собственную научную карьеру. Во время Второй мировой войны он эмигрировал в Соединённые Штаты и там в 1946 году покончил с собой, осознав беды, принесённые изобретённым отцом веществом «Циклон Б»[10][11][12].

По неподтвержденным данным, некоторые родственники Габера погибли в немецких лагерях смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

Новая боевая машина

Оглядываясь на карьеру Габера в военное время из 1950-х годов, его бывшие коллеги нередко вспоминали любовь великого ученого к военной форме. Судя по всему, при поездках на фронт он имел обыкновение щеголять униформой капитана армии – этот ранг он получил в 1915 году91. Габер был не единственным немцем еврейского происхождения, питавшим теплое чувство к символам немецкого милитаризма. Виктор Клемперер также счел это заслуживающим упоминания, когда посетил богослужение в берлинской синагоге. «Кантор стоял на кафедре в полевой серой униформе, – рассказывал он. – И в крошечной комнате я насчитал двадцать восемь мужчин в форме, из них девять с Железным Крестом»92. Вид немецких евреев, затянутых в мундиры со сверкающими пуговицами, в начищенных сапогах, не был новостью. В конце концов, солдаты-евреи сражались и в прежних немецких армиях. Но с наступлением 1914 года обстоятельства весьма сильно изменились. Было бы слишком смело называть это новой армией, поскольку немецкие военные по-прежнему изо всех сил старались ограничить евреям доступ в высшие эшелоны офицерского корпуса. Но под давлением разрастающейся войны они были вынуждены хотя бы на словах обращать внимание на религиозные потребности и обычаи евреев.

[belkafoto.livejournal.com]

Награды и продвижения по службе, которые начали доставаться еврейским солдатам в первые недели конфликта, также говорили о том, что теперь в Германии была более открытая и демократичная армия. Самым известным офицером-евреем был, вероятно, Гуго Гутман, полковой адъютант баварской армии и тот самый человек, который впоследствии рекомендовал представить Гитлера к Железному Кресту 1 степени.

[belkafoto.livejournal.com]

Для еврейских общин в более широком смысле главной гордостью, конечно, было включение раввинов в немецкую армию. Получившаяся комбинация военных и иудейских религиозных ценностей создавала как минимум впечатление, что немецкая армия в полной мере приняла в свои ряды евреев. Лео Баервальд, мюнхенский раввин, был одним из восьми раввинов, начавших исполнять свой воинский долг на второй месяц войны. Баервальд, высокий импозантный темноволосый мужчина, смотрелся безупречно на своем месте, стоило ему получить униформу и фронтовую амуницию. Базовая униформа армейских раввинов походила на облачение христианских капелланов: длинная серая шинель с повязкой Красного Креста на рукаве, тяжелые сапоги для верховой езды и армейская фуражка, разве что со звездой Давида вместо христианского креста. Кроме того, каждый раввин получал повозку, двух лошадей и кучера99.

[belkafoto.livejournal.com]

Но воодушевленное участие раввинов в жизни немецкой армии надо было как-то унять. Несмотря на то, что армия и позволила раввинам носить военную форму и проводить службы рядом с линией фронта, она же ставила им многочисленные препятствия. Еще в 1915 году Военное министерство успешно избегало необходимости платить раввинам подобающее жалованье – в самом деле, они оставались неоплачиваемыми добровольцами. Вот почему, хотя Лео Баервальд и его коллеги носили ту же униформу, что и христианские капелланы, и передвигались на фронте с использованием тех же армейских средств, их финансовые обстоятельства сильно различались. Капелланы получали жалованье, раввины, напротив, должны были полагаться на пособие от еврейских общин в тылу. Издержки Военного министерства были бы не так уж велики – тридцать или около того армейских раввинов меркли в сравнении с 1 441 католическим капелланом в одной только прусской армии106.

Печальные обстоятельства армейских раввинов были ознаменованием некоторых более серьезных проблем в этой якобы новой армии. Так, хотя многие еврейские солдаты радовались наградам и повышениям в звании, другие разочарованно наблюдали, как их военные заслуги игнорируются. Виктор Клемперер рассказал о судьбе одного невезучего солдата, который служил еще до войны и получил Железный Крест в нынешнем конфликте. Несмотря на его обширный опыт, повышения продолжали обходить его стороной – вероятно, из-за «его подчеркнуто выраженного еврейства», предположил Клемперер107. Более того, во всех частях армии можно было найти немецких евреев, пострадавших от той или иной формы дискриминации. Сообщения об антисемитизме в войсках регулярно ложились на стол CV. Одна из многочисленных жалоб описывала, как группа солдат в увольнительной шутила, что евреев надо послать прямо на фронт, «чтобы их перестреляли первыми». Еще один доклад касался чрезмерно агрессивных офицеров, специально выбиравших евреев при проверке новобранцев. Не без преувеличения радостей военной службы, CV жаловалось, что такие практики «полностью уничтожают счастье от возможности служить родине»108.

[belkafoto.livejournal.com]

Перед лицом таких свидетельств любые предположения, что антисемитизм стал чужд немецкой армии в военное время, кажутся очевидно неверными109. Армия, несомненно, изменилась с началом войны, но дискриминирующие практики все еще были обычным делом. И этот разрыв особенно ярко отражает меняющуюся динамику войны. Поскольку цифры потерь были высоки и продолжали расти, Военному министерству ничего не оставалось как повышать в звании и награждать солдат-евреев. В этом и был корень проблемы. Еврейские солдаты были интегрированы в немецкую армию из необходимости, а не из искреннего желания реформировать институт армии. Нельзя сказать, чтобы эти структурные ошибки особенно тревожили немецких евреев в первый год войны. Может быть, в армии и оставались недостатки, но впервые за долгое время она, казалось, была на верном пути. Успокоенные этим знанием, немецкие евреи продолжали всей душой поддерживать конфликт, охотно помогая Германии заложить фундамент под тем, что становилось все более глобальной войной.