Не вольные странники

[arbeka]

Мы смеясь говорили

"Следующее лето мы не поехали на юг, а провели его в Новгородском лесном имении «Топорок».

Там был лесопильный завод. Лесной материал сплавляли в Петербург и дальше в Англию в лесную контору Стевени. Родители твоего отца поехали лечиться заграницу, и управлять этим имением опять поручили моему Мишеньке[8]. Лес был смешанный, лиственный и хвойный, очень красивый. У дома, рядом с заводом, был так называемый «заповедный участок», который не рубили. Там росли огромные елки и сосны. Дом стоял на высоком берегу реки Мсты, при впадении в нее речки Перетны. У дома были цветы. Запомнила я крупный душистый горошек. Он цвел все лето, так как оно было холодное, и беспрерывно шли дожди. Мы смеясь говорили, что дождь идет сорок дней и сорок ночей, как при всемирном потопе. От этой сырости у меня впервые заболели ноги, чем я впоследствии страдала всю жизнь, а мне теперь уже 85 лет.

https://flibusta.is/b/829182/read

Письмо сыну. Воспоминания
Странники поневоле

Елизавета Федоровна Родзянко
...............
Ее сын Владимир Михайлович Родзянко, ставший епископом Василием (1915—1999)
Елизавета Федоровна Родзянко, урожд. бар. Мейендорф (1883—1985)

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью мы вернулись в Отраду и, почти беспрерывно живя там, только изредка наезжая в Топорок и Одессу к моим родителям, провели там спокойные и счастливые годы. В Отраде родились дети: Ольга, ты Владимир, и Елизавета, которая была необычайно спокойная, так что старая няня говорила про нее низким голосом: «Ты моя драгоценная!» Ее мы думали называть уменьшительным Эльвета, как звали меня, но она сама себя назвала «Ценка», от слова «драгоценная», так за ней это прозвище и сохранилось на всю ее жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы жили очень весело и дружно. Помню, когда родители приезжали в Отраду, Мишин отец все подтрунивал над нами и спрашивал: «Когда же будет первая семейная сцена?» А ее все не было. Впрочем нет: что-то вроде семейной сцены произошло. Это случилось, когда Миша вздумал меня дразнить и сказал: «Собственно говоря, жена – это старшая прислуга в доме». Я возмутилась не столько за себя, как за приниженное положение женщины вообще и, представьте, запустила в него книгой. Конечно, ссоры из-за этого не произошло, а слова его оказались пророческими. Когда мы бежали из России в Югославию, я одно время, после смерти няни, не только оказалась старшей, но и вообще единственной прислугой в нашем доме. Помню, когда няня скончалась (а она добрая не только смотрела за детьми, но и во всем мне помогала), я в течение двух лет привыкала стелить постели. И каждый раз я ощущала отсутствие няни, принуждая себя это делать.

зажарив и дал ему зъисть

[belkafoto.livejournal.com]

Вам наверно будет интересно знать, как протекала наша жизнь в Отраде. Дом наш не был памятником архитектуры, как, например, у старшего брата дедушки. Как я уже сказала, снаружи он походил на большую белую хату. Простые колонны отличали его от нее. У подъезда они были зеленые, а на противоположном балконе – светло бежевые. С этого балкона и открывался чудесный вид. В доме была гостиная, кабинет, маленькая как клетушка комната дедушки, председателя Думы, столовая с балконом и три спальни. В доме не было электричества, освещались керосиновыми лампами и свечами. Водопровода также не было. Воду привозил сторож в бочке и ручным насосом накачивал ее в бак на чердаке. Труба из бака вела в ванную комнату, которая отапливалась дровами. Колонка всегда была полна воды. В буфетной также был кран для мытья посуды и сливная раковина.

На обязанности сторожа Трофима было ночью обходить дом со всех сторон, так сказать «сторожить». Трещотки у него не было, ни в какую доску он не бил, чтобы дать знать о себе и, собственно говоря, никто не знал, как он сторожил. Быть может преспокойно спал. У сторожа была собака, которую звали Заграй. Это была рыжая, мохнатая, добродушная собака с длинным хвостом. Как-то мы вернулись из Одессы от моих родных, и видим – Заграй без хвоста: «Трофим, а где хвост Заграя?» – «А я его отрубив, зажарив и дал ему зъисть». «Зачем?» – «А щоб вин сам себе возненавидив и злийше був». Но бедный Заграй был все такой же добродушный и веселый песик, только без хвоста.

изредка из-под досок пола вырастали грибы

[belkafoto.livejournal.com]

Дом наш был поместителен, но с течением времени пришлось построить комнату для детей. Она оказалась неудачная. Несмотря на то, что под полом был насыпан шлак (перегоревший паровозный уголь), изредка из-под досок пола вырастали грибы. Это меня очень беспокоило и, признаться, когда мы бежали в Новомосковск, я благодарила Бога, что дети жили, хотя и в тесноте, но в сухой комнате. Особенных переделок в доме мы не могли предпринимать. Миша был, собственно говоря, не хозяин, а как бы главный управляющий у своего отца, что во многом связывало его по рукам, даже и в сельском хозяйстве. А это дело он очень любил и знал его. Очень скоро он добился, что имение, хотя земля и была сплошные холмы, стало давать очень хороший доход. А до нашего приезда приносило убыток.

«Суп-сри-сам»

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я теперь смотрю на жизнь моих детей в Америке, полную забот и беспрерывной спешки, я невольно задаю себе вопрос: чем же у меня в то время заполнен был день? И не нахожу ответа. У меня была моя личная горничная, она убирала нашу спальню, чинила белье. У Миши был лакей, который приготовлял для него в его уборной два раза в неделю чистое белье, помогал ему одеваться и чистил его сапоги. Этот же лакей убирал все комнаты и подавал к столу. У детей была няня, у нее была подняня, которая была в полном ее распоряжении и стирала пеленки. Был повар, у него помощница из села, которая мне приглянулась на работе во время молотьбы. Это была невзрачная горбунка, но с ласковой улыбкой и умными, красивыми глазами. Когда повар попросил расчета, я оставила ее как кухарку и не ошиблась: готовила она мастерски. И опять же у нее была помощница. Повар был грамотный. Он каждый вечер придумывал меню из имевшихся продуктов и приходил с книгой ко мне на подпись. Не знаю, по каким семейным традициям это было так заведено. Приходил он в белом колпаке и чистом переднике с большой книгой. Помню, однажды я едва удержала улыбку, когда в этой книге прочитала: «Суп-сри-сам». Я показала Мише, он улыбнулся, а я подписала это оригинальное меню.

прервать обед

[belkafoto.livejournal.com]

У меня не было особенного контакта с крестьянскими бабами, но они часто приходили просить вызвать доктора; или распорядиться его привезти на наших лошадях, когда кто-нибудь в селе был болен. Доктор (он был наш хороший знакомый) жил при больнице в пяти верстах в нашей волости в Попасном, где было имение дяди Коли, брата твоего дедушки, председателя Думы. Доктору можно было позвонить по телефону из нашего дома. Иногда он пытался отказаться ехать, но мне всегда удавалось его убедить. Бабы обычно приходили днем, когда мы обедали. Я сейчас же вставала и шла в буфетную узнать, что бабе нужно. Мне казалось, что прервать обед – дело совершенно естественное, потому что с детства я видела, что так делал мой отец[10] в Петербурге. Он был начальником канцелярии императорской Главной квартиры. Очень часто к нему во время завтрака в 12 часов дня, приходили курьеры, которые хотели переговорить с ним с глазу на глаз. Он сейчас же вставал и выходил к ним. Подчеркиваю это про отца, чтобы сказать: воспитание примером гораздо лучше всяких слов и нравоучений.

Зеленка (переделанное mademoiselle)

[belkafoto.livejournal.com]

Последний год нашей жизни в Отраде уже была и гувернантка, любимая вами Зеленка (переделанное mademoiselle). Она была русская, но учила детей французскому языку. С нами она говорила по-русски, а к детям всегда обращалась на французском языке и очень скоро их научила. Они так привыкли к ней обращаться по-французски, что когда я попросила ее учить их русской грамоте, им было неприятно и неловко говорить с ней по-русски, и две старшие мне на это жаловались.

[belkafoto.livejournal.com]

Для детей в Отраде была радостная жизнь. Мы часто ездили в Попасное. У дяди в имении были ручные павлины, которых можно было кормить из рук хлебом. У него был конный завод. Жеребята брали сахар из рук детей. Помню, одного жеребенка как-то особенно кормили, давали ему есть сырые яйца. Звали его «Тезей». Когда он вырос, на скачках «Дерби» он взял первый приз. После революции его удалось переправить на юг в Добровольческую армию, где он и погиб в строю. Двоюродный брат твоего отца, ваш дядя Сережа[14], очень хотел его переправить заграницу, но командование Добровольческой армией его реквизировало.

[belkafoto.livejournal.com]

На обратном пути мы ночевали в гостинице. Пили утренний кофе. Какая-то незадачливая певица все повторяла трудный пассаж для вечернего концерта. Вдруг подошел один из Рогальских с испуганным лицом и сказал: «Германия объявила нам войну!» У всех вытянулись лица. Молодые Рогальские были военнообязанные. Спешно поехали домой: они – к себе – мы в Отраду… Миша был уже тогда выбранным мировым судьей, которые призыву не подлежали, но он все-таки должен был явиться в Новомосковск в призывной участок. Там он был признан негодным к военной службе из-за своих плоских ступней. Скоро приехал к нам его брат Георгий. Он только что окончил лицей и собирался идти на войну. По месту своего рождения и он должен был явиться в Новомосковск. Вернулся он оттуда какой-то растерянный: его забраковали. Мы были поражены – почему? Оказалось, по его росту он был слишком толстый и тяжелый. Расстроенный он спешно уехал в Петербург и там добровольцем вступил в Преображенский пехотный полк. Никола, другой брат твоего отца, стал работать в отделе земского Красного креста. Он не подлежал призыву по законам Российской Империи, потому что был на четыре года моложе своего старшего брата и считался как бы поддержкой своих родителей.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы продолжали жить в Отраде, посылали солдатам посылки на фронт, и получали в ответ от них трогательные письма. Осенью 14-го года поехали в Варшаву повидаться с Георгием. Там уже были и родители. Бабушка[17] как попечительница Елизаветинской Общины сестер милосердия водила нас в госпитали для раненых. Я тогда была беременна тобой, Владимир, и мне было как-то ужасно неприятно видеть этих несчастных больных и раненых. Сердце сжималось от жалости, и было мне как-то особенно тошно. Раз приехала навещать раненых вел. княгиня Елизавета Федоровна, сестра Императрицы, и раздавала им свои фотографии. Дала и мне. Фотография эта всегда висела потом у меня в комнате. В Варшаве мы видели в первый раз в жизни аэроплан. Это был немецкий аэроплан. Он бросил одну бомбу на площадь и улетел, не причинив вреда.

Несмотря на войну, жизнь в Отраде текла как обычно. Ушедшие на войну рабочие были заменены военнопленными. Это были славяне австрийцы. Помню, как один из них, пастух, высвистывал на самодельной дудочке заунывные, красивые мелодии, вероятно Карпатских песен. Другой работал в саду, и мы с детьми любили с ним разговаривать. Мы хорошо понимали друг друга. Помню Ма[18] после пасхи потеряла в саду свое ожерелье из пасхальных яичек. Он нашел их и принес к нам. Теперь вспоминаю, что я не догадалась тогда денежно его за это отблагодарить.

[belkafoto.livejournal.com]

Каждый будний день в десять часов утра Миша ходил в свою канцелярию мирового судьи разбирать судебные дела. Я очень любила слушать взаимные обвинения тяжущихся, допросы свидетелей – все это меня очень интересовало. Я воображала себе, как бы я решила то или другое дело. Обычно это были небольшие кражи, взаимные оскорбления, иногда пьяные драки. Дела решал или Миша один или к нему съезжались волостные судьи. Тогда после допроса свидетелей объявлялось: «Суд удаляется на совещание». Это означало, что все должны удалиться из комнаты, уходила и я, и двери запирали. Миша говорил, что его поражает здравый смысл и чувство справедливости этих волостных судей. Когда был волостной суд, обязанность Миши сводилась к указанию статьи закона подходящей к данному случаю. Помню один раз Миша вынес приговор тюремного заключения двум парням. А они неожиданно бросились на пол в земном поклоне со словами: «Покорнейше благодарим». Я удивилась. Оказывается, они ожидали большего наказания. Они украли из запертого амбара несколько мешков пшеницы у какой-то старухи. В краже признались, пшеницу вернули, и баба их простила. Но уголовное дело было уже начато, а по русским законам оно прекращено быть не может, и кража со взломом карается очень строго. Они это знали, а Миша дал им минимальное наказание, кажется три месяца тюрьмы. Интересно, что в Сербии, куда мы попали в беженстве, законы другие, и дело о краже может быть прекращено по взаимному соглашению. В каждой стране иначе, согласно обычаю.

и жили они вполне обеспеченными

[belkafoto.livejournal.com]

Годы войны шли, а жизнь наша спокойно протекала в Отраде, как и прежде. Только неожиданно яйца стали цениться дешевле. Хотя у нас было довольно большое куриное хозяйство, яиц иногда не хватало. То ли их крали, то ли курочки уходили нестись в байрак, и яйца не удавалось найти. Я посылала покупать их в селе. Раньше десяток яиц, как помню, был десять копеек, во время войны – только пять копеек. Почему? Оказывается до войны и яйца, и целые стада гусей и другой птицы шли через границу в Австрию и Германию. Теперь вся эта живность оставалась в России. В селах не очень страдали от войны. Конечно, горе было расставаться с призванными, но скоро после начала войны в Думе прошел закон о щедрой помощи солдаткам, и жили они вполне обеспеченными.

«От убийства ничего хорошего быть не может»

[belkafoto.livejournal.com]

Как громом поразило нас известие об убийстве Распутина. Признаться, я обрадовалась, думая, что теперь все придет в порядок в управлении государством. На мое радостное письмо об этом к моей матери, я, к удивлению своему, получила такой ответ: «От убийства ничего хорошего быть не может». И стало как-то смутно на душе…

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем, вокруг нас и в доме жизнь продолжала идти своим чередом. Ничто, казалось, не изменилось. Миша продолжал быть мировым судьей… Только странно: к нему в течение трех месяцев не приходило ни одной жалобы. «Народ безмолвствовал», как у Пушкина. Не было ни ссор, ни мелких краж. Прислуга продолжала вести себя как всегда: была послушна, услужлива. Мы, как и раньше, ездили навещать дядю Колю в Попасное в 5-ти верстах от нас. Встречные снимали шапки и кланялись, как всегда. Мы пели в церкви. Спевки с крестьянами проходили дружно. Но вот наступил Храмовой Праздник (церковь была Всех Святых). Вокруг церкви расставлены были столы с угощением. Когда после литургии кончилась трапеза, вдруг появился молодой, высокий, красивый человек – оратор! Он говорил долго и витиевато о достижениях революции и закончил так: «Не трогайте вашего помещика. Эта земля все равно вся будет ваша». И показывая широким жестом вокруг, он добавил: «Все это будет ваше!» Я ехала домой со странным ощущением…

до победного ... конца

[belkafoto.livejournal.com]

Всех просили говорить, и все говорили. Я тоже влезла на трибуну и сказала, что как женщина обращаюсь к женщинам: «Матери, жены, сестры, поддержите ваших мужчин. Надо закончить войну до победного конца, иначе – пропала Россия!» Все речи, безразлично какого направления, встречались и провожались аплодисментами. Впечатление было какого-то сумбура. Ехали мы назад подавленные. В этом селе мальчишки провожали нас какими-то выкриками, и взрослые там уже шапок не снимали. Когда-то летом были выборы в Учредительное Собрание. Мы поехали в наше село Всесвятское и голосовали за умеренный список, кажется №1-ый. Потом оказалось, что за наш список было только два голоса – это были наши голоса.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда жатва кончилась, рабочие, как всегда, пришли «со снопом». На балконе нашего подъезда мы встречали их. Им подносили (каждому и каждой) чарку водки, они целовали нас и пели песни. По этому поводу Зеленька (гувернантка детей) сказала: «В стране революция, а наша Меменька (так называли меня дети) разыгрывает сцены из Евгения Онегина». Помню, один из крестьян был совершенно пьян, едва держался на ногах. И я видела, что бабы смотрели, улыбаясь: как же я буду его целовать? И я героически его поцеловала.

может вам когда и пригодится

[belkafoto.livejournal.com]

Помню как-то, вероятно это было в конце июля 17-го года, сижу я в саду в нашей беседке. Рядом со мной спит в колясочке маленькая Ценка. Подходит ко мне наш крестьянин. Я узнаю в нем Антона Ломаку. Это был известный в округе очень ловкий вор. Крал он и в нашем имении, но мало, как будто больше из озорства. Присаживается он на травке передо мной, и мы разговариваем некоторое время о том о сем… И вдруг он говорит: «Я вот хотел вам сказать, как можно заставить молчать собаку, которая ночью во дворе на цепи и лает на вас? Надо схватить цепь и тащить собаку к себе. Она испугается, начнет упираться и сейчас же замолчит совсем, перестанет и лаять и ворчать. Тогда ее нужно притянуть к себе и задушить руками. После того во дворе можно делать свободно все, что захочешь». Я с интересом слушала, а потом спросила: «А для чего ты мне это все рассказываешь?» – «А как же, – сказал он, – времена такие, может вам когда и пригодится»… Я расхохоталась. Представила себе, как это я душу собаку и потом краду что-нибудь во дворе. А между тем этот вор Ломака, по-видимому по своему искренне, желал мне добра. В этом мы убедились, когда пришлось бежать из Отрады в Новомосковск.

[belkafoto.livejournal.com]

Татьяна Николаевна Родзянко, урожд. Яшвиль, иконописец, график. В годы Первой мировой войны стала сестрой милосердия, вместе с матерью организовала в семейном доме в Киеве лазарет. В 1917 вышла замуж за Георгия Михайловича Родзянко (1890—1918), младшего сына председателя Государственной Думы. 26 января 1918 при вступлении в Киев большевиков муж и брат Владимир Яшвиль были расстреляны в числе других офицеров. В ноябре 1920 эвакуировалась с матерью на английском миноносце из Крыма в Константинополь, откуда в начале 1922 переехала в Прагу.

[belkafoto.livejournal.com]

Скоро мы узнали, что в село пришли обратно с фронта солдаты. Их было человек пятнадцать. Это была молодежь нашего села, но они были с ружьями и в селе все их боялись. Фактически они там всем распоряжались. Явились они как-то и к нам. Это было утром. Миша уже одевался в уборной. Ко мне с этим известием прибежала молоденькая поднянюшка, «Дуня круглолицая», как мы ее называли в отличие от другой Дуни. Председатель Думы ласково называл ее Дуня толсторожая. Она не обижалась и весело ему улыбалась. Вбежав ко мне, она сказала: «Солдаты увели Михал Михалыча». – «Куда?» – «В контору». – «Какие солдаты, наши или чужие?» – «Наши», – «Они пьяные?» – «Нет». И я улыбнулась: наших солдат я не боялась. Но испугалась очень наша Зеленька, гувернантка детей. Когда Дуня сказала ей, что барина мужики увели в контору, она с ужасом спросила: «А что же Елизавета Федоровна?» – «Смеются», – ответила девушка. Потом Зеленька говорила: «У меня сразу отлегло от сердца».

Оказывается, эти солдаты пришли только требовать увеличения платы сроковым рабочим. Миша это сделал и скоро вернулся домой.

Когда оглядываешься назад, понимаешь, какие мы были беспечные. Правда, у твоего отца, видимо, были какие-то неприятные ощущения. Когда мы вечером сидели в гостиной, он все вставал поправлять занавески, чтобы не было щелей. Но у меня почему-то страха не было. Один раз эти молодые солдаты пришли ко мне днем делать обыск и, как они сказали, отобрать оружие. Один из них сел у телефона, а другие стали делать обыск. Я отдала им все наши охотничьи ружья, открывала нарочно все шкафы, смеясь, показывала им бутылочки с гомеопатией, говоря, что это, пожалуй, опасно: «Лекарствами можно и отравиться». Потом они рассказывали на селе: «Мы думали барыня испугаются, упадут в обморок, а они смеются и якись отравы нам показывали» (это гомеопатия). Некоторые из солдат пошли и в детскую спросить, нет ли пулеметов, и остроумная наша старая няня, которую и ты, Владимир, помнишь, сказала: «Есть! целых пять!» и показала на лежащих уже в кроватях детей.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец был назначен день отъезда. Запрягли четверкой ландо, где должны были поместиться дети, няня и Зеленька, а мы с Мишей поехали в коляске. Был мороз, но снега не было. Помню самый день отъезда: в детской среди ящиков и чемоданов я сижу и кормлю грудью Ценку. Приходит управляющий, не стесняясь, входит и торопит меня, но я резонно отвечаю, что дорога дальняя (30 верст) и девочка должна плотно поесть. А он все ходил и говорил: «Скорее, скорее», не объясняя почему. Потом мы узнали, что он не напрасно торопил нас. Оказывается, крестьяне села Всесвятского решили нас перехватить, вернуть, или хотя бы, разрешив отъезд, взять хороший выкуп. Милый этот преданный управляющий придумал такой выход: он позвал Антона Ломаку, который не только был вор, но и известный балагур и сказочник и сказал ему: «Слушай Антон! Ты у нас всегда крал!» – «Я уже два года як у вас не крал». – «Ну, положим так, но хочешь честно заработать? – Ты получишь 25 мешков пшеницы, а помоги господам выехать». И Антон согласился. Решено было, что он уговорит мужиков, вышедших нас «перенять», зайти от мороза в теплую кузницу, переждать там, а он будет им рассказывать сказки. Мороз был лютый, в кузне было тепло, и это ему удалось. Но понятен был страх управляющего: что будет, если иссякнет запас сказок у балагура Ломаки? Нам же он ничего не сказал, чтобы не пугать. Талантливый Антон сумел заработать свои 25 мешков пшеницы, и мы счастливо миновали «кузню», где грелись мужики. Лютый мороз был нашим спасением, а я, глупая, так боялась простуды для детей.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы тогда очень долго не знали о судьбе всех родных. После, от бабушки узнали, что твой дедушка с ней весну и лето 1917 года прожил на своей квартире в Петрограде на Фурштадтской №20. Осенью они переехали в Москву, где дедушка принял участие в Церковном Соборе. Потом ненадолго вернулся в Петроград, где уже скрывался у Вонлярлярского[24], потому что большевики обещали дать пять тысяч рублей тому, кто доставит его живым или мертвым. Из Петрограда, под видом больного старика, с приклеенной бородой, ему удалось по железной дороге перебраться на юг к Корнилову, и он принял участие в Ледяном Походе.[25]

Мы же всю весну и лето 1918 года прожили в Новомосковске. Там при доме был хороший сад, где дети могли играть, да и весь Новомосковск собственно был город – сад. Чудный был в Новомосковске собор, деревянный, построенный без единого гвоздя, кажется в 15 веке, казаками.[26] (Без гвоздей – потому что гвоздями распят был Христос). В наше время он был обновлен, перестроен уже с гвоздями. Раньше купола (их было пять) наклонно сходились к центральному. Так реставрировать уже не сумели. Потому люстры, перед приделами, спускавшиеся из под куполов, были притянуты цепями, чтоб оказаться перед царскими вратами. На это специально обратили наше внимание местные жители. Недавно я прочла в газете, что в Новомосковске собор – взорван. Какая жалость![27]

[belkafoto.livejournal.com]

В церковь мы ходили в здание гимназии. Это было ближе, чем собор. Там был хороший хор, и очень благолепные службы. Там мы и встретили пасху. В продуктах не было недостатка. Были и куличи, и крашеные яйца, ветчина, индюшка и, конечно, пасха из отраднинского творога. Твой отец продолжал из Новомосковска руководить управлением имениями и ликвидировать урожай. Появились евреи скупщики и платили хорошие деньги. Помню раз Миша обратился ко мне с вопросом: «Мне предлагают скупить на мясо всех овец и каракулей и мериносов, превосходной белой шерсти». Про мериносов тогда было в ходу забавное стихотворение, кончавшееся так: «Но нос испанской девы Мэри, не есть испанский меринос». Миша спросил меня: «Как ты думаешь, продать?» А я ответила: «Нет! пусть лучше останутся, как племенные, для России, пусть хорошую породу разводят теперь мужики». И он не продал. Мы узнали потом, что все эти породистые овцы были съедены при наступившем голоде.

В начале лета из Киева приехала бабушка. А скоро после нее и тетя Наташа Яшвиль со своей дочерью тетей Таней, вдовой твоего дяди Георгия Родзянко. От них мы узнали подробности гибели дяди Георгия. В январе 1918 года они сидели вечером в Киеве и играли в карты. Тетя Наташа рисовала тушью портрет Георгия (этот портрет долго был у бабушки, но потом пропал при дальнейшем бегстве). Неожиданно вошли красноармейцы: «Кто здесь офицер?» – «Я», – ответил Георгий. Его взяли и по дороге в парке выстрелили в спину и убили. Тогда же были убиты и другие офицеры. Бабушка, тетя Таня и ее мать искали труп Георгия. Они обошли все морги и наконец одна их знакомая учительница узнала твоего дядю Георгия.

[belkafoto.livejournal.com]

Верхняя половина его головы была срезана. Очевидно он не сразу умер, и его так добили. Оповещенная бабушка пошла в мертвецкую и узнала его по рукам, нательному кресту и иконке. Еще при жизни Георгия мать Тани, тетя Наташа Яшвиль, уговорила ее сделать себе выкидыш, и потом это было для нее большим горем на всю ее жизнь. Уехав от нас, после многих скитаний, они обе обосновались в Праге, где обе и умерли, когда мы были в Земуне.

[belkafoto.livejournal.com]

Бабушка оставалась с нами до конца лета, когда дедушка выписал ее в Екатеринодар[28]. Звал он и нас, но мы и тут медлили. Жили мы неплохо. Стараниями нашего управляющего мужики согласились отпустить к нам в Новомосковск одну из наших коров, и у детей всегда было молоко. Для коровы привозили сено, а преданные слуги внутрь сена запихивали битых наших кур, индеек и гусей. Мы даже приглашали гостей, наших новых знакомых, и могли их хорошо угощать вкусными обедами.

Какие же власти управляли нами в Новомосковске?

Помню, на второй или на третий день нашего приезда видим мы из окон нашей большой комнаты такую процессию: едет бородатый дядя верхом на лошади, покрытый красным сукном с золотой бахрамой. Очевидно, это была скатерть из зала суда. Рядом с ним несут кипы солдатского белья. Он берет рубашку за рубашкой и раздает народу. К нему теснятся и, получая щедрый подарок, прикладываются к милостивой руке. Так и представился мне «добрый царь» Емелька Пугачев. Только скрылась из глаз эта процессия, как мы услышали очередь из пулемета. Я бросилась к окну посмотреть, в чем дело? Но Миша быстро пригнул меня ниже подоконника. К счастью, пулемет стрелял вдоль улицы, и ни одно окно у нас не было разбито. Потом долго слышалась отдаленная канонада, как будто со стороны Екатеринослава. Через несколько дней иду я по улице, а навстречу мне несется кавалькада. Какие- то парни, не умеющие сидеть верхом, без седел, неслись мимо меня, на скаку усиленно работая локтями. Только они скрылись, как из-за угла показалась конная колонна немцев. Они ехали шагом, впереди офицер с моноклем. Офицер махнул рукой вправо, и все за ним повернули, стройно, точно, красиво. Разница с ватагой нашей кавалькады была разительная. Противно было мне, что немцы, недавние наши враги, самоуверенно и властно входят в наш город, и я, придя домой, не выдержала, кинулась поперек кровати и долго плакала.

Скоро немцев сменили австрийцы, а через несколько дней установлена была у нас власть гетмана Скоропадского.

[belkafoto.livejournal.com]

Кто же был этот гетман? Я знала его молодым офицером кавалергардского полка. Он очень был красив: высокий, статный, с большими голубыми глазами и правильными чертами лица. Во время войны он уже командовал полком. Через Олсуфьевых он приходился мне четвероюродным братом. Мы все были с ним на «ты» и называли Павликом. Теперь он был Павло, гетман Скоропадский. Для кого-то в Новомосковске я обратилась к нему с просьбой. Написала письмо, и он мою просьбу уважил. Мой брат Юрий видел его в Киеве. Вот что он рассказывал: «Гетман Павло пригласил меня в двенадцать часов к завтраку. Я надеялся видеть его и его жену и поговорить с ними о том, что тревожило тогда всех русских людей. К удивлению моему я увидел огромный накрытый стол и толпу приглашенных. Все стояли, а хозяина и хозяйки не было. Вдруг двери широко распахнулись, и вошел пан гетман с супругой. Все отвесили им почтительный поклон… После этого официального завтрака, когда мы остались вдвоем, Павлик обратился ко мне: „Что Юрий, здорово?!“ Я сказал: – Здорово! – и больше к нему не пошел».

В Новомосковске эта пышность выразилась в том, что появилась стража, одетая в очень красивую форму: желтую со светло синим – «жовто-блокитную», как говорили тогда. Это были цвета герба Скоропадских. Во всех учреждениях теперь приказано было говорить на украинской мове. Это не был красивый музыкальный язык наших малороссов, а какой-то совсем чуждый, говорят, выдуманный профессором «паном Грушевским» в Вене. Может быть, на нем говорили на Карпатах, но тут он звучал, как анекдот. Никто не принимал его всерьез. Начальник почты должен был на дверях вывесить другое название, но он говорил Мише: «Я не закрасил, а только перевернул доску. Когда надо будет, опять переверну обратно». Теперь у фотографа красовалась надпись: «мордописня», автомобиль назывался теперь «самопер», и смеясь, мы говорили: «Самопер попер до мордописни». Меня совершенно серьезно уверяли, что акушерка теперь «пупогрызка», а стул – «пидсрачник». У нас в Новомосковске власть представлял бывший гвардейский офицер Бойе-ав-генес. Я когда-то видела его на сцене в Зимнем дворце, в театре Эрмитажа. Он играл небольшую роль в драме «Гамлет» в переводе вел. князя Константина Константиновича. Должность его у нас называлась «повитови староста», но говорил он на чистейшем русском языке. Женат он был на очень милой сестре милосердия. Познакомились они в госпитале во время войны. И он и она были оба раненые. Он и теперь хромал, а у нее были ампутированы ноги, и она ходила на протезах с костылями. Ее мы видели мало. Она была больше занята своими двумя маленькими сыновьями. С ним же мы очень скоро подружились. Он был очень умный и порядочный человек, и жизнь свою кончил трагически и очень благородно. Когда Новомосковск заняли большевики, кого-то арестовали, думая, что это повитови староста. Бойе узнал об этом, пришел к красным и сказал: «Я повитови староста, отпустите арестованного». Того отпустили, а Бойе расстреляли. Не знаю, как его вдове удалось потом пробраться с сыновьями во Францию. Много лет спустя мы узнали, что один из ее сыновей утонул, купаясь около Биаррица.

[belkafoto.livejournal.com]

Австрийцами командовал генерал по фамилии Маркович (очевидно славянин). Скоро после занятия Новомосковска он осведомился, кто в городе самые уважаемые помещики? Ему кто-то указал на нас, и мы получили предупреждение, что через час генерал собирается нанести нам визит. Бабушка спешно ушла в свою квартиру. Миша тоже смылся, а мне, как назло, подходил час кормить грудью Ценку. Прислуга знала, что мы не хотим видеть генерала, и все они убежали во флигель. Но вторая няня, Анна Андреевна, родом из Риги, привыкшая уважать немцев, когда генерал вошел, не решилась даже сказать, что я кормлю ребенка… Что было делать? Я попросила Викторию Викторовну быть со мной, и мы вышли к генералу. Подали чай, и я начала говорить с генералом по-французски. На его слова, что он не понимает, я сказала по-немецки: «Жаль, я бы не хотела говорить на языке моих врагов». – «Но мы вам не враги, мы пришли спасать вас от коммунистов». – «Doch, – сказала я, – Sie personlich sind nicht schuldig, sie tun ihre Pflicht. Aber die Deutschen sind doch unsere Feinde».[29]

Рядом со мной сидел как на иголках молодой украинский офицерик, очевидно взятый как переводчик. Я заговорила с ним по-русски и одним ухом слышала, как Зеленька по-немецки доказывала генералу, что они должны уступить Франции Эльзас-Лотарингию. Генерал просидел с нами короткое время и распрощался. После мы узнали, что на другой день Ильяшенки пригласили его к завтраку. Зоя Алексеевна, жена Андрея Степановича, рожденная Остроградская, на время этого завтрака пришла к нам. Она тоже не захотела встречаться с австрийским генералом.

Через несколько дней Мишу известили, что его приглашает к себе немецкий (не австрийский) офицер граф Люксбург. Твой отец, Владимир, ответил, что он согласен встретиться с графом, но не у него на квартире, а где-нибудь в нейтральном месте. И они встретились у кого-то на квартире. Разговор шел о моем приеме австрийского генерала и по-французски. Как мой муж меня защищал, он мне не рассказал. Сказал только, что закончил он такими словами: «Представьте себе, граф, что бы вы чувствовали, если бы неприятельские войска вошли в Берлин?» И граф ответил, протягивая руку: «Да, я вас понимаю». Этим дело и кончилось, и мы продолжали спокойно жить в Новомосковске. Интересно, как на это реагировал народ? На уроке сапожного дела наш учитель обратился ко мне со словами: «Скажите, правда ли, что вы австрийского генерала выгнали из квартиры? Все в Новомосковске об этом говорят». Я рассказала ему, как было дело, а сама подумала: а не лучше ли было бы, если бы помещики вместо того, чтобы приглашать генералов к завтракам, ушли бы в леса или степи, в кукурузу, и образовали бы вместе с народом партизанские отряды?…

[belkafoto.livejournal.com]

Летом на площади, при большом стечении народа служили панихиду по убиенной Царской семье. Известие это пришло с опозданием. Нам не верилось, что это могло случиться… И, по-видимому, так думали все окружавшие меня на панихиде. Никто не плакал, а лица выражали скорее недоумение.

В конце лета 1918 года Миша ездил в Добровольческую армию. Он сопровождал туда бабушку к твоему дедушке. Последний уговаривал его не медлить и увезти нас всех на юг и дал ему на всякий случай пропуск от генерала Богаевского.[30] Дедушка также дал ему поручение командировать из Новомосковска к нему на юг молодого офицера Миоковича для важного дела. Об этом я подробно пишу в добавлении к книге «Крушение империи».[31]

[belkafoto.livejournal.com]

В начале осени в Новомосковске было собрание хлеборобов. Съехались помещики и крестьяне-хуторяне. Я тоже присутствовала на этом собрании. Мужики были все в белых вышитых малороссийских рубашках, высокие, широкоплечие, красивые. Их был полный зал, гораздо больше, чем помещиков. Это были хуторяне, осевшие на отруба после реформы Столыпина. К тому времени они были уже зажиточными людьми. Позднее их назвали кулаками и, во время «реформы» Сталина, большинство из них погибли в лагерях Сибири. На собрании речь шла о земельном благоустройстве. Подробностей не помню, знаю только, что мужчины наши поражались здравому смыслу этих крестьян.

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то летом неожиданно приехал к нам наш бывший лакей Михайло. Это был удивительно порядочный, хороший человек. Он пожелал меня видеть. Сказал, что надо поговорить. Я сидела с Ценкой на руках. Он начал, сбиваясь, рассказывать, что не удержался и взял наши рюмочки для водки. (Они были просто стеклянные, никакой ценности в них не было), но его, по-видимому, мучила совесть, что он взял чужое. Я молчала, а он все повторял жалобным голосом: «Рюмочки ваши взял, рюмочки, 12 штук». Теперь я понимаю, что мне надо было отпустить его грех, который так тяготил его душу, но тогда я промолчала. Мне думалось: начинается с рюмочек, а потом растащат всю Россию по кусочкам, и водворится обман, воровство и неизбежная ложь. И я промолчала, а он бедный, такой огорченный все повторял свое своим жалобным высоким тенором. И сейчас еще слышу: «Рюмочки, рюмочки ваши, рюмочки»…

[belkafoto.livejournal.com]

Не знаю, по какому поводу Мише надо было в этот день поговорить с Отрадой по телефону. Центральная станция для нашего района была в Попасном. К его удивлению телефонная барышня сказала: «Я не могу вас соединить». – «Почему?» – «Не позволяют… Я не свободна». Тогда Миша позвонил в Перещепино, чтобы соединиться с другим имением «Александрией». И там барышня сказала: «Не могу… здесь банды». Тут уже и Миша стал задумчив.

Легли спать, как всегда, около 10 часов. Ночью вдруг слышу неистовый стук во входную дверь. Кто-то кулаками дубасит изо всех сил. Ну, думаю, пришли банды! Вскакиваю, бужу Мишу и говорю: «Одевайся, скажи Ксюнину, чтобы открыл дверь, и уходи к нему, а я их задержу». (Ксюнин был другой квартирант, и дверь к нему была загорожена нашим умывальником). Бегу в переднюю мимо детей и нянюшек, которые крепко спят, и по дороге придумываю, чем бы заговорить и задержать их! Открываю дверь и вижу… Стоит наш отрадненский управляющий. Он говорит: «Едва добрался. По большой дороге ехать нельзя, я кругом. Везде банды… Как бы и Новомосковск не захватили. Австрийцы ушли – одно наше ополчение охраняет город». Иду в спальню и вижу, Миша не сдвинулся с места и сидит в каком-то оцепенении на кровати. Узнав от меня, что ничего страшного нет, и это наш управляющий, он накидывает халат и выходит к нему. Они садятся на диван в столовой… Когда я оделась, я застала их все в той же позе, а перед ними бутылка белого вина…

Около 10 часов утра неожиданно приезжает Семен Наумович Стрельченко, управляющий другого имения, Александрия. По его словам, там та же картина. Везде шайки вооруженных солдат и всякого сброда. Он садится на тот же диван, и я слышу, как оба управляющие уговаривают Мишу уезжать в Екатеринослав. Они уверяют его, что семье нашей ничего не грозит, а он как-то уныло молчит. Вероятно его, бедного, мучила мысль: как же самому бежать и оставить семью? Теперь я это понимаю, но тогда я ни о чем не думала, а только смотрела на них… И вдруг, на меня накатывает опять тревога, та же, что все эти дни, но теперь с необыкновенной силой. Я почти задыхаюсь. И тут неожиданно для самой себя, я ударяю кулаком по столу и говорю: «Мы все едем в Екатеринослав с тобой, Миша, и я, и дети». Наступает молчание. Мужчины смотрят на меня с удивлением. Никто не возражает. А я чувствую, как постепенно внутри у меня наступает какая-то тишина, и тревога уходит от меня куда-то вниз. В душе необыкновенное спокойствие и мир. Как будто вся тревога была, чтобы принять это решение. Теперь я понимаю: это Бог спасал нас, но тогда я ничего не думала, а только ощущала. Помню, что опять сама себе удивлялась, но на этот раз радостно…

Мужчины как-то сразу охотно соглашаются со мной, и мы начинаем все вместе обсуждать наш отъезд.

Но к кому нам ехать? Миша звонит в Екатеринослав Артемию Филипповичу (может быть он Иванович – я не уверена) Костюченко, и он соглашается всех нас принять. Костюченко любит всю семью Родзянко. Он благодарен. Когда-то твой, Владимир, дедушка помог ему поступить в гимназию, а теперь он уже товарищ прокурора в Екатеринославе.

[belkafoto.livejournal.com]

Узнаем, что поезд в Екатеринослав отходит в 6 часов утра. Но как добраться до вокзала? Он довольно далеко, версты три. В нашем распоряжении бричка, в которой приехал Семен Наумович, но в нее поместиться все не могут, а мне надо взять с собой и старую няню: ведь Ценке только полтора года. Решено, что Миша с Козычем пойдут на вокзал пешком, еще ночью, а дети няня и я поедем на бричке. Нас будет сопровождать Семен Наумович, и Миша даст ему денег, чтобы взять билеты.

Ложимся спать как можно раньше. В час ночи я вскакиваю уже полная энергии. В голове у меня все ясно. Я приказываю одну подняню будить, от другой, ненадежной, по возможности, скрыть наш отъезд. Объявляю старой няне, что она едет с нами. Другая временно остается. Зеленька также приедет позже, но ее будят, и Миша дает ей деньги, чтобы расплатиться со всеми учителями. Предполагаем, что она в другой квартире, и ей ничего не грозит. Меня спрашивают, как одевать детей: белье самое новое, шубки самые старые. Я с ужасом соображаю, что теплые сапоги на них будут из хорошей кожи, от лучшего сапожника в Петрограде. Большую часть денег я зашиваю в пояс моей юбки, часть няня кладет себе в шляпу. Я укладываю свой сундучок. Его дошлют потом. На дно кладу мои драгоценности: золотые часы с золотой цепочкой, браслеты, колье, бриллианты, сверху мое и детское белье и платье… Время идет… Мише пора уходить. Он прощается и уходит на вокзал еще ночью.

В пять часов утра едем в бричке: старая няня, все пять детей и я. На козлах, рядом с кучером Семен Наумович Стрельченко. У него деньги, чтобы взять для нас билеты. Очень холодно, мороз, снега мало…

Едем и видим, что навстречу нам идут и едут люди с вокзала. Они машут руками и шляпами и что-то кричат. Я не разбираю, а управляющий оборачивается ко мне и говорит: «Они кричат, что на вокзале банды и советуют не ехать». Но я вспоминаю, что Миша уже там, что может быть его надо выкупать и приказываю ехать дальше… Опять встречные кричат… Опять управляющий поворачивается ко мне и говорит: «Все бегут оттуда, там банды, не вернуться ли нам?» Но я думаю о Мише и твердо приказываю: «Вперед, вперед». И управляющий, бывший денщик твоего деда, привыкший слушаться, смиряется, и мы едем навстречу бегущим…

[belkafoto.livejournal.com]

Епископ Василий (Владимир Родзянко) на Новомосковском вокзале восемьдесят лет спустя (в 1990-е годы)

Бричка останавливается на площади. Семен Наумович идет на вокзал взять нам билеты. Мы сидим и ждем. Меня берет нетерпение. Вижу в толпе перед вокзалом какой-то солдат важно распоряжается. Очевидно он теперь главный. Вылезаем. Иду в толпу, ищу глазами Мишу, но его не видно, нету и Семена Наумовича и никакого поезда на рельсах нет. А главный солдат все бегает в толпе и чем-то распоряжается. Я подхожу к нему и начальническим тоном говорю ему: «Что же это за беспорядок? Почему нет поезда?» Хотя я вижу, что погон на нем нет, нарочно спрашиваю его: «Вы кто такой? Представитель полиции? Вы полицейский?» Он останавливается, гордо выпрямляется и говорит: «Никакой полиции нет! Есть только одна советская власть!» – «А почему же поезда нет? Когда он пойдет на Екатеринослав?» – «А вам зачем?» – «Мне нужно в Екатеринослав, я тут с детьми». Показываю рукой на бричку. «А вы кто такая?» – «Жена инженера», – выпаливаю я, не задумываясь. Он сбавляет тон и говорит: «Поезд скоро будет, подождите» … Иду назад. Няня смотрит на меня. – «Он сказал, надо ждать…» – говорю я. Влезаю в бричку, и мы ждем. Ждем долго. А около вокзала все та же картина: толпа, снующий взад и вперед этот солдат и никакого поезда нет. А мы все сидим. Сидим долго. Детям становится холодно. Вижу на путях, в стороне отдельно стоят вагоны третьего класса. Я вылезаю и иду туда. Дверь вагона не заперта. Я подзываю няню и детей, и мы стараемся влезть. Подпихиваю няню. Недалеко оказывается железнодорожный сторож. Он любезно подсаживает нас в вагон, который не отапливается, но все-таки там теплее. Опять сидим довольно долго и понемногу опять начинаем замерзать. Думаю: не покормить ли детей? Только что собралась дать им молока, как входит тот же железнодорожный сторож и говорит: «Вам надо вылезать, вагоны угоняют… (Он показывает рукой в сторону противоположную от Екатеринослава). Там на станции будет формироваться поезд; он придет сюда и тогда двинется на Екатеринослав». – «А куда же нам?» – спрашиваю его. Он неопределенно разводит руками. Вылезаем. Солнце уже встало; снег искрится и скрипит под ногами. Брички нет. Очевидно кучер уехал. Дети и няня остаются на путях, а я иду на вокзал на этот раз в зал ожиданий.

Там разношерстная толпа. Миши не видно. Много солдат без погон. Вижу, как все тот же главный солдат, что был на площади, продолжает распоряжаться. Он подходит к телефону, соединяет и строго кричит в трубку: «Снаряжайте поезд, ведите его сюда и смотрите мне, смотрите, чтобы в нем было… (Тут он делает паузу) как можно больше ррреволюционных ммассс!» Мне становится смешно и вместе страшно. Я оглядываю толпу. Она разношерстная и серая, а я, в своем каракулевом саке, резко отличаюсь от нее. Понимаю, что надо уходить, и уходить поскорее. Теперь я понимаю, что эта каракулевая шуба, вероятно, спасла меня. В Новомосковске меня в ней никто не видел. Я носила свою охотничью куртку, которую теперь надела на няню, и мне, конечно, могли поверить, что я жена инженера. Выхожу из зала ожиданий и мучительно думаю: что же мне теперь делать? Иду медленно к няне и детям… В это время подходит ко мне какой-то молодой человек и говорит: «Зачем вы здесь?» -«Ищу моего мужа, он должен был прийти на вокзал». – «Вы ищете Михал Михалыча? Его здесь нет, он не приходил». Я смотрю на него с удивлением: – «Почему вы меня знаете?» – «Я здешний аптекарь», говорит он. «Уверяю вас, что Михал Михалыча нигде нет на вокзале. Я здесь очень давно». И он отходит от меня. А я опять думаю, что же мне делать?… В это время чувствую, что мимо меня проходит кто-то в железнодорожной форме и, не глядя на меня, говорит: «Идите ко мне на квартиру». – «Куда?» – спрашиваю. Он незаметно указывает рукой. Соображаю, что это начальник станции. Иду за детьми и няней и мы идем к небольшому отдельному домику недалеко от вокзала.

Очевидно грабить город.

[belkafoto.livejournal.com]

Около 6-ти часов вечера, наконец, появился поезд, весь увешанный солдатами с винтовками наперевес. Они и на паровозе и на крышах вагонов. Я бросилась одевать детей, но начальник станции остановил меня: «Нет, нет; когда они уйдут в город, а вся публика войдет в вагоны, тогда я вас проведу». Я замечаю, что окна вагонов заиндевели и изнутри, когда войдем в поезд, нас не будет видно. Мы смотрим из окна и наблюдаем, как солдаты высыпают из поезда и идут в город, а за ними почему-то тянутся бабы с большими пустыми корзинками под руками. Очевидно грабить город.

[belkafoto.livejournal.com]

Уже темнело, когда нас втиснули в переполненный вагон. Протискиваем вещи и занимаем целое купе, очевидно для нас оставленное. Дверь в коридор открыта. Местный разносчик газет с кипой их под рукой, шумно разглагольствует, восхваляя «народную власть», а Ильяшенко по-французски сдерживает меня от спора с ним; я же указываю ему, что из вещей особенно надо беречь: шляпник с котелком Миши, в бархатную подкладку которого засунуто тоже много наших денег… Временами я вспоминаю о Мише: «Где-то он?» И тогда при вздохе у меня, как иголками колет концы пальцев на руках… Не знаю, что это было? Никогда больше ничего подобного не испытывала.

Поезд двигается очень медленно. В Екатеринославе уже темно. Вылезти из поезда невозможно. Толпа людей напирает снаружи, и я кричу им: «Пока мы не вылезем, вам все равно нет места. Отойдите». Передние немного отступают, и мы благополучно вылезаем: и няня, и все дети, и даже вещи. Ильяшенко находит двух извозчиков, и мы приезжаем к Костюченко. Он и жена его гостеприимно нас встречают. Миши у них нет. Где-то он? Может быть идет пешком 30 верст? Квартира у Костюченко большая и место есть для всех. Андрей Степанович прощается с нами и уезжает, а мы располагаемся, и начинаем укладывать детей спать. Время идет. Уже 11 часов, а Миши все нет. Вдруг длинный, сильный звонок у входной двери. Анна смотрит на меня и говорит: «Вдруг это папа?!» И действительно – это был он. Радостно обнимаемся… И какое счастье было чувствовать, что мы опять все вместе. Костюченки радуются не меньше нашего, а Миша рассказывает нам, что с ним было.

мы все это получили

[belkafoto.livejournal.com]

А что же было в это время у нас на квартире?

Когда толпа «революционных масс» вошла в город, солдаты рассыпались по всем направлениям. Часть их пришла к нам, и они потребовали выдать им Родзянко. Все сказали, что нас нет, что мы уехали. Они, конечно, не поверили и начали бегать по квартире и кричать, размахивая револьверами: «Если его нет, то хотя бы мы до нее доберемся». Увидали мой сундучок, открыли его, вещи выбросили, добрались до драгоценностей и начали забирать их себе. Взяли все, что было золотое, но бриллианты оправленные в серебро, выбросили, вероятно думая, что это стекляшки. Преданная горничная Ванда и няня Анна Андреевна собрали это в свои передники и отнесли к Алиму Ивановичу; а он, милый, замуровал это в стену за своим большим шкафом с платьями и, когда Добровольческая армия взяла Новомосковск, мы все это получили.

ортодоксальные евреи очень честные

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то узнаем мы, не помню от кого, что генерала Степана Андреевича Ильяшенко арестовали, и надо денег, чтобы его выкупить. У Миши была кожаная шкатулка, в которую он всегда складывал золотые еще царских времен. Их оказалось 500 рублей. Он послал их Марии Оскаровне. Генерал был выкуплен, спасен от расстрела, и они потом благополучно перебрались в Кисловодск. Владимир Степанович Ильяшенко говорил, что деньги им принес еврей Шпановер. Очень возможно. Тогда это был самый лучший способ незаметно передать деньги. Известно, что ортодоксальные евреи очень честные, и Шпановер был именно такой «правоверный». А мы это знали и вот почему: пришел как-то Миша занять у него деньги. «И вам нужны деньги?» – говорит Шпановер, – «и что вы со мной делаете? И сегодня суббота… Ой! И вы хороший человек… И вам надо дать деньги!? Ой! И как же вам не дать?» Он расстегивает свой длинный сюртук, показывает пальцем на кармашек в своем жилете и, отвернувшись, не глядя на Мишу, говорит: «Идите сюда! Берите ключик. Взяли? Ну, теперь идите в мой кабинет. Знаете шкапчик над столом»… Миша идет, а он, все так же, не двигаясь, из другой комнаты говорит ему: «Откройте шкапчик… Открыли?… Ну! Берите деньги, считайте, сколько вам нужно. Ну? Взяли? Остальное положите назад. Закройте шкапчик. Закрыли? Идите сюда. Кладите ключик обратно в карман. Ну, хорошо». Таким образом, Шпановер не шевельнулся, а Миша получил, сколько ему было нужно. Шпановер даже не спросил, сколько он взял. По этому поводу вспоминаю еще один случай. Евреям присущ веселый юмор. Весной, как известно, помещик всегда без денег. Надо занимать. Приходит Миша в банк, на этот раз в Екатеринославе. Идет к директору и просит взаймы. «Взаймы деньги?» – говорит директор, – «А как урожай?» – «Да что урожай? засуха, дождя нет», – говорит Миша. «Дождя нет? А это что?» И директор показывает на окно, за которым накрапывает дождичек. – «Разве это дождик? – говорит Миша, – это маленький!» – «Маленький?» – отвечает директор. (Тут он делает паузу) – «Ну, а ви всегда били большой?… Ну я дам, сколько вам нужно?»… И Миша получил просимое.

[belkafoto.livejournal.com]

Ехали мы ночь, день, еще ночь и еще целый день. Много раз бывала у нас проверка. Одни называли себя махновцами, другие григорьевцами. Не помню, проверяли ли нас петлюровцы?[35] И всем им про Мишу контролер говорил – это служебное отделение. Забавно было, что все они косились на бутыль и с отвращением отворачивались, узнав, что это молоко.

Но вот настал вечер второго дня. Дети уже спали. Поезд остановился вплотную к другому поезду, и я увидела там в вагоне каких-то военных, склонившихся над картой. В это время услышала топот ног в нашем вагоне и громкий разговор около отделения, в котором сидел Миша. Заглянула в коридор и вижу, что Мишу окружили какие-то военные. Вижу, как он протягивает им документ и смотрит на меня испуганными и умоляющими глазами. Я соображаю, что его арестовали и что может быть, надо будет его выкупать. Поварачиваюсь к Виктории Викторовне и говорю ей: «Деньги!» Она вытаскивает из-под пояса юбки пачку денег и сует их мне. А я тут слышу, как эти военные говорят Мише: «Идите к коменданту!» Я поворачиваюсь к ним и спрашиваю: «А могу я идти с ним?» Они пожимают плечами и говорят: «Можете». Я быстро надеваю шубу, и мы идем по перрону. Я вижу, что Миша как-то сгорбился, втянул голову в шею, очевидно он испуган. Мы входим на вокзал в отдельную, почти пустую комнату. За столом сидит солдат, который говорит Мише: «Вы арестованы». И тут я с удивлением вижу, что Миша мой вдруг выпрямляется и спрашивает: «Кто вы такой?» – «Я комендант станции» – «Какой же вы комендант? Комендант должен быть офицером, а вы нижний чин. У меня пропуск от самого генерала Богаевского, а вы меня арестовываете!» И тут я вижу, что этот комендант вскочил со стула, вытянулся в струнку и сказал: «Вы свободны». Он даже не попросил посмотреть пропуска. И вот мы пошли назад, и Миша шел уже совсем другим, твердым шагом. Он сказал мне, что, когда его в вагоне окружили, он испугался и в полутьме не заметил, что, на всех военных погоны, и протянул им документ на имя инженера Иванова. Только войдя к коменданту, он разглядел на нем погоны и понял, что мы уже в районе Добровольческой армии.

Я вернулась к детям, объяснила все происшедшее Виктории Викторовне и услышала, как Миша уже весело разговаривает с офицерами. Он расплатился с контролером, и мы с благодарностью с ним простились. Разбудив детей, мы пересели в поезд, стоящий на других рельсах, рядом с нашим. Наш вагон теперь был второго класса с мягкими сиденьями. Миша уже не сидел отдельно от нас, а вместе с нами. Он с аппетитом, после двух дней голодовки, стал есть нашу провизию. Поезд двинулся на юг. Нам больше не страшно. Мы крепко и спокойно засыпаем. Если не ошибаюсь, пограничная станция была Харцызск. Наутро мы были уже в Ростове. Я выглянула в окно и увидела, что стоит жандарм, настоящий русский жандарм, которого всегда было видно на всех больших станциях русских железных дорог. Милый жандарм. Признаюсь, мне даже хотелось его расцеловать..

[belkafoto.livejournal.com]

В Ростове была пересадка на Екатеринодар. Мы вылезли и пошли в зал ожиданий. На буфетной стойке стоял огромный самовар, как всегда бывало на вокзалах. Можно получить и кофе со сливками, и пирожки, и хлеб с маслом, и колбасу. Сели за стол, покрытый чистой белой скатертью. Народу много, но места хватает всем. Едим с большим аппетитом, все кажется необыкновенно вкусным. Я украдкой наблюдала за детьми и заметила, как к тебе, Владимир, подошел какой-то молодой человек, наклонился над тобой и говорит: «Какой славный мальчик. Как тебя зовут?» Ты был тогда действительно очаровательный: черные глаза и шапка вьющихся белокурых волос. Я вижу, что ты молчишь. А господин этот еще раз ласково повторяет: «Как же тебя зовут, милый мальчик?» А ты насупился и отвечаешь: «Не знаю». – «Не знаешь? – говорит тот. – Вот странно». И он быстро уходит. А я подхожу к тебе и спрашиваю: «Почему ты ему ничего не ответил? А потом сказал, что не знаешь, как тебя зовут?»

А ты посмотрел на меня удивленно и сказал: «Ты меня так научила» … Тогда я вспомнила, что так внушала тебе, сидя на извозчике еще в Екатеринославе. На радостях я это забыла, а ты еще помнил… и я похвалила тебя и позволила теперь отвечать на все вопросы. Помнишь ли ты это?

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы иметь возможность проводить больше времени с детьми у моря, мы решили не готовить еду дома, а брали обеды в столовой у мадам Дезобри. Там я встретила мою одноклассницу по гимназии Оболенской – Бурзи, теперь Сперанскую. Муж ее был на фронте, и она в ожидании его поступила к Дезобри подавальщицей. Помню, принесли раз огромную кастрюлю с чудно пахнувшим бараньим супом. Мой Миша разливал и вдруг он, к ужасу всех, вынул из кастрюли огромную баранью голову. Помню мертвый глаз этой головы, смотрящий на нас. Ты можешь себе представить ужас бабушки и негодование моего Миши. Не успели мы прийти в себя от этого впечатления, как вбегает моя Сперанская с извинениями, что недоглядела и вовремя не вынула этой головы из супа. Тут уже все расхохотались, а суп оказался очень вкусным, как и котлетки «Дезобри», которые и всегда-то были вкусными.

[belkafoto.livejournal.com]

В Анапе мы старались жить экономно, новых поступлений денег ниоткуда не было. Все же нужно было как-то приодеться. Я купила грубую материю, из которой шьют мешки для картошки, и заказала себе костюм у хорошей портнихи. Получился очень элегантный английский костюм. Мише сшили открытую рубашку в широкую голубую полоску и короткие штаны. Он был так красив в этой обновке и так молодо выглядел, что одна дама долго спорила со мной и уверяла меня, что он совсем не мой муж, а сын, что ему 16 лет и, чтобы убедить меня рассказывала, в чем он одет. Сомнений не было – она говорила о моем Мишеньке.

В детстве ты, Владимир, был очень живой, а подчас и несносный мальчик. Если мы шли куда-нибудь, ты часто убегал от нас. Чтобы тебя проучить, я раз спряталась за выступ стены. Ты испугался, и надо было слышать, как ты заревел, оставшись один. Помнишь ли ты это? Однажды мы были на каком-то детском празднике в анапском парке, и ты опять исчез. Я звала тебя, а потом громко сказала: «Я потеряла ребенка!» Вдруг передо мной, как из-под земли, вырос мальчик лет семи с каким-то значком на пике: «Я его вам найду, скажите какой он?» И гордо добавил: «Я скаут». Это было так трогательно и забавно. Я ему рассказала, во что ты одет. Но ты скоро сам прибежал, а я отыскала мальчика, чтобы он не беспокоился.

покрывали себе лицо носовым платком

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы купаться в море, мы ходили обычно в место поблизости около города, где были камушки, но местами хороший песок. Настоящие пляжи были довольно далеко от города, и иногда я ходила туда одна. Ближе к городу был дамский пляж, а дальше мужской. На этих пляжах люди грелись на солнце совершенно голыми, и так бежали купаться в море. Без костюма было гораздо приятнее. Мужчины, идя к своему песочному пляжу, (правда вдали по земле), должны были проходить мимо нас, и тогда дамы, чтобы их не узнали, покрывали себе лицо носовым платком. Лежа там на песке, я думала о том, как изменились нравы!? В Одессе на нашей даче было два домика – купальни, мужская и женская. Мужчины и дамы купались отдельно. Так же и дети: мальчики раздевались в одной, девочки в другой купальне. Помню, когда я еще была девочкой, к нам приехал дядя Вася Голицын со своей женой, и они пошли вместе раздеваться в одну купальню. Неприличие это неприятно поразило моих родителей, и я помню их разговор. Они удивлялись, а потом объяснили себе это тем, что Голицыны приехали из заграницы, где вероятно так принято. И вот проследите: в девяностых годах прошлого столетия, в Одессе – две купальни мужская и женская. В девятнадцатом году этого столетия в Анапе два отдельных пляжа – мужской и женский, а теперь? В 1970 году, что делается на пляжах всего мира?!

[belkafoto.livejournal.com]

Тем временем Добровольческая армия победно продвигалась вперед, и наконец был взят Екатеринослав, а потом и Новомосковск. Мы с Мишей решили отпраздновать это событие в анапском ресторане. К нам присоединились две молодые пары, наши новые знакомые, и один соломенный вдовец. Пошли вечером в ресторан, который был полон нарядной публики. Подавали молоденькие интеллигентные барышни. Ужин был очень вкусный. Мужчины заказали себе водку, а для дам шампанское. Но и они его пили усердно. Скоро мы, дамы, заметили, что мужчины наши выпили слишком много. Тогда мы еще не открытую бутылку шампанского решили спрятать. Поставили ее под стол, а когда они искали ее там, мы поднимали и прятали ее под большую шляпу одной из нас. Это нам удалось сделать несколько раз, а подавальщице мы мигнули и велели сказать, что шампанского вообще больше нет. Мужчины наши так бутылку и не нашли, и когда мы уходили, она осталась стоять под столом. Забавно было, как они расплачивались. Счет вместе с чаевыми барышням оказался тысяча семьсот рублей. Мужчин было четверо, и они никак не могли разделить 1700 на четыре. Тогда один из них предложил добавить барышне еще 300 рублей, и все они были очень рады, что 2000 легко разделить на четыре. Возвращались мы на рассвете. Какие-то офицеры, повстречавшиеся нам, попросили указать им направление к санатории доктора Будзинского… и я до сих пор не уверена, верно ли мы им, бедным, показали дорогу. Другая дама потом рассказывала, что с трудом довела своего мужа домой: он непременно хотел выкупаться в бассейне парка.

В середине лета появилась в Анапе Таня Родзянко, вдова Георгия, со своей матерью. Они наняли небольшую комнату довольно далеко от нас. Зарабатывали они тем, что вязали из шерсти очень красивые дамские шапочки, а также шили сумки из грубой материи и художественно их разрисовывали. Продавать относили в магазин. Я купила такую сумку и ходила с ней на пляж. Таня скоро после их приезда заболела возвратным тифом. Было у нее три припадка. Один такой сильный, что ее мать думала, что она вот-вот умрет. Когда Таня оправилась и окрепла, они уехали в Прагу, где обе скончались много позже, когда мы жили в Югославии, в Земуне, на Прегревице.

Я забыла упомянуть, что когда мы прочно обосновались в Анапе, я наладила для детей уроки музыки и рисования. Там тогда жил довольно известный художник Чахров, у которого была школа рисования. Девочки любили его уроки, и Ольга опять рисовала лучше старших девочек. Сын Чахрова, начинающий молодой художник, хотел было нарисовать портреты девочек, но почему-то не решился. Их нарисовала акварелью мать Тани, тетя Наташа Яшвиль. Небольшая картина эта находилась в Париже у Анны, и висела у нее в гостиной.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот этому Ивану Кондратьеву, мы поручили тогда поехать в Новомосковск, посмотреть, что там делается и привезти наши оставленные там вещи. Он обошел всех наших знакомых, которым наша преданная прислуга передала наше белье и платье, но те все признались, что продали это на базаре. Я очень хотела иметь красивый медный самоварчик в стиле ампир, который нам к свадьбе подарил Никола, но и про него ответ был «нет, он мне еще нужен». Один только Алим Иванович Ашитков сохранил наши драгоценности, замурованные в стену за его большим шкапом, и все передал Ивану Кондратьеву, который нам все это и привез. А Алим Иванович из всех наших знакомых нуждался больше всех со своей большой семьей (7 человек детей мал мала меньше). Теперь меня мучает совесть, что мы денежно не поддержали ни Алима Ивановича, ни начальника станции, но тогда все были уверены, что скоро все будем там, жизнь наладится, опять потечет по старому, и мы сумеем всех отблагодарить.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда Иван Кондратьев вернулся из Новомосковска, и рассказал, как там хорошо налаживается жизнь, мой Миша стал мечтать на сохраненные деньги устроить в Новомосковске молочную ферму. Уверенность в победе Добровольческой армии была так сильна, что не только мой Миша, но и дедушка обсуждал с ним подробности, как устроить эту ферму; и в начале сентября Миша уехал в Новомосковск. Денег он мне не оставил, а заложил наши драгоценности у одного анапского богача, который и выдавал мне деньги на жизнь. Бабушка и дедушка были в Екатеринодаре, и я оставалась одна с детьми. Прошло уже больше двух недель, а Миша все еще не возвращался. Деньги от заложенных вещей приходили к концу, и я начала волноваться. О братьях я также ничего не знала. Помню, накануне Воздвижения Креста я пошла с детьми в церковь на всенощную, только Ценку оставила дома. Настроение у меня было очень тревожное, я молилась, старалась молиться о Мише, но мысли мои почему-то все время были о братьях. Как будто молиться надо было именно о них. Когда запели «Слава в вышних Богу», все молящиеся опустились на колени, только ты один, Владимир, не слушался меня и упорно стоял прямо. Помнишь ли ты это? Ушла я из церкви в каком-то ужасно тревожном состоянии, и все, почему-то, мысли были о братьях. Позже, когда твой отец, Владимир, вернулся, мы узнали, что как раз накануне Воздвижения, братья были убиты. Как это произошло подробно описано в воспоминаниях моей сестры Мани,[39] так что повторять это не буду. Моя мать прислала нам только короткое письмо об этом с нашим служащим из Отрады, который нашел нас в Анапе через адресный стол. Это известие меня ошеломило, как-то не хотелось этому верить, и я помню, что в первый день не отменила даже вечернего чая с гостями и, как всегда, читала им мои политические записки. Потом меня проняло, и на следующий день я уже не могла ни видеть гостей, ни читать им. Скоро в местной газете было описание гибели братьев и все, даже зубной врач, у которого Юрий лечил свои зубы, выражали сочувствие.

[belkafoto.livejournal.com]

Тем временем Добровольческая армия продвигалась вперед, взяли Орел и шли победно к Москве. Но вдруг что-то случилось. Армия остановилась и сперва медленно, а потом быстро стала отходить на юг. Недавно я прочла в газете, что адъютант генерала Май-Маевского был советским шпионом, а генерал ему беззаветно верил.[40] Но мы тогда думали, что это временная заминка, и спокойно жили в Анапе.

пароход «Колыма», отходивший в Крым

[belkafoto.livejournal.com]

Так как Добровольческая армия все отступала, и фронт приближался к Новороссийску, твой дедушка решил, что всем нам надо переехать в Крым, где фронт тогда держался крепко. Дедушка для всех нас, включая Катрусю и племянниц, взял билеты на пароход «Колыма», отходивший в Крым.

[belkafoto.livejournal.com]

Был назначен день, когда все мы должны были явиться к английскому доктору. Вдруг заболевает няня! Температура у нее поднимается почти до сорока. Я в ужасе: что, если бедную няню оставят здесь! «Няня, – говорю я. – Что делать? Через два дня надо явиться к доктору!» – «Дайте слабительное» – говорит она. Ей вкатывают большое количество глауберовой соли… Температура падает, но няня, конечно, очень слаба. Она еще лежит, и мне надо теперь заботиться о Ценке. Надо сварить ей манную кашу. Но как ее варить? Я, к стыду своему, тогда не имела никакого понятия, как это делать. В моем детстве нам строго запрещалось ходить в кухню, чтобы мы случайно не услыхали каких-нибудь ругательств. Няня мне объясняет, как варить кашу. Я иду к раскаленной печке, и ты можешь себе представить, что получилось, когда я, в кипящее молоко бухнула всю манную крупу! Какой получился фонтан, и как завонял весь вагон! Но Ценка, к счастью, от моих неумелых забот не заболела.