в них содержится немало высказываний

[arbeka]

((Ну, еще бы.
"Как можно сметь свое суждение иметь".))
..............
"Эти воспоминания не могли появиться в нашей стране ранее, так как в них содержится немало высказываний, касающихся коммунистической идеологии, в частности рассуждений об отношении Кандинского к политической обстановке в СССР, хотя в книге автор неоднократно отмечает сознательную аполитичность художника.




Фото Х. Эрфурта. 1926.
Нина Кандинская
КАНДИНСКИЙ И Я
https://flibusta.is/b/833539/read

Comments

ее пугала большая разница в возрасте

[belkafoto.livejournal.com]

Нину и ее сестру Татьяну воспитывала мать, Ольга Платоновна, во втором браке Крылова. Она была против союза дочери с Кандинским, ее пугала большая разница в возрасте. После венчания в Москве молодожены провели медовый месяц в Финляндии, в местечке Иматра, известном своим водопадом. Там Кандинский написал акварель, получившую то же название — «Иматра» (1917, ГМИИ). Однако революционные события заставили Кандинских срочно вернуться в Москву. Лето 1917 года они провели в Ахтырке, недалеко от села Абрамцево, где Кандинский писал натурные этюды и акварели.

В сентябре 1917 года у Кандинских родился сын Всеволод (Лодя). Не дожив до трех лет, он умер от гастроэнтерита. Об этой трагедии ни Василий Васильевич, ни Нина Николаевна никогда больше не упоминали. Ко всему добавились финансовые трудности, связанные с потерей имущества в годы революции и невозможностью продавать картины. Это было холодное и голодное существование… Далее судьба распорядилась так, что Кандинские дважды становились эмигрантами: сначала как российские граждане, а затем — как немецкие.

Васи́лий Васи́льевич Канди́нский (22 ноября [4 декабря] 1866[1][2], Москва[3][9][…] — 13 декабря 1944[3][4][…], Нёйи-сюр-Сен, Франция[3][9][…])

Нина Николаевна Кандинская (урождённая Андреевская, ок. 1893, Российская империя — 2 сентября 1980, Гштад, кантон Берн, Швейцария) — вторая жена

Нина Андреевская свою дату рождения скрывала всю жизнь. Как считает историк искусства Аннегрет Хоберг[нем.] (2008), лично знавшая Нину Николаевну, на момент её знакомства с Кандинским, в 1916 году, ей было двадцать лет. По словам Нины Николаевны, она была дочерью русского генерала[3]. Но в метрической книге 1917 года в январе месяце при заключении брака она указана дочерью капитана и 23 лет от роду, а Василию Кандинскому было уже 50 лет.

RE: ее пугала большая разница в возрасте

[klausnick.livejournal.com]

Дочь генерала звучит солиднее.

была найдена убитой

[belkafoto.livejournal.com]

2 сентября 1980 года Нина Кандинская была найдена убитой в своем шале «Эсмеральда» в Гштаде[12]. Произведения Кандинского, хранившиеся в доме его вдовы, остались нетронутыми, пропали лишь её драгоценности (было известно, что Кандинская собирала их). Преступление осталось нераскрытым Нина Кандинская была похоронена в одной могиле с мужем на Новом кладбище Нейи-сюр-Сен. На надгробной плите даты жизни Кандинской не указаны.

RE: была найдена убитой

[klausnick.livejournal.com]

Убита из-за камешков. Картины стоят в сотни раз дороже, но воры были неграмотными.

[belkafoto.livejournal.com]

А я была знакома с племянником Кандинского Анатолием Шейманом, сыном сестры его первой жены. Я сказала, что сообщение Кандинскому можно передать через его племянника. Когда выяснилось, что я знакома с племянником Кандинского, этот господин уговорил меня передать сообщение художнику собственноручно. Очевидно, задача казалась ему крайне важной, раз он не хотел рисковать и искал надежного посыльного. Я, разумеется, сразу согласилась. В конце концов я была еще девочкой-подростком и гордилась доверием, какое было оказано мне этим незнакомым господином. Доверенная миссия преисполнила меня необычайным волнением, любопытство смешалось с ожиданием. На следующий день я созвонилась с племянником Кандинского и получила номер его дяди. Тогда я позвонила Кандинскому.

Он сам подошел к телефону. Поскольку до сих пор он никогда не слышал моего имени, то сначала поинтересовался, откуда у меня его номер. Когда же я сообщила ему, что знакома с его племянником, сдержанность сменилась благорасположенностью, и я передала ему сообщение. После нескольких любезных слов, сказанных на прощание, я собиралась положить трубку, но Кандинский, к моему удивлению, тихо сказал: «Я хочу непременно познакомиться с вами лично».

На это я совершенно не рассчитывала. Подумать только, художник, которым я так восхищалась, увидев его замечательную картину, хочет встретиться со мной лично! На мгновение я потеряла дар речи и смущенно молчала, в смятении подыскивая слова, и не знала, согласиться или отказать. Кандинский очевидно почувствовал мою нерешительность и спас ситуацию, предложив: «Значит, встретимся такого-то…»

Решение было принято. Однако так быстро, как хотелось Кандинскому, нам встретиться не удалось. Как раз только начались школьные каникулы, и мы с мамой и сестрой собирались вскоре в Ессентуки на Кавказ, на знаменитый курорт, где мама намеревалась принимать целебные ванны. Когда я сообщила Кандинскому о нашем отъезде, он казался разочарованным и поинтересовался моим почтовым адресом на время каникул.

— Хочу вам написать, — сказал он.

— Я не знаю адреса, — с сожалением ответила я.

— Хорошо, тогда я напишу вам до востребования, — решительно добавил он.

— После моего возвращения с каникул я позвоню вам, — обещала я. — Когда точно это будет, я пока не знаю. Потому что после каникул в Ессентуках мы еще поедем к бабушке в деревню.

— Я надеюсь, вы сдержите слово и действительно позвоните мне, когда вернетесь в Москву, — сказал Кандинский.

Пробыв несколько дней в Ессентуках, я пошла на почту и спросила, есть ли для меня письма. «Писем нет, есть открытка», — сказал служащий в окошке. Поскольку я не ждала открытки, то и отказалась ее забирать — глупость, которую долго не могла себе простить.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы поженились, и я стала весной в осени его жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Нашу квартиру мы нашли запертой, как и оставили ее перед отъездом. Я говорю «нашу» квартиру, потому что после свадьбы я переехала к Кандинскому в дом № 1 на углу Долгого и Неопалимовского переулков. До этого я жила в доме матери в Козихинском переулке.

[belkafoto.livejournal.com]

Ребенком мне не разрешалось заходить на кухню — не то что там находиться. Когда Кандинский на мне женился, моя неопытность в готовке и ведении хозяйства сразу дала о себе знать: «Дочь совсем не умеет готовить. Она определенно не сможет вести хозяйство», — предупредила Кандинского моя мать. Но Кандинский не дал себя запугать. «Этому я Нину научу. Кроме того, я собираюсь нанять домоправительницу», — успокоил он маму.

Первые уроки стряпни преподал мне муж. Ему пришлось начать с азов, ведь я не знала самых элементарных вещей, касающихся ведения хозяйства. Какое именно блюдо мы тогда вместе готовили, я не помню, в любом случае, за год я достигла таких успехов в поварском искусстве, что Кандинский всегда был очень доволен моей стряпней. Во время революции и в последующие годы до нашего отъезда в Германию мне помогала служанка, бравшая на себя самую тяжелую работу в доме.

Во время революции нам приходилось буквально варить кашу из топора. Еды было мало. Официально мы получали скудные пайки. Кандинскому полагался небольшой порцион муки, это были так называемые «академические пайки». С 1919 года я пошла работать в московский Наркомпрос, сначала секретарем Кандинского, который в то время занимался реорганизацией российских музеев в качестве члена Художественной коллегии Народного комиссариата{7}. Позже заведовала канцелярией и была секретарем в отделе материального обеспечения Академии. Там мне тоже был выделен паек с основными продуктами питания, которых на жизнь совершенно не хватало. Поэтому на черном рынке мне приходилось выменивать на еду обувь, пальто или шали, что было еще и небезопасно, поскольку за натуральный обмен полагались большие штрафы. Однажды я обменяла жакет на кусок баранины. Уверенная, что совершила выгодный гешефт, я понеслась домой, чтобы торжественно предъявить служанке свою добычу, которая должна была скрасить наши скудные трапезы. Обследовав кусок мяса, та в ужасе воскликнула: «Милостивая госпожа, в бумагу завернуто собачье мясо!»

Этот эпизод относится к моему дебюту на кухне и к тому же свидетельствует о том, в каких катастрофических условиях мы жили в послереволюционной Москве.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1892 году Кандинский сдал государственный экзамен, к которому прекрасно подготовился. Еще в школе ему с трудом давалось запоминать наизусть числа, названия или стихотворения. Элементарная вещь, как помножить один на один, и та казалась неодолимой, что приводило в замешательство некоторых учителей. Но когда он сосредоточивал исключительно развитую зрительную память, то без особых усилий преодолевал подобные трудности. На государственном экзамене случилось так, что он воспроизвел наизусть целую страницу лишь потому, что от нервного возбуждения мысленно представил эту страницу перед собой.

Экзамены Кандинский сдал блестяще. В научных кругах особо отметили его работы на тему оплаты труда. Юридический факультет назначил его своим атташе. Перед ним открылись двери блестящей академической карьеры. Университет Дерпта[1] предложил ему место профессора, но он отказался.

Наступило время, когда надо было принимать решение, и теперь он этот момент не упустил. На пороге многообещающей университетской карьеры художник одержал в нем победу над ученым. В 1896 году Кандинский в возрасте тридцати лет решил посвятить себя живописи.

Во время учебы в Московском университете Кандинский жил у своей тети Чемякиной. Там он познакомился и со своей первой женой Анной Чемякиной, ее дочерью. Аня тоже училась в Университете, но не как студентка, а как вольнослушательница. В России посещение лекций было тогда довольно необычным занятием для женщин.

После сдачи экзамена в 1892 году Кандинский женился на своей кузине. Это была скорее дружеская связь, чем брак по любви, во всяком случае — с его стороны, как он мне рассказывал. Когда Кандинский женился, еще не было ясно, оставит ли он академическую карьеру. Аня надеялась, что, ответив «да», она свяжет судьбу с ученым, а не с художником. В искусстве она была профаном и не хотела принимать Кандинского-художника.

Прощание с наукой означало для Кандинского и прощание с Москвой. Аня покидала Москву с большой неохотой. В 1896 году они отправились в Мюнхен, на годы ставший первым постоянным местом жительства за границей.

[belkafoto.livejournal.com]

Методы преподавания Кандинского отличались своеобразием и не вписывались ни в какие стандарты. Он рассказывал мне, как, оседлав велосипед, колесил с учениками по баварской земле. Эти поездки открывали перед учителем и учениками бескрайние просторы, приводя их в Кохель, Верхнюю Франконию или к знаменитым баварским кирхам. Кандинский говорил, что это было не просто сменой обстановки. Во время таких путешествий ученики получали впечатления, которые затем претворялись в творчестве. «Я взял на себя этот труд, потому что юношей многое почерпнул из путешествий по Москве, по ее церквам, и верил, что моим ученикам тоже надо предоставить возможность путешествовать».

Преподавательская деятельность была очень нервной, трудоемкой, отнимала много времени в ущерб творчеству самого Кандинского, которое все еще находилось на стадии эксперимента. Как только он осознал эту проблему, пришлось распустить класс.

Одной из его учениц в «Фаланге» была Габриэла Мюнтер, к которой он испытывал большую симпатию. Вскоре между ними возникла интимная связь, позволившая ему забыть одиночество, испытанное в предыдущем браке. Все, чего так болезненно не хватало ему в отношениях с Аней — отзывчивость и интерес к его искусству, — привело его в объятия Габриэлы Мюнтер. В 1909 году они купили дом в Мурнау, а осенью того же года поселились в удобной квартире в Швабинге на Айнмиллерштрассе, 36. Всего два дома отделяли их от Пауля Клее.

До начала войны жизнь Кандинского проходила, в основном, между Мурнау и Мюнхеном. Он даже подумывал жениться на Мюнтер, но воздержался от этого намерения: жить с Мюнтер было непросто, в чем Кандинский не раз уверял меня. Это подтверждают и некоторые письма из опубликованной доктором Й. Айхнером монографии{28}, посвященной Габриэле Мюнтер. Между ними случались ссоры и недоразумения, что объясняет, почему они так редко жили вместе в своем доме в Мурнау. Кандинский ощущал всю безрадостность ситуации: «Часто бывало, что я оставался в Мюнхене, когда Габриэла Мюнтер ехала в Мурнау, а если я был в Мурнау, она оставалась в нашей мюнхенской квартире».

Такие дисгармоничные отношения не могли продолжаться долго. Разведясь с Анной в 1911 году, Кандинский не сомневался, что на Габриэле Мюнтер жениться не будет. Уже через два года совместной жизни он понял, что ошибся в выборе. Разность их характеров с самого начала исключала возможность брака. После расставания с Габриэлой Кандинский говорил мне, что по характеру она ему совсем не подходила, и он не был готов под нее подстраиваться.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда Кандинский женился на мне, мама взволновалась, что большую часть времени мы будем проводить за границей. Инстинктивно она понимала, насколько сильно он привязан к своей второй родине, и мы вынуждены были пообещать ей раз в году приезжать в Москву, хотя бы на несколько месяцев. Это обещание далось нам легко, ведь у Кандинского был собственный дом в Москве на 24 квартиры. В квартире на пятом этаже жил он сам, так что время от времени мы могли там останавливаться. Это утешило маму.

[belkafoto.livejournal.com]

Сначала Кандинский хотел обустроить для себя квартиру на шестом этаже, однако после отъезда в Германию его родственник, которого он нанял на должность управляющего, сдал все квартиры. Так что когда Кандинский вернулся из Германии, ему пришлось остановиться в гостинице. Когда же внезапно освободился пятый этаж, он недолго думая переехал туда. Квартира на шестом этаже имела небольшую башенку, в нее можно было попасть по винтовой лестнице, ведшей из комнаты уровнем ниже. Из окна этой башенки открывался дивный вид на Кремль.

Рядом с многоэтажным домом находился пустой участок, приобретенный Кандинским для строительства своего особняка. Планы шикарного дома с просторной мастерской уже были готовы, но революция поставила на них крест. Особняк так и не был построен, более того, в результате экспроприации Кандинский потерял всю собственность, включая многоквартирный дом.

[belkafoto.livejournal.com]

Время лишений. Пора в дорогу

Революция сделала нашу жизнь в Москве невыносимой. Мы переживали тяжелые времена, приходилось голодать. Чтобы Кандинскому не пришлось унижаться, добывая пропитание, я без лишних слов взяла на себя заботу о насущном. Лишь благодаря нашей неприхотливости нам удалось пережить нужду и голод.

Той зимой было очень холодно, так холодно, что в ванной замерзала вода. Поскольку все попытки протопить квартиру оказались безнадежными, пришлось поставить еще печку из кирпичей и шамота, она обогревала две комнаты. Топили дровами, которые доставали с огромным трудом. Поскольку доводилось по нескольку дней питаться лишь куском хлеба, мы радовались, что хотя бы не мерзнем.

За все лишения революционного времени мы были вознаграждены сполна. В течение нескольких послереволюционных лет в искусстве сложилась многообещающая ситуация. Оно переживало революционную весну, но все, что делалось в России в сфере культуры до того момента, оказалось в тени. Перед творческими людьми внезапно открылись неограниченные возможности. Атмосфера была духоподъемной, она дышала восторгом прогрессивных перемен, и все весело и споро взялись за дело.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1921 году на II Конгрессе Коминтерна партия провозгласила курс на новую экономическую политику (НЭП){96}. Идейные руководители партии оценили пропагандистские возможности искусства, литературы и, прежде всего, театра, кино и радио — их способность политически влиять на общественное мнение. Весна революции внезапно закончилась. После того как Ленин провозгласил новую экономическую политику, в русской революции начался затяжной кризис, искусство встало на службу государственной идеологии и пропаганды. Началась эпоха соцреализма. В 1922 году Советы официально запретили все формы абстрактного искусства, сочтя их вредоносными для идеалов социализма{97}.

в 1932 г.

[belkafoto.livejournal.com]

97

Формально внедрение доктрины соцреализма, проводившееся со второй половины 1920-х, было закреплено лишь в 1932 г. постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

[belkafoto.livejournal.com]

IV. Баухаус: 1922-1933
Берлин

Однажды осенним днем 1921 года Кандинскому позвонили из московской приемной Радека и попросили срочно явиться в Кремль. Ничего хорошего такая просьба не предвещала. Карл Радек, познакомившийся с Лениным еще в Швейцарии и вместе с ним вернувшийся в Россию, считался человеком злобным и циничным, любителем закулисных интриг. Если дело касалось политики, звонок мог означать худшее. Все время, пока Кандинского не было дома, я ужасно нервничала. Наконец он вернулся.

«Не волнуйся, — успокоил он меня. — Все прошло замечательно. Мне передали приглашение из Баухауса в Веймаре. Радек уже одобрил его. Он даже поблагодарил меня за попечение о русском искусстве и подтвердил, что я, наконец, заслужил право посвятить себя собственному творчеству. „Мы очень ценим вас как великого художника и понимаем, что вам требуется больше личного времени“ — так мне сказал Радек».

Кандинский ответил, что приглашение очень ему интересно, однако хотелось бы сначала довести до конца работу в Академии художественных наук.

«Если позволите, я потом снова обращусь к вам». — «Делайте, что считаете нужным, — ответил Радек. — В любом случае, в течение трех дней после подачи прошения вы получите свой паспорт. Я лично прослежу за этим».

Так и случилось. Когда Кандинский закончил работу в Академии, созрело решение снова поехать в Германию на несколько лет, и приглашение из Германии пришлось как нельзя кстати{98}. По всем признакам было очевидно, что тучи на политическом горизонте сгущаются и творческая свобода первой окажется жертвой перемен. Кандинский был рад заблаговременно избежать грозы.

98

Официально причиной отъезда Кандинского в Берлин в декабре 1921 г. была организация отделения РАХН.

Я сразу начала плакать, чтобы разжалобить его.

[belkafoto.livejournal.com]

Для выезда нам требовались не только разрешение советского правительства и заграничный паспорт, но и транзитная виза через Эстонию, Литву и Польшу. Дата начала работы уже была определена, и мы купили билеты. Вдруг из польского посольства нам сообщили, что выдача виз задерживается минимум на две недели.

Мы с Кандинским сразу пошли в посольство. Польский дипломат сначала ничего и слушать не хотел, объясняя, что в данном случае ничем помочь не может и что нам следует набраться терпения. Разумеется мы могли подождать две недели, но за это время истек бы трехдневный срок действия других виз. Что же нам было делать в такой безвыходной ситуации? Я сразу начала плакать, чтобы разжалобить его. Польский дипломат смутился: «Я не могу смотреть, как плачет такая юная девушка. Я попытаюсь все уладить, чтобы вы могли уехать вовремя. Приходите, пожалуйста, завтра».

На следующий день визы были выданы, и мы сели на поезд, следовавший до Берлина.

RE: Я сразу начала плакать, чтобы разжалобить его.

[klausnick.livejournal.com]

У девушек есть безотказное оружие.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы прибыли в Ригу, нам сообщили, что из-за сильной бури мы сможем продолжить поездку только завтра, так что ночь нам пришлось провести в рижской гостинице. До этого мне представилась возможность прогуляться по городу, и я была потрясена расточительным ассортиментом товаров в витринах: экзотические фрукты, конфеты и разные деликатесы — всего этого уже так давно не было в Москве! А здесь витрины ломились от продуктов. Я без разбора накупила пирожных, портрейна, шоколада и всего, чего долгое время была лишена в Москве. Изобилие товаров привело меня в состояние аффекта.

На следующий вечер мы сели в поезд и продолжили путь. В купе с нами ехал некий господин, с которым мы оживленно проговорили всю дорогу. Когда же поезд подошел к Варшаве, он удивил нас, сказав: «Когда придут контролеры, ведите себя так, будто мы незнакомы. Прошу вас с этой минуты не говорить мне ни слова». Мы сразу поняли, что этот человек в опасности и очевидно пытается пересечь границу нелегально.

Военный проверил наше купе. Наша виза была в порядке, и с нами он быстро разобрался. А вот господин, как мы узнали позже, — польский революционер, находился в розыске и состоял в черном списке. От него потребовали собрать вещи и покинуть поезд, затем военные увели его.

Этот эпизод очень на меня подействовал. Страх не отпускал всю дорогу. Страх беспричинный, поскольку опасаться нам было нечего — бумаги были оформлены должным образом. И все же страх сковал меня и не отпускал, пока мы не пересекли немецкую границу.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, это звучит банально, но огромный выбор товаров внезапно стал для меня символом свободы. Кандинский чувствовал то же, что и я.

[klausnick.livejournal.com]

Любители совка не понимают, что им досталось благодаря капитализму.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы сразу сняли комнату в гостинице на Кантштрассе. Потом пошли в соседний обувной магазин, чтобы купить ботинки. Я хорошо помню тот обувной на Тауенциенштрассе, где из-за огромного выбора так трудно было выбрать то что нужно. Мы стыдились перед продавцами своих заштопанных чулок.

[belkafoto.livejournal.com]

Продавцу пришлось объяснить, что мы проделали длинный путь по железной дороге, что приехали из России и перед покупкой обуви, не нашли возможности купить себе чулки и носки. Это был очень любезный продавец, он сразу добыл для нас все необходимое и проводил в одно из помещений в тыльной части магазина, где мы украдкой, мучимые совестью, как нашкодившие дети, избавились от наших заштопанных чулок. Потом мы долго примеряли обувь, пару за парой, наслаждаясь этим как редкой праздничной церемонией.

[belkafoto.livejournal.com]

Что касается финансовой стороны, то поначалу нам тоже не о чем было беспокоиться, потому что в первые три месяца Кандинский получал жалование от советского правительства.

[belkafoto.livejournal.com]

В Веймаре я впервые услышала о национал-социализме и антисемитизме. Насколько широко распространилась среди немецкого народа национал-социалистическая пропаганда ненависти к евреям, нам довелось почувствовать даже в семейном кругу. Однажды утром наша приходящая прислуга встала перед Кандинским как вкопанная и испытующе посмотрела на него. Я сразу заметила это и спросила, в чем дело. «Я просто смотрю, не курчавые ли волрсы у вашего мужа», — скупо ответила она.

— Курчавые волосы?

— Да, курчавые волосы. Я слышала от одной веймарской дамы, у которой я тоже убираю, что если у кого курчавые волосы, тот еврей.

— А у кого же вы работаете?

— У одной дамы, ее муж — член Национал-социалистической партии.

Это был 1924 год.

[belkafoto.livejournal.com]

Дессау

Излюбленным и самым распространенным транспортным средством в Дессау был велосипед. «В Дессау дети рождаются с велосипедом», — говорили в Тюрингии. Мы с Кандинским не составляли исключения — оба были страстными велосипедистами. Еще в мюнхенский период Кандинский старался использовать это средство передвижения как можно чаще. С тех пор его сопровождал любимый гоночный велосипед, в Дессау уже одряхлевший от старости, но еще служивший ему верой и правдой. Кандинский, испытывал к нему особую привязанность и ни за какие деньги не променял бы на новый и современный.

Как-то Феликс Клее сказал мне: «Однажды мы напомнили ему о картинах, оставленных на складе в Мюнхене. Кандинский ответил: „Я не хочу требовать обратно картины. Пусть вернут только велосипед“. Это было так трогательно! Над этим велосипедом, особенно над его конструкцией, мы всегда потешались»{121}.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы все въехали в наши сдвоенные дома, случилось то, что казалось невозможным: новая родина открылась нам и увлекла гостеприимной атмосферой. Конечно, поначалу мы вращались только среди своих. Обустройство дома отнимало время, кроме того, мы оба работали в маленьком саду у дома, и наше воодушевление все росло. Мы сажали сирень и разводили розы, которые, к нашей радости, быстро прижились. Счастливый своими успехами, Кандинский писал семье Громанов: «Здесь так чудесно: мы живем на природе далеко от города, слышим петухов, птиц, собак, вдыхаем запах сена, цветущей липы, леса. За несколько дней здесь мы совершенно изменились. Даже кино больше не привлекает нас, и это говорит о многом, очень многом»{126}.

Наконец он получил часть своего имущества из Мюнхена. В общей сложности — 26 чемоданов. Удивительным образом вещи после долгого периода все еще были в хорошем состоянии. Распаковка заняла у нас несколько недель. Мы обнаружили 15 картин. Кухонные принадлежности и белье были упакованы в чемоданы. В одном из чемоданов с вещами мы нашли папку с акварелями — бесценная находка. Мебель для гостиной приехала из Москвы, а оборудование для мастерской Кандинский купил себе в Мюнхене.

Со временем между баухаусцами и жителями Дессау установились добрые отношения, что в сущности можно считать заслугой обербургомистра господина Фрица Хессе. Он постоянно заботился о том, чтобы вытащить нас из нашего обособленного мира, к которому мы привыкли с веймарских времен, и стремился наладить диалог между баухаусцами и жителями города. Баухаус стал популярным.

[belkafoto.livejournal.com]

Кандинский старался делать все возможное, чтобы я не скисла в Дессау, и время от времени ездил со мной в Берлин, где мы покупали то, чего нельзя было достать в нашем городе. Там мы восполняли пробелы в музыке, театре и литературе. Берлин был городом искусств, кипящим котлом, постоянно извергающимся вулканом. Мы уже было собрались в Берлин и даже купили билеты, когда в Дессау появились анонсы выступления Сигети. Я растерялась, потому что мне непременно хотелось побывать на этом концерте. Кандинский сразу решил, что в Берлин мы поедем ненадолго и успеем вернуться к концерту.

Когда мы возвращались из Берлина в Дессау, в наше купе вошел элегантный человек с приятной внешностью и занял место напротив. Едва поезд тронулся, мы обратили внимание на то, что двери купе остались незапертыми. «Двери еще открыты, давай закроем их», — обратилась я к Кандинскому по-русски. Господин напротив повторил с акцентом: «Двери еще открыты, давай закроем их», после чего встал и захлопнул их.

Мы были удивлены и больше не обменялись с незнакомцем ни словом. Подъехали к Дессау. «Это, должно быть, Дессау», — сказала я Кандинскому. «Нет, еще нет, только через одну», — сказал господин на ломаном русском.

И тут меня разобрало любопытство. В меня закралось подозрение, что мы едем в одном купе с Сигети (на багажной полке я заметила скрипичный футляр). «Я думаю, — прошептала я Кандинскому на ухо, — это Сигети. Может ты его спросишь?»

— Простите, пожалуйста, вы, случайно, не господин Сигети? — тут же осведомился Кандинский.

— Да, я Йожеф Сигети.

— А я Кандинский.

— О, я так рад! Я знаю все ваши книги и видел ваши картины, — сказал Сигети.

— А мы очень ждем вашего концерта, даже специально вернулись раньше из Берлина, — сказала я.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — скромно ответил он.

И нам не пришлось разочароваться. Сигети, выступавший на этом концерте первым, оставил незабываемое впечатление. Искушенные и избалованные дессауские любители музыки приветствовали маэстро восторженными аплодисментами.

[belkafoto.livejournal.com]

Необычным образом мы познакомились и с Хоаном Миро. У меня есть что-то вроде шестого чувства. Когда я вижу, читаю или слушаю произведение того или иного автора, я могу — хотя и смутно — представить себе его личность. Так было с Сигети, так получилось и с Миро.

Мы жили уже в Париже, и как-то раз Пьер Лёб пригласил нас на коктейль. Сев в метро у Пон-де-Нёйи, мы должны были сделать пересадку на Площади Звезды. Когда мы сели, в вагон вошел невысокий мужчина пугливого вида и сел напротив. Взглянув на него, я подумала: «Это Миро», о чем тут же сказала Кандинскому, но он, видимо, не поверил мне. Мы вышли из вагона, и мужчина опередил нас, а когда мы подошли к квартире Лёба, он первым позвонил в дверь. Тот открыл и сказал: «А, прекрасно! Сразу и Миро, и Кандинский».

В этот вечер у Кандинского и Миро была возможность пообщаться. Они устроились за столом в уголке и немного поболтали — именно поболтали.

[klausnick.livejournal.com]

Обычно Жоан Миро.

[belkafoto.livejournal.com]

Особым событием для нас, наших друзей и знакомых стал день 8 марта 1927 года{129} — день, когда мы с Кандинским получили немецкие паспорта. Это действительно был повод для радости. К тому, что мы вдруг из русских превратились в немецких граждан, мы относились как к чистой формальности и продолжали считать себя русскими. По-настоящему важным было обретение свободы. Немецкие паспорта обеспечивали свободу передвижения, и хотя мы никогда не ощущали себя запертыми в клетке, теперь мир показался нам безграничным, что означало очень многое. С этого момента мы могли путешествовать за пределами Германии.

[belkafoto.livejournal.com]

В какой-то из следующих дней мы обедали с Марселем Дюшаном, которого знали еще со времен Дессау (он приезжал туда с Катариной Дрейер), и разговаривали о политической ситуации в Германии. Марсель Дюшан был прекрасно осведомлен обо всем, что творилось по ту сторону границы, и счел разумным наше решение покинуть этот ад как можно скорее.

— Вы уже знаете, куда поедете? — спросил он.

— Мы выбрали Париж, — сказал Кандинский.

— Тут не так легко найти квартиру. А где бы вам хотелось жить?

— Я бы хотела жить в Булонском лесу, рядом с Багателем{159}, — ответила я.

— О, это почти невозможно! Там нет квартир внаем — только частные виллы, — сказал он.

— Но я знаю, что на Авеню де Мадрид строятся многоэтажные дома, и уверен, что место вам понравится. Там еще можно снять квартиру.

Дюшан хорошо знал Нёйи-сюр-Сен, где жил долгое время, как и его сестра художница{160}, чьи картины в то время стали пользоваться известностью.

На следующий день мы с Кандинским поехали на Авеню де Мадрид. Выйдя из автобуса у Пон-де-Нёйи, мы направились вдоль берега Сены. Был чудесный сентябрьский день. Увидев строящиеся дома, мы поняли, что это не те новостройки, о которых говорил Дюшан. Те дома, что были нужны нам, располагались вдоль бульвара Де-ла-Сен (теперь он называется бульвар Генерала Кёнига) и полностью соответствовали нашим ожиданиям. Вот так совсем случайно мы нашли то, что искали. Из окон открывался вид на Сену, совсем рядом простирался Булонский лес. Мы сняли чудесную квартиру на шестом этаже, она была немного меньше нашей квартиры в Дессау. Через несколько дней мы снова встретили Дюшана. Он посоветовал нам позаботиться о временном французском паспорте во избежание осложнений.

Временные паспорта нам выдали без проблем. Дюшан очень помог нам, так что удалось обойти подводные камни французской бюрократии. С договором об аренде квартиры и паспортами в карманах мы отправились обратно в Берлин, где сразу стали готовиться к переезду во Францию. Поскольку официально мы были гражданами Германии, пришлось запросить французскую визу.

— Куда вы едете? — спросил нас служащий соответствующей инстанции.

— В Париж, — ответил Кандинский.

— Именно в Париж?

— Да, в Париж, я художник, — сказал Кандинский.