inversio

[arbeka]

Глава 5
Извращение или извращенность?
Медицина, политика и регулирование сексуально-гендерного диссидентства после декриминализации мужеложства

Как советская власть понимала и регулировала однополую любовь? В 1922 году один амбициозный молодой психиатр, нимало не сомневаясь, что последние научные достижения подвигают нас к рассмотрению этого вопроса исключительно с медицинской точки зрения, писал:

Врачи смотрят на гомосексуалистов как на несчастных пасынков судьбы, как на калек, подобных слепым, глухонемым и т. п., обязанных своим недостатком лишь физиологическому уродству, но никак не могут считать их злонамеренными развратниками, оскорбляющими общественную нравственность, почему и для обозначения этого болезненного состояния применяется термин извращение (inversio), а не извращенность или тем более развращенность[532].

Comments

Эксперимент закончился жутким провалом

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые и наиболее убедительно эндокринологическая гипотеза происхождения гомосексуальности прозвучала в заявлении В. П. Протопопова, ассистента лаборатории, который сопровождал академика Бехтерева при осмотрах мужчин, арестованных в январе 1921 года при рейде на «клуб педерастов». Протопопов открыто выразил несогласие со своим учителем и не без успеха использовал вопрос гомосексуальности, чтобы обозначить сферу собственных научных интересов. Тем вечером в отделении милиции Бехтерев продиктовал доктору Мишутскому комментарии о своих интервью с как минимум семью мужчинами. «По неизвестной причине» Мишутский впоследствии отказался их ему дать[570]. Протопопов тем временем подробно провел подробные интервью сорока мужчин, задержанных милицией. Он не только записал десять наиболее интересных историй, но использовал полученные данные для изучения существующего состояния медицинского понимания гомосексуальности. Протопопов пришел к выводу, что его материал подтверждает эндокринологическую гипотезу Штайнаха в том виде, в каком она была выдвинута в 1918 году. Объяснявшая этиологию гомосексуальности особенностями функционирования половых желез, эта гипотеза была диаметрально противоположна взглядам Бехтерева, для которого главенствующим фактором было воспитание[571]. В 1923 году Протопопов был назначен деканом факультета психиатрии Харьковского государственного университета. Спустя пять лет он взял на себя руководство экспериментом, основанным на гипотезе Штайнаха, – попытке имплантации половых желез, которую провел психиатр Я. И. Киров[572]. Задачей процедуры было изменить сексуальную ориентацию «гомосексуалистки» с помощью техники омолаживающей терапии. Двадцативосьмилетней пациентке Ефросинии Б. были имплантированы под левую грудь яичники овцы и свиньи. Пациентка якобы дала согласие на операцию[573]. Эксперимент закончился жутким провалом, и ни Протопопов, ни его ученик Киров более не возвращались к гомосексуальности как к предмету исследований.

[belkafoto.livejournal.com]

В июне 1926 года по приглашению народного комиссариата здравоохранения Хиршфельд в качестве сексолога посетил Советский Союз. Судя по всему, из СССР он вернулся глубоко разочарованный ханжеством большевиков. Ему стало ясно, что научный интерес к гомосексуальности постепенно иссякал, а гомосексуальное поведение в новом социалистическом государстве расценивалось как «непролетарское». Немецкий активист-врач понял, что никаких открытых, организованных групп гомосексуалов в новой России не было, а советская журналистика и литература не касались этой темы. Хиршфельд был немногословен относительно своего путешествия (что для него нехарактерно) и опубликовал лишь скупую газетную заметку о поездке[585]. Неизвестно, встречался ли он с кем-либо из перечисленных им советских психиатров, находившихся под влиянием его идей[586]. (На Михаила Кузмина, который наряду с Николаем Клюевым присутствовал 8 июня 1926 года на «смертельно скучной» встрече с сексологом, тот произвел скверное впечатление[587].) Тем не менее в 1926 году идеи Хиршфельда еще во многом определяли советские воззрения на сексуально-гендерное диссидентство.

[belkafoto.livejournal.com]

Оптимистический взгляд Розенштейна на сексуально-гендерное диссидентство у женщин, о которых в 1933 году сообщала американская обозревательница, носил явно эмансипационистский характер, но был лишен какого-либо намека на психоанализ. Как клинический психиатр Розенштейн, по-видимому, считал, что должен помочь пациенту примириться с однополым влечением и обрести достойную и продуктивную социальную роль. Он приглашал «лесбиянок, женщин-милиционеров и красноармейцев» прийти в форме и рассказать студентам-медикам свои истории, заявляя при этом, что в Советской России «женщины могут свободно взять мужские имена и жить, как мужчины»[602]. (О том, действительно ли подобные возможности существовали на практике, будет рассказано в шестой главе.) Возможно, Розенштейн говорил в русле дискурса сексуальной революции, как ее понимали левые за границей. Но к этому времени (в 1932 или 1933 году) сформировался новый и более жесткий дискурс о «личностном несоответствии». Психиатры были вынуждены мириться с новым криминализированным дискурсом о мужчине-гомосексуале; положение «женщин, взявших мужские имена и живущих, как мужчины», стало невыносимым.

Истории однополых отношений, пересказываемые врачами из регионов России, свидетельствуют, что психоанализ был принят с энтузиазмом, и фрейдовские теории проникли далеко за пределы Москвы[603]. Наиболее откровенный фрейдовский анализ «гомосексуалиста» вышел из стен саратовского кабинета криминальной антропологии. В 1925 году психиатр кабинета А. Л. Штесс опубликовал не имевший аналогов в советской психиатрической литературе психоаналитический портрет «гомосексуалистки». Интерпретацию душевного состояния пациентки врач творчески основывал на эдиповом комплексе, зависти к пенису и страхе кастрации. Суггестивная терапия, фрейдовская техника свободных ассоциаций и семнадцать сеансов гипноза постепенно привели к тому, что пациентка стала сотрудничать с врачом и в конце концов ее якобы вылечили. Подобно психоаналитикам в США более позднего периода, Штесс применял фрейдовский анализ для «лечения» гомосексуальности, служившей, как он считал, «препятствием к выработке мировоззрения» и понижавшей «социальную ценность человеческой личности». Психоанализ он объединял к тому же с гипнозом, что часто практиковалось в России, но было осуждено Фрейдом, отвергавшим догматическую и неприязненную патологизацию гомосексуальности[604].

[belkafoto.livejournal.com]

Гендер и советский гомосексуал

В первые годы Советской России исследователи однополого влечения редко касались «социальной значимости» отдельного гомосексуала столь открыто, как доктор Штесс из Саратова. Психиатры того периода описывали гомосексуальных «пациентов», избегая каких-либо замечаний относительно их жизненных перспектив и, по сути, позволяя профессиональной аудитории самостоятельно делать выводы на основе необычных анамнезов. Тем не менее при отборе подлежавших обсуждению случаев врачи уже начали выделять типы девиаций, которые, с одной стороны, представлялись им социально опасными, и с другой – возможно, могли представлять интерес для их начальства. Исследуя сексуальные аномалии, медики часто выделяли в качестве главного гендерный фактор. Занимаясь гендер-трансгрессивными «гомосексуалистами», психиатры стремились разделить аномальные и «нормальные» гендерные идентичности (пусть они и не проговаривали это явным образом). И сами их работы, и то, о чем они умалчивают, во многом говорят об их трактовке «правильной» фемининности и маскулинности в новом социалистическом государстве и о том, как они стремились разрешить проблему «гомосексуализма» в рамках своей дисциплины. Если психиатрия царского времени неохотно касалась женской гомосексуальности, то раннесоветские психиатры с большим вниманием относились к этому фактически не исследованному феномену. Почти все их работы на эту тему являлись следствием встреч с женщинами, преступившими установленные гендерные нормы[605]. Советские психиатры 1920-х годов педантично описывали «мужеподобный» характер исследуемых женщин. Согласно их оценке, подобный гендерный нонконформизм формировался в раннем детстве. В женских историях гомосексуальности делался одинаковый акцент на гендерной трансгрессивности девочек и на ранней сексуальности. В противоположность этому истории мужчин-гомосексуалов делали упор на сексуальном развитии мальчиков, не считая их женоподобность достойной внимания. В. П. Осипов описывает женщину, служившую солдатом, которая обратилась за помощью в преодолении своей сексуальной девиантности, поскольку «с детства она любила общество мальчиков, среди которых росла, и часто одевалась в их костюмы»[606]. Другая женщина, служившая командиром в Гражданскую войну, рассказала в 1924 году Н. И. Скляру, что ребенком она играла с мальчиками и «любила лазить по деревьям, играть в казаки-разбойники, в войну». До армии она не носила мужской одежды, поступив же на военную службу, надевала «мужской костюм и называла себя мужским именем и фамилией»[607]. Аналогичные элементы маскулинизации обнаруживались судебными психиатрами в воспоминаниях их пациентов о детстве, которыми те с ними делились. Валентина П., убившая свою любовницу Ольгу Щ., вспоминала, что «ходить в мужском костюме я начала с детства. Мужской костюм я любила». Валентина написала заявление о приеме в Красную армию, будучи подростком, но ее старшая и более фемининная возлюбленная помешала ей осуществить этот замысел. Брат Ольги говорил, что Валентина «училась с трудом из-за увлечения девушками, которыми увлекалась с детства, писала им записки». Дома она отказывалась носить юбку, всегда ходила в мужском костюме[608]. Похожие свидетельства есть в работе Краснушкина и Холзаковой, описавших в 1926 году Валентину П. и еще одну «гомосексуалистку-убийцу», а также в исследовании Эдельштейна 1927 года, посвященном Евгении Федоровне М.[609].

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 7
«Может ли гомосексуалист состоять членом коммунистической партии?»
Как создавалась советская принудительная гетеросексуальность

Несмотря на успехи первой пятилетки в ускоренной индустриализации страны, 1932 и 1933 годы были отмечены кризисами, угрожавшим свести на нет все достигнутое (с точки зрения партийного руководства). Если в материальном плане пятилетка заложила основания для громадного роста тяжелой промышленности, то в социальном плане последствия ее оказались просто катастрофическими. Самым ужасным последствием всеобщей коллективизации стала фактическая гражданская война, развернувшаяся в деревне и сопровождавшаяся депортациями наиболее зажиточных крестьянских семей («ликвидация кулачества как класса») и конфискацией зерна для нужд города и продажи на экспорт. Наряду с этим партийные активисты при поддержке милиции и чиновников буквально силой загоняли бедняков со всем их нехитрым скарбом и живностью в новые коллективные хозяйства. Экспроприация зерна и деморализация сельского населения привели к массовому голоду, охватившему в 1932–1933 годах Украину и юг России и закончившемуся гибелью от трех до пяти миллионов человек[741]. Миллионы людей бежали из деревень в города, пытаясь найти прибежище и работу на фабриках и заводах, возникших в первую пятилетку. Однако, несмотря на большую потребность строившихся предприятий в рабочей силе, новоприбывавшим могли предложить лишь наспех сколоченное жилье барачного типа – перенаселенное, расположенное далеко от места работы и характеризовавшееся полной антисанитарией. Тысячи людей, прибывшие в «столицу» первой пятилетки, новый город Магнитогорск, и устроившиеся работать на сталелитейные заводы, в первые годы и зимой и летом ютились в глинобитных домишках и палатках. В Москве количество человек, заселявшихся в одну комнату, поднялось с 2,71 в 1926 году до 3,91 в 1940-м[742].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1933 году городские мужчины-гомосексуалы подпали под эти новые веяния. В случае этой группы международная обстановка также немало способствовала решению о рекриминализации мужеложства. Первые соответствующие юридические меры были предложены в сентябре 1933 года заместителем председателя Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при Совнаркоме СССР Г. Г. Ягодой. Фоном этому послужило ухудшение германо-советских отношений, вызванное приходом к власти А. Гитлера и усилением яростной пропагандистской войны в Европе между фашизмом и коммунизмом. Обвинения в гомосексуальности (призванные оскорбить маскулинную честь другой стороны) стали новой характерной чертой этого политического дискурса. Международная гомофобная риторика значительно усилила антигомосексуальный дискурс модерной эпохи, выйдя в 1930-е годы на дипломатическую арену[745]. Ее плавильным котлом стала Веймарская Германия. Местные политики, унаследовавшие от эпохи германского императора Вильгельма II скандал, связанный с именем принца Ойленбурга, столкнулись с отчетливо выраженным национальным движением за гомосексуальную эмансипацию. Эта группа политических активистов успешно провозгласила гомосексуалов гражданами веймарской политической культуры[746]. До вступления Гитлера в должность канцлера Коммунистическая партия Германии (КПГ) в целом поддерживала кампанию Магнуса Хиршфельда за отмену параграфа 175 Уголовного кодекса Германии, запрещавшего мужские гомосексуальные отношения[747]. Веря скорее в исторический прогресс, нежели выражая понимание сексуального диссидентства, веймарские коммунисты считали, что декриминализация гомосексуальности явится логическим продолжением отказа от всех «реакционных» законов о сексе. Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) также отстаивала эти взгляды, но далеко не так настойчиво, как КПГ. В 1931–1932 годах возмущение моралистов и скандал вызвали просочившиеся в социал-демократическую прессу сенсационные сообщения о гомосексуальности лидера штурмовых отрядов Эрнста Рёма. Коммунист Рихард Линсерт раскритиковал разоблачения личной жизни Рёма социал-демократами, считая их «сексуальными доносами». Между тем в апреле 1932 года КПГ присоединилась к нападкам на шефа штурмовиков (опиравшимся на достоверную информацию), продолжая вместе с тем поддерживать отмену параграфа 175[748]. Когда ставки стали слишком высоки, идеологическая принципиальность, выказанная Линсертом, приказала долго жить, и в 1933 году левые исчезли с политической карты Германии. Когда в ночь на 28 февраля 1933 года после поджога Рейхстага был арестован бывший коммунист Маринус ван дер Люббе, нацисты ухватились за его политические связи, чтобы обвинить в этой атаке международный коммунизм. В ответ на эти обвинения Коммунистический интернационал поднял на щит факт гомосексуальности ван дер Люббе, начав резонансную кампанию по отделению его от левого движения. В книге, написанной несколькими немецкими коммунистами в изгнании и получившей широкое распространение, последние обвиняли ван дер Люббе в получении средств от национал-социалистической партии и в сексуальной и психологической зависимости от главы штурмовиков Рёма[749]. В этом трактате гомосексуалы изображались ожесточенными, ненадежными и морально разложившимися личностями. Такой же риторикой характеризовалась словесная война внутри левого движения, а также между левыми и правыми, которая развернулась из-за книги[750]. Центральноевропейская националистическая (а позже фашистская) организация Männerbund (союзы за физическое и нравственное воспитание юношей) подвергалась всё более яростным нападкам со стороны левых, считавших ее рассадником гомосексуальности и прочих моральных извращений[751]. Меж тем нацисты увязали левую политику Магнуса Хиршфельда и его иудаистское вероисповедание с инициированной им уже давно кампанией за отмену немецкого закона против мужских однополых отношений. Закрытие немецких гомосексуальных издательств, организаций и баров в феврале-марте 1933 года и ритуальное разрушение 6 мая 1933 года Института сексологии, которым руководил Хиршфельд, дали выход моральному неистовству нацистов. «Битва за рождаемость», явно преследовавшая военные цели, определила взгляд нового режима на сексуальность[752].

[belkafoto.livejournal.com]

В отличие от громкой и жесткой антигомосексуальной кампании, развязанной Гитлером в 1920-х – начале 1930-х годов, запрет мужской гомосексуальности в СССР в 1933–1934 годах вводился без широкой общественной дискуссии. Развертывавшиеся по указке сверху обличительные кампании в прессе, которые сопровождали другие законодательные меры (закон о преступности среди несовершеннолетних 1933 года или закон об абортах 1936 года) не были частью процесса по принятию закона против мужеложства. Как и в случае с декриминализацией мужеложства в первых уголовных кодексах РСФСР, историкам приходится лишь догадываться о причинах этих изменений. То небольшое количество источников, которые проливает какой-то свет на эти события, из раза в раз анализируется исследователями в поисках новых ответов, которые они могут дать. Вдобавок к этому в историографии почти не ничего не говорится о причинах, по которым под запрет не попали лесбийские отношения. Новые свидетельства о законодательном процессе и об административных и медицинских последствиях принятого закона против мужеложства могут помочь пролить свет на причины произошедших перемен и реакцию на них специалистов и рядовых граждан. В моих данных продолжают зиять существенные пробелы. Не имея свободного доступа к архивным материалам, в особенности к архивам милиции и органов госбезопасности, а также президентскому архиву[753], я могу лишь строить предположения касательно политических мотивов рекриминализации мужеложства. И все же я попробую нарисовать более ясную картину разработки и принятия этого законодательства, пользуясь новыми источниками, и разобраться, почему в них так ничего и не было сказано о женщинах, любящих женщин.

[belkafoto.livejournal.com]

«Уничтожьте гомосексуалистов – фашизм исчезнет»

Как явствует из документов из Архива Президента Российской Федерации (АПРФ), опубликованных в 1993 году после декриминализации Б. Н. Ельциным мужеложства в апреле того года, непосредственными инициаторами введения закона против мужеложства в 1933 году были органы ОГПУ[754]. 15 сентября 1933 года заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода направил докладную записку И. В. Сталину, в которой настаивал на необходимости закона против «педерастии» как вопроса государственной безопасности. Ягода сообщал об облавах, которые были проведены в Москве и Ленинграде против «объединений педерастов», в результате которых было арестовано 130 человек. Ягода писал, что им вменялось в вину

создание сети салонов, очагов, притонов, групп и других организованных формирований педерастов, с дальнейшим превращением этих объединений в прямые шпионские ячейки <…>; актив педерастов, используя кастовую замкнутость педерастических кругов в непосредственно контрреволюционных целях, политически разлагал разные общественные слои юношества, в частности рабочую молодежь, а также пытался проникнуть в армию и флот.

Сталин перенаправил письмо Ягоды коллеге по политбюро Л. М. Кагановичу, указав, что «надо примерно наказать этих мерзавцев, а в законодательство внести соответствующее руководящее постановление»[755].

[belkafoto.livejournal.com]

За неделю до публикации самого постановления, состоявшейся 7 марта 1934 года, в него был добавлен пункт о минимальном сроке наказания (три года за простую или насильственную форму мужеложства)[762]. Обозначение в постановлении низшего предела срока наказания говорит, с какой серьезностью относились юристы к данному половому правонарушению, отделяя его от прочих в Уголовном кодексе[763]. Причины, по которым формулировки Ягоды, упоминавшие мужскую проституцию и публичную демонстрацию, были отклонены, в доступных нам источниках не называются; возможные причины рассматриваются ниже.

сотрудник редакции газеты Moscow Daily News Гарри Уайт

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после незаметно прошедшего принятия закона против мужеложства Сталину доложили, какую реакцию этот закон может вызвать у левых Западной Европы. В письме, дошедшем до Сталина в мае 1934 года, британский коммунист и постоянно проживавший в Москве сотрудник редакции газеты Moscow Daily News Гарри Уайт просил Сталина прокомментировать принятие нового закона[773]. (Попутно он подробно описал попытки узнать местонахождение своего возлюбленного, русского мужчины, арестованного между декабрем 1933-го и мартом 1934 года во время облавы органов госбезопасности на московских гомосексуалов.) Письмо основательно освещало современные марксистские взгляды на гомосексуальность и давало понять, что новый закон создаст определенные проблемы с презентацией его публике. Тем самым оно, возможно, повлияло на сталинскую политику публичных заявлений о законе против мужеложства.

После семи месяцев допросов

[belkafoto.livejournal.com]

Неожиданный запрет мужеложства привел должностных лиц, в том числе чиновников от литературы и медицинских экспертов, в замешательство. Не все они были готовы смириться с последствиями, которые запрет нанес сферам их компетенции. Наиболее ярким примером такого смятения явилась покупка директором Государственного литературного музея В. Д. Бонч-Бруевичем хорошо известного дневника и бумаг ленинградского поэта Михаила Кузмина. В ноябре 1933 года Кузмин получил двадцать пять тысяч рублей за свои дневниковые записи с августа 1905 года по декабрь 1931-го. В дневнике недвусмысленно говорится о гомосексуальности Кузмина и его знакомых[779].

1 февраля 1934 года (то есть между декабрьским постановлением политбюро и мартовским постановлением Президиума ЦИК Союза ССР об уголовной ответственности за мужеложство) чиновник ОГПУ истребовал и получил от Бонч-Бруевича весь архив Кузмина. В апреле специальная комиссия Культурно-пропагандистского отдела ЦК ВКП(б) начала расследование деятельности директора музея. В центре внимания комиссии была покупка бумаг Кузмина за большую сумму денег. В майских письмах 1934 года к Ягоде и наркому просвещения РСФСР А. С. Бубнову Бонч-Бруевич защищал ценность архива и его тематику, связанную с гомосексуальностью. Он отмечал, что приобретенные бумаги важны для понимания «направления левого символизма <…> буржуазного общества»[780]. Через три дня после того, как эти письма были написаны, в «Правде» и «Известиях» появилась статья Горького «Пролетарский гуманизм». Однако Бонч-Бруевич продолжал отстаивать ценность своего приобретения[781]. 20 июня партийная комиссия объявила Бонч-Бруевичу выговор за то, что тот «дорого» заплатил за «материал нередко макулатурного характера», приказала провести чистку штата музея и распорядилась, чтобы будущие приобретения совершались только с согласия народного комиссариата под руководством Бубнова. Сам Кузмин избежал ареста и умер естественной смертью в 1936 году, в связи с чем большая часть проданных им Бонч-Бруевичу дневника и бумаг была возвращена музею в 1940 году[782]. Юрий Юркун, партнер Кузмина в советскую эпоху, был арестован НКВД в 1938 году в пору великого террора (по обвинению в контрреволюции, а не в гомосексуальности) – во время чистки творческой интеллигенции Ленинграда. После семи месяцев допросов его расстреляли в сентябре 1938 года[783].

[belkafoto.livejournal.com]

Других гомосексуалов и их литературные труды ожидала похожая участь во время чисток 1933–1934 годов[784]. Николай Клюев, поэт русской деревни и гомосексуальной любви, вызвал гнев Ивана Гронского, ответственного редактора «Известий ВЦИК», а заодно и главного редактора толстого литературного журнала «Новый мир». Гронский (как он сам утверждал в 1959 году) выделил в 1932 году нищему поэту щедрый академический паек. Клюев перебрался в деревню со своим любовником (художником Анатолием Яр-Кравченко; они познакомились в 1928 году), писал там стихи и даже послал Гронскому некоторые из них для публикации. Тот пришел в ярость из-за их гомосексуального содержания и попробовал убедить поэта «писать нормальные стихи». Когда Клюев прямо отказался, Гронский без колебаний позвонил Ягоде (а позже заручился поддержкой Сталина) и потребовал, чтобы поэт был выслан из Москвы[785]. Звонок, очевидно, состоялся непосредственно перед арестом Клюева 2 февраля 1934 года. Поэта допрашивали на Лубянке в Москве и обвинили по статье 58(10) (в контрреволюционной кулацкой агитации, а не в гомосексуальном поведении). Скорее всего, это было связано с энергичными нападками на коллективизацию в его стихах. 5 марта он был выслан в сибирский город Нарым. В октябре 1937 года, уже в ссылке, Клюев был вновь арестован и расстрелян как контрреволюционер[786]. В ответ на отказ Клюева гетеросексуализировать свои стихи Гронский решил «очистить» столицу от поэта и от его гомосексуальности. К большей выгоде для себя, чем Бонч-Бруевич, этот чиновник от литературы понимал, какую политическую цену ему пришлось бы заплатить за финансовую поддержку незаконного (и антисоветского) гомосексуального таланта. Решение ОГПУ подвести Клюева под статьи Уголовного кодекса за контрреволюционную деятельность не умаляет впечатление, что поэт оказался в лапах органов госбезопасности за свою гомосексуальность, от которой он не желал отказываться. Однако требуется более тщательное изучение его дела в архивах госбезопасности, чтобы утверждать это со всей определенностью[787].

[belkafoto.livejournal.com]

В отличие от других статей, введенных в уголовные кодексы в 1930-е годы, статью против мужеложства не сопровождали циркулярные письма, информировавшие прокуратуру и суды о том, как ее применять. Обычно такие директивы помогали следователям и судьям исполнять свои обязанности в рамках обычной системы оправления правосудия[789]. Инструкции к закону против мужеложства, возможно, были переданы устно либо через закрытые циркуляры, которые после прочтения, скорее всего, отсылались обратно[790]. В выборке восьми процессов против мужеложства, состоявшихся в Москве с 1935 по 1941 год, которая используется в данном исследовании, только одно дело (самое первое, от марта 1935 года) свидетельствует о том, что суды были проинформированы о значении постановления от 7 марта 1934 года. В приговоре городской суд так объяснял свою оценку действий подсудимых в рамках этого закона:

<…> закон от 7 марта 1934 года направлен против мужеложства не в узком смысле этого термина, а против мужеложства как антиобщественного проявления половых связей между мужчинами, в каких бы формах это ни осуществлялось, и особенно тогда, когда это имеет место между организованной на такой почве группой людей[791].

[belkafoto.livejournal.com]

Правила обсуждались уже во время планирования нового закона против мужеложства, однако нет свидетельств связи между этими двумя инициативами. И все же сверху судебным медикам были спущены специфические инструкции по установлению признаков «педерастии»:

13. При освидетельствовании по поводу развратных действий, сопровождавших изнасилование или без такового, а также при половых извращениях (насильственных и ненасильственных), эксперт, помимо вышеуказанного, исследует (при педерастии) заднепроходное отверстие и обращает внимание на его форму (кратеро- или воронкообразную), не зияет ли оно, на дряблость и вялость слизистой прямой кишки, на наличие лучистости складок кожи кругом заднепроходного отверстия или их сглаженности, трещин, ранений, на состояние сфинктера, расширения ампулы, выпадение слоев прямой кишки; особое внимание уделяется наличию ректальной гонореи, особенно у потерпевшего мужчины (малолетнего)…[797]

[belkafoto.livejournal.com]

Пытаясь рассеять замешательство вокруг закона против мужеложства, народный комиссар юстиции РСФСР Н. В. Крыленко выступил в марте 1936 года с пространным докладом перед законодателями ВЦИК[804]. Нарком расширил рамки гомофобной риторики режима, прямо внеся гомосексуалов в список классовых врагов, деклассированных и криминальных элементов, которые были объектами кампаний по социальной чистке городов. С конца первой пятилетки «бытовые» преступления (включая групповые изнасилования), как считалось, совершавшиеся представителями указанных социальных слоев, стали караться как тяжкие уголовные преступления, и им уделялось весьма пристальное внимание[805]. Отнеся гомосексуалов к уже существующим категориям социальной девиантности, Крыленко заполнил ту брешь, которая так озадачивала официальных чиновников и экспертов, пытавшихся понять, как относиться к «обычным» гомосексуалам, не связанным явным образом со шпионажем или главарями нацистов.

[belkafoto.livejournal.com]

Судя по опубликованному тексту доклада и постепенно нараставшей реакции зала, этот экстравагантный маскулинный народный комиссар манипулировал эмоциями своей аудитории (состоявшей преимущественно из мужчин) касательно любви между мужчинами, когда он достиг апогея своей аргументации:

В нашей среде, в среде трудящихся, которые стоят на точке зрения нормальных отношений между полами, которые строят свое общество на здоровых принципах, нам господчиков такого рода не надо. Кто же главным образом является нашей клиентурой по таким делам? Трудящиеся? Нет! Деклассированная шпана. (Веселое оживление в зале, смех.) Деклассированная шпана либо из отбросов общества, либо из остатков эксплуататорских классов. (Аплодисменты.) Им уже некуда податься. (Смех.) Вот они и занимаются… педерастией. (Смех.)[807]

Крыленко взывал к политической и (по крайней мере неосознанно) маскулинной озабоченности слушателей, прикрывая щекотливую тему балагурством. Он стремился создать классовую и лояльную дистанцию между запаниковавшими сексуальными и социальными отщепенцами и здоровыми тружениками, советскими мужчинами (и женщинами). Затем он переключился на серьезный тон, указывая, что «педерасты» «в тайных поганых притончиках и притонах» часто занимаются контрреволюционной деятельностью. Закон против мужеложства оправдывался юмористическими фразочками, которые встроили мужчин-гомосексуалов в пространство знакомого враждебного класса и социальных категорий и отделили советские медицинские взгляды на них от «буржуазных» теорий. Таким образом, Крыленко свел к минимуму амбивалентность созданной режимом конструкции «обычного» гомосексуала.

82 %

[belkafoto.livejournal.com]

Принудительное материнство, принудительные семьи, принудительная гетеросексуальность

Если в сталинском воображении мужчина-«педераст» претерпел изменения и был вписан в дискурс о деклассированных элементах, то женщины, любящие женщин, вообще не фигурировали в этой дегуманизирующей полемике. Анализ архивных материалов не позволяет выявить причину такой гендерной дихотомии в сталинском отношении к гомосексуальности. При этом нам известно, что в нацистской Германии полиция, врачи и чиновники обсуждали, следует ли классифицировать женщин, занимающихся сексом с другими женщинами, как преступниц. Никаких подобных свидетельств, проливающих свет на отношение советского руководства к данному вопросу, в ходе исследования обнаружено не было[808]. «Гомосексуалистками» (или «маскулинизированными» особами) не интересовались во время непродолжительных обсуждений о том, что делать с мужчинами-гомосексуалами. Однако, отталкиваясь от хорошо известных мер, принятых в сфере семейной политики, а также свидетельств из медицинской и судебной практики 1930-х годов, можно реконструировать официальные взгляды на эти ускользающие фигуры.

Консервативный поворот в социальной и семейной политике при сталинизме известен историкам русской революции как «предательство» революционных принципов или как «великое отступление»[809]. Сравнительно недавно исследователи указывали на синкретичную природу политики в сфере брака, развода, семьи, проводившейся в годы первой пятилетки. Сталинизм не просто повернул назад, к 1917 году, но и смешал элементы революционного движения за эмансипацию женщин с представлениями (которые никогда русскими марксистами серьезно не рассматривались), что биология определяла феминную социальную роль[810]. В середине и конце 1930-х годов государство энергично принимало меры, направленные на то, чтобы женщины становились в ряды рабочей силы (в первую очередь в промышленности) и в то же время создавали семьи и становились матерями. Занятость женщин на производстве значительно возросла, особенно во вторую пятилетку (1932–1937), когда 82 % из всех влившихся в промышленное производство составляли женщины.

[belkafoto.livejournal.com]

К 1940 году 39 % индустриальных рабочих также составляли женщины[811]. И все же угроза войны, повлиявшая на расстановку приоритетов в новой командной экономике, заставила сталинское руководство задуматься о падении рождаемости в Советском Союзе. Изучение состояния дел с рождаемостью, предпринятое в 1934 году экономистом С. Г. Струмилиным, очевидно, оказало серьезное влияние на образ мыслей правительства и поставило под сомнение консенсус по поводу медицинских аргументов, которые поддерживали постановление 1920 года о разрешении абортов[812]. В такой обстановке новые наказания и принудительные меры были направлены на то, чтобы пересмотреть отношение к вынашиванию детей и семейным обязанностям и заставить женщину сочетать материнство с оплачиваемой работой. Аборты, которые были распространенной формой контроля над рождаемостью среди городских женщин благодаря страховым полисам, были запрещены, а возможность развода была существенно ограничена постановлением от июня 1936 года. Это же постановление объявило о новых мерах поддержки для женщин, у которых было семь и более детей, а также об увеличении финансирования для родильных домов и детских садов. Кроме того, оно установило более строгие нормы по выплате алиментов от зарплаты кормильца (практически всегда это были мужчины) в случае развода. В то же время, согласно приказу Комиссариата здравоохранения, доступ к противозачаточным средствам негласно ограничивался, что еще больше сужало репродуктивную автономию женщин[813].

[belkafoto.livejournal.com]

При этом движение так называемых «общественниц», зародившееся в 1936 году благодаря поддержке народного комиссара тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе, превозносило общественную роль жен ответственных работников промышленности, инженеров и офицеров армии[816]. Фемининность этих женщин и их ассоциация с успешностью были поразительной и нарочито подчеркиваемой чертой их общественного облика. Представляемые как матери, домохозяйки и «хозяйки великой советской семьи», эти женщины, не имевшие оплачиваемой работы, вовлекались в движение «общественниц», чтобы следить за удобством рабочих мест на фабриках и организовывать культурные, образовательные и досуговые мероприятия для рабочих. На их плечи возлагалась и забота о мужьях и детях, что создавало образ материнства как национального долга, с новыми нотками потребительства и (где это было необходимо) подчинения мужу. В целях пропаганды движения этим женщинам предписывалось создавать гигиеничную, удобную и спокойную среду в доме, следить за «моральным обликом» мужей и вести с ними разговоры об их работе в конструктивной и нацеленной на повышение производительности труда манере. Им также надлежало прислушиваться к критике и наставлениям мужей, что не должно было снижать их социальный активизм или мешать им разглядеть антигосударственные деяния или высказывания членов семьи. Типичная беспартийная «жена-активистка», по словам Ребекки Нири, «с неизменными кудряшками, в пальто с меховым воротником и в стильной шляпке», представляла собой откровенный контраст с «просто одетой, хмурой» коммунисткой, у которой вечно не хватает времени, чтобы одеваться по моде или сделать прическу. К стереотипу большевичек как «простых и суровых» или «принципиальных и самоотверженных» женщин теперь добавилась альтернатива в виде фемининных и нежных жен-матерей, «призванных олицетворять жительниц страны, в которой „жить стало лучше, жить стало веселей“»[817]. Для избранной группы советских женщин новый идеал воплощался в образе «феминизированной, но не открыто сексуализированной» героини и венчал построение сталинского варианта социалистической гетеросексуальности.

[belkafoto.livejournal.com]

Далее «Правила» предписывали врачам проверять, какому типу – «маскулинному» или «феминному» – соответствует волосяной покров осматриваемой женщины. В зависимости от цели осмотра врачам надлежало собирать также сведения о «половой жизни» женщины и, согласно этим «Правилам», требовалось задавать два ключевых вопроса: «Половая жизнь: если не отрицается, то с каких лет началась; [были ли] извращения».

[belkafoto.livejournal.com]

Вместо этого Попов и Розенблюм, не желавшие подчеркивать предписанную в эпоху НЭПа «биологизацию» женской гомосексуальности, которая подразумевалась в «Правилах», писали, что лесбиянки встречаются редко, для России это явление чуждо и для судебной гинекологии оно не так важно. «Лесбийская любовь» была одним из редких, но не обязательно криминализированных половых извращений, о которых судебно-медицинским экспертам следовало быть в курсе. «Трибадия» не приводила к «изменени[ям] в области гениталий <…>, если не считать редких, наблюдавшихся в Париже, случаев ранения клитора от укуса во время сношения».

[belkafoto.livejournal.com]

Часть третья
Гомосексуальная реальность в «реальном» социализме
Глава 8
«Пойман с поличным»
Как гомосексуальность делали антиобщественным явлением в сталинских судах

С того момента, как внимание заместителя председателя ОГПУ Генриха Ягоды обратилось на сто тридцать мужчин, арестованных в конце лета 1933 года во время рейдов на «педерастов» в Москве и Ленинграде, поток жертв, преследуемых системой и подвергавшихся незаконным наказаниям, пополнился новыми социально аномальными лицами. Число осужденных, влившихся в этот поток в качестве «педерастов», остается неизвестным из-за недоступности архивов[827]. И все же с помощью новых архивных материалов можно попытаться изучить процессы, проводившиеся над вторым потоком мужчин, которых система обозначила как «педерастов» и «гомосексуалистов». Природу и значение судов над этими людьми в сталинскую эпоху можно постичь путем обращения к раздробленным, фрагментарным источникам, имеющимся в моем распоряжении. Главным образом это вынесенные приговоры и прошения об апелляции. Как бы ни были малочисленны эти дела, они позволяют предположить, что советское правосудие помогало конструировать сталинистскую гетеросексуальность.

[belkafoto.livejournal.com]

Представления о Советском Союзе времен холодной войны побудили некоторых историков расценивать понятие «сталинское правосудие» как оксюморон. Режим, опирающийся на террор вне рамок закона и на репрессии, вряд ли мог серьезно заботиться об установлении эффективной системы уголовного судопроизводства[828]. Между тем анализ исторических данных показывает, что и в 1930-е годы, и позднее учащавшиеся эпизоды репрессий вне рамок закона происходили параллельно с продолжавшимся обыденным оправлением правосудия. Порой система террора угрожала напрочь вытеснить обычную юриспруденцию. Использование в период коллективизации 1932–1933 годов механизмов раскулачивания и депортации зажиточных крестьян ввергло деревню в своего рода гражданскую войну с участием судей, юристов и прокуроров. Как пишет Питер Соломон, на пике эпохи великого террора 1937–1938 годов прокуратура целенаправленно наращивала число обвинительных приговоров с высшей мерой наказания[829]. Однако после 1938 года произошло отделение структур, занимавшихся тайными репрессиями вне рамок закона (которые применялись уже более выборочно), от органов повседневного правосудия (которое стремилось улучшить профессиональную подготовку новых кадров в эпоху позднего сталинизма). Соломон утверждает, что в то время традиционному правосудию было позволено продолжить существовать исключительно для пускания пыли в глаза международным наблюдателям. Советскому Союзу, пока он вел пропагандистскую войну с фашизмом (и позднее, во время холодной войны) было выгодно казаться «нормальным государством» с европейским судопроизводством и видимостью законности. После принятия в 1936 году «сталинской» Конституции советские власти стремились придерживаться образа справедливости, порядка (в его весьма экстремальном варианте) и даже «совершенства» в оправлении правосудия. Этот план советским законодателям удалось реализовать лишь после 1945 года, когда большинство представителей юриспруденции смогли получить специальное юридическое образование[830].

[belkafoto.livejournal.com]

Самыми ранними из известных нам дел, открытых в рамках закона о мужеложстве и рассматривавшихся в обычной судебной системе Москвы (в отличие от трибуналов ОГПУ/НКВД), являются дела, возбужденные в связи с арестами в ноябре 1934 года[836]. Изучив восемь процессов, состоявшихся в Московском городском суде с 1935 по 1941 год, в которых по обвинению в мужеложстве проходили тридцать шесть подсудимых, можно выделить два вида причин, на основании которых начиналось расследование. (В семи случаях сохранились только документы приговора и апелляции, поэтому о подлинной причине возбуждения дел можно лишь догадываться.) Очевидно, весомым поводом для возбуждения большинства дел служил донос, сделанный мужчиной, который стал объектом сексуальных домогательств, или теми, кто заметил гомосексуальное поведение и решил о нем доложить куда следует. Постоянные домогательства вынуждали некоторых людей жаловаться властям. Так, 20 февраля 1941 года студент Театрально-музыкального училища имени А. К. Глазунова (комсомолец) донес на своего двадцатитрехлетнего сокурсника Андреевского, трижды склонявшего его к «пассивной» роли в половом сношении. Он также сообщал, что «слухи о том, что Андреевский – педераст, ходят среди многих студентов училища». Донос привел к суду над тремя мужчинами, связанными с училищем позднее в том же году[837].

В одном деле 1937 года, в котором обвинение в контрреволюционной агитации сочеталось с мужеложством, половые преступления служили, вероятно, отягчающими обстоятельствами, присовокупленными следователями или прокуратурой к делу первого из арестованных мужчин. Впоследствии его признания привели на скамью подсудимых по этому же делу еще двоих мужчин, обвиненных в мужеложстве и предательской агитации[838].

[belkafoto.livejournal.com]

Возбуждение других дел можно связать с работой милиции. Дело 1938 года против Терешкова и еще девяти человек началось с ареста 3 декабря 1937 года самого Терешкова и еще одного мужчины, «пойманных с поличным при взаимном онанировании» во время милицейского рейда на общественный туалет у Никитских Ворот[839]. Это был единственный рейд милиции на «место встреч гомосексуалистов», упомянутый в протоколах суда. Из этих протоколов следует, что судам было известно о существовании такого рода мест и милиция, несомненно, держала их под наблюдением[840]. Не важно, по доносу или по инициативе милиции, но, как только «гомосексуалист» был выявлен, следователи действовали оперативно, чтобы собрать как можно больше сведений о его половых и социальных связях. Постановления о вынесении приговора, в которых указана дата ареста каждого осужденного, позволяют предположить, что милиция понимала, что у нее есть узкая временная лазейка, чтобы распугать тугой клубок уз между этими мужчинами, прежде чем любовники и друзья смогут скрыться или улики будут уничтожены. Двенадцать мужчин, фигурировавших в деле Безбородова 1935 года, были арестованы по отдельности или парами между 22 ноября и 12 декабря 1934 года. Мужчина, арест которого спровоцировал задержание остальных одиннадцати подсудимых, сорокадевятилетний повар Безбородов, очевидно, назвал имена по крайней мере троих человек, с которыми он в предыдущие годы находился в половых отношениях. В течение пяти дней с момента задержания повара все эти мужчины и еще пара приятелей, которые способствовали их знакомству, также были арестованы. Самая последняя любовная связь повара – с членом коммунистической партии чиновником Венедиктовым, длившаяся с июня по сентябрь 1934 года, очевидно, вывела милицию на след другой группы мужчин, неизвестных Безбородову. Таким образом, вскоре были задержаны еще двое служащих и двое бывших священников. Милиция собрала многочисленные доказательства, чтобы приложить их к признательным показаниям, включая «отобранную записную книжку, [в которой <…>] имеется целый ряд мужских адресов, которых Грибов почему-то теперь не знает»[841]. Открытки и интимная переписка, принадлежащая другим арестованным, также были использованы следствием; наиболее компрометирующие строки зачитывались в суде.

[belkafoto.livejournal.com]

В деле Леонтьева и Байкина 1939 года учитель физкультуры Леонтьев «развратил и вовлек в мужеложство несовершеннолетнего» и «систематически совершал развратные действия в отношении малолетних и несовершеннолетних», чьи имена оказались в списке свидетелей наряду с другими лицами в материалах суда. Подросток, с которым Леонтьев вступил в акт мужеложства, не подвергся преследованию, поскольку следователи и судья видели в нем жертву, а не соучастника преступления. Практика снисхождения к юным жертвам закоренелого «педераста» могла быть весьма гибкой, когда прокуроры хотели защитить «нормальных» молодых людей (даже тех, кто уже давно достиг половой зрелости) от судебного преследования, в отличие от «настоящих» гомосексуалов. Во время суда в ноябре 1937 года над тридцатидевятилетним работником кино Иваном Синяковым, обвиняемым в насильственном мужеложстве (с «применением насилия или использованием зависимого положения потерпевшего»), адвокат умело оправдал двадцать солдат и моряков и четырех гражданских лиц, согласившихся на отношения с подсудимым[845]. Как минимум пятеро из этих людей дали показания против Синякова. В приговоре указано, что в деле замешаны мужчины в возрасте от шестнадцати до двадцати девяти лет, хотя большинству было двадцать – двадцать пять лет[846].

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее если рассматривать эти примеры вкупе с завесой молчания, скрывающей разъяснения по преступлениям такого рода даже от юристов, то можно прийти к выводу, что судьи не видели воспитательной ценности в огласке таких процессов и считали, что открытые суды против мужеложства принесут больше вреда, чем пользы.

[belkafoto.livejournal.com]

Другим местом встреч был парк «Эрмитаж». Близлежащее Бульварное кольцо связывало этот небольшой зеленый уголок с Трубной площадью и с общественным туалетом на ней – одним из наиболее посещаемых «мест встреч» столицы. Судя по документам, это заведение располагалось под землей и имело округлую форму, кабинки располагались вдоль стены, по периметру. Кабинки были без дверей, и туалет представлял собой обычную дырку в полу[857]. Все пользовавшиеся туалетом могли видеть друг друга, и, очевидно, такой извращенный паноптизм вел как к назначению встреч, так и к решениям избегать их. Левин, обвиненный в 1941 году в мужеложстве, описал, как он обнаружил этот туалет:

Однажды осенью 1940 года я шел из ресторана по Цветному бульвару к своей квартире на Неглинной ул. в д. № 17. По пути я зашел в уборную на Трубной площади и там, помимо моего желания, со мной был совершен акт мужеложства. Ко мне подошел какой-то мужчина и стал онанировать, взяв за мой половой член. Я особенно не сопротивлялся. Месяца через полтора после этого случая я опять пошел в уборную на Трубной площади уже с определенной целью, меня потянуло туда для совершения акта мужеложства. Таким образом я раз пять или шесть совершал акты мужеложства[858].

[belkafoto.livejournal.com]

Покров брака также мог использоваться судьями для смягчения суровых мер закона против мужеложства. Согласно отметкам в судебных документах, из двадцати девяти осужденных в выборке, семейный статус которых был записан, девятеро фактически состояли в браке или были «семейными людьми», то есть имели жен и детей; еще пятеро были либо разведенными, либо вдовцами[882]. Из шести «семейных людей» (все из них были на скамье подсудимых на первом суде в выборке) двое были в конечном счете оправданы – очевидно, из-за слабого контакта с «тесно связанной между собой группой» гомосексуалов. Остальные понесли показательное наказание[883]. В этом раннем деле наличие семьи не оказало смягчающего влияния на суровость отношения судей к преступлению такого рода. Подсудимые, охарактеризованные как «женатые», были пианистом, учителем и актером. Пианиста осудили за простое мужеложство и дали три года лишения свободы на пике самой строгой фазы применения нового закона в 1935 году. Его брачный статус, как и большинства «семейных мужчин» в судах раннего периода, похоже, никоим образом не сказался на приговоре[884]. Состоявших в браке учителя и актера судили за простое мужеложство позже, когда судьи пытались смягчить воздействие закона. Судьи и следователи сотрудничали, пытаясь добиться оправдательного приговора для этой пары подсудимых, апеллируя к их семейному положению как показателю их невиновности. Учитель Ефимов, представший перед судом с остальными девятью лицами, проходившими по делу в 1938 году, был осужден за мужеложство из-за связи с «зачинщиком» Терешковым. Из первоначальных показаний Терешкова следовало, что они якобы спали вместе и вступали в половые сношения. Однако во время суда «зачинщик» отказался от собственных показаний и заявил, что крепко спавший Ефимов не мог знать, что в постели с ним находился Терешков. Теперь Терешков ограничивался фразами о том, что «ему показалось, что у Ефимова произошла поллюция». От свидетелей суд услышал, что Ефимов – «хороший семьянин, ни в чем плохом в быту не замечался». Обвинения с учителя были сняты[885].

[belkafoto.livejournal.com]

Похожий случай, рассматривавшийся в Московском городском суде в 1940 году, показывает, как использовались судебно-медицинские и психиатрические доказательства для осуждения женщины, обвиняемой в «развратных действиях» по отношению к девочке-подростку, «не достигшей половой зрелости». Очевидно, это дело привлекло внимание властей также в связи с жалобой матери, к тому же в суде ее показания были подтверждены по крайней мере тремя свидетелями. В 1936 году Ирина Степанова, член партии и научный работник[899], познакомилась с Анной, шестнадцатилетней дочерью своей коллеги из Ленинграда, и в последующий год завязала с ней дружеские отношения. В конце 1937 года Степанова вступила в половые отношения с Анной, лишив ее девственности с целью «проверки „честности“», а затем в январе 1938 года уговорила ее покинуть свой дом в Ленинграде и переехать вместе с ней в Москву, где они прожили до середины 1939 года. Вероятно, в ответ на жалобу матери Анны милиция весной либо в начале лета нагрянула на квартиру Степановой. Был изъят ее дневник, позднее использовавшийся против нее. В августе она была исключена из партии. Каким-то образом Анну удалось убедить свидетельствовать против Ирины, и в апреле 1940 года пара выступила друг против друга во время двухдневных слушаний за закрытыми дверями[900].

Следователи установили, что Степанова «более 10 лет занималась противоестественной половой жизнью с разными женщинами (лесбийская любовь)». Вероятно, все это время она успешно скрывала свои приватные любовные связи от научных и партийных кругов, к которым принадлежала, используя для них свое домашнее пространство. Можно предположить, что самые «разные женщины», чьи связи со Степановой описывались как просто физические, в суде могли предстать целой сетью друзей или кружком женщин с такими же наклонностями, которые укрывали свои эмоциональные привязанности за плотно закрытыми дверями своих комнат и квартир. «Лесбийский» образ жизни Степановой удалось разоблачить лишь после обыска милицией ее квартиры и конфискации дневника[901]. Эта практика ограждения от чужих глаз личной жизни напоминает сокрытие за закрытыми дверями домашнего уюта однополой любви московской поэтессы Софии Парнок и ее партнерки Ольги Цубербиллер. После смерти Парнок в 1933 году Цубербиллер хранила ее украшенную цветами фотографию у себя в комнате, где продолжал собираться их кружок[902].

[belkafoto.livejournal.com]

Свидетельские показания Анны, дневник, захваченный в московской квартире Степановой и заключение экспертизы Института судебной психиатрии имени В. П. Сербского суд счел неопровержимыми уликами против подсудимой и вынес приговор с трехлетним сроком лишения свободы (максимальное наказание составляло пять лет)[905].

В апелляционной жалобе адвокат Степановой утверждал, что Анна достигла половой зрелости к моменту ее связи с его клиенткой (и таким образом их отношения не подпадали под статью 152). Он писал, что Анна якобы потеряла девственность в результате мастурбации, а не по вине подсудимой. Кроме того, он предлагал суду учесть «психическое состояние здоровья» Степановой. Верховный суд РСФСР отклонил эти прошения, процитировав заключение судебно-медицинской экспертизы. В 1940 году юристами еще не использовалось революционное понятие о «взаимном согласии» между половозрелыми женщинами, поскольку обязанности женщины ограничивались строгими рамками сталинской принудительной гетеросексуальности. Аргументы защиты опирались на медицинское понимание половой зрелости жертвы и на состояние психического здоровья обвиняемой, что могло бы стать лучиком надежды для Степановой, но, подобно судам над мужчинами-гомосексуалами конца 1930-х годов, медицинская экспертиза, которая свидетельствовала в пользу подсудимых, редко принималась во внимание. Также полностью отвергалась возможность возникновения сексуального влечения у женщин вне контекста гетеросексуальных отношений; ссылки на подростковую мастурбацию игнорировались. В глазах судей отвращение юной Анны к гетеросексуальным связям представляло собой социально опасное явление, было следствием ее связи со Степановой, и действия суда были призваны положить этому конец. Анну убедили предать свою более взрослую подругу, и теперь предполагалось, что заботами матери она будет перевоспитана к нормам гетеросексуальной жизни. Попытавшись оспорить понимание половой зрелости и половой свободы личности, Степанова на собственной судьбе познала новые рамки сталинской принудительной гетеросексуальности.

[belkafoto.livejournal.com]

«Такая любовь в тюрьме»

Сексуальная культура ГУЛАГа, внесшая огромный вклад в восприятие однополого влечения в позднесоветский период, выросла из уже существовавшей тюремной культуры. В первые три десятилетия XX века российские специалисты по уголовным преступлениям, равно как и их европейские коллеги, отмечали и осуждали однополые эротические практики в местах заключения. После 1930 года официальные лица хранили на сей счет молчание, и эта тема не обсуждалась до тех пор, пока мемуаристы не подняли этот вопрос уже после 1953 года, в результате чего очень мало источников относятся к 1930–1940-м годам[913]. В царских и раннесоветских тюрьмах анальные изнасилования и другие половые унижения играли важную и горестную роль в мужской тюремной субкультуре – более жесткой версии традиционной русской маскулинной культуры взаимных эротических практик.

[belkafoto.livejournal.com]

Прибывших в общие камеры простодушных подростков обычно встречал теплый прием, который незаметно приводил их в весьма компрометирующие позиции, иногда же их просто насиловали. В канун Рождества 1902 года в Екатеринбурге один паренек, помещенный после ареста в камеру для малолетних, был изнасилован по меньшей мере шестью молодыми сокамерниками. «Пете <…> было не более 15–16 лет, и он ужасно походил на девочку»[915]. Этот юноша имел смелость пожаловаться на обидчиков, и врач, обследовавший его, отметил:

Порок этот – одно из зол тюрьмы. Страшен он не тем, что носит следы насилия, а тем, что он создает в конце концов таких людей, которые этот порок обращают в своего рода профессию и живут в тюрьмах припеваючи, зарабатывая этой профессией деньги[916].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1911 году один обозреватель ярко описал восприятие заключенными молодых мужчин как суррогата женщин. Налицо были следы традиции банной проституции с участием молодых людей, считавшихся сексуально доступными:

<…> ходят голые вместе [по бане], молодые и старые, жадными глазами поглядывают одни на других, словно мужчины на женщин, на всякого, кто помоложе, телом побелее, чуточку понежнее, помягче на ощупь. Его окружают со всех сторон, гогочут и щиплют, и хлопают с размаху по спине. Он вырывается, визжит и глазки строит, как будто бы девица легкого поведения. Сыплются шутки и брань, простая, звериная. Это – острожная ласка[918].

[belkafoto.livejournal.com]

Обследовав в 1927 году 692 мужчин-заключенных, социальный гигиенист из Одессы Давид Ласс отмечал, что среди осмотренных им «педерастов» «пассивными» чаще всего становились молодые люди, в то время как старшие исполняли «активную» роль[920]. В русском обществе плата благодетелями всякого рода (обеспечение пропитанием, кровом, создание условий для образования и т. п.) в обмен на секс была достаточно распространенным явлением между мужчинами как минимум с середины XIX века. Вопреки мнению некоторых экспертов, такого рода отношения в тюрьме не были извращением, порожденным жизнью взаперти. Эти специалисты упускали из виду тот факт, что подобные явления процветали и за тюремными стенами[921].

[belkafoto.livejournal.com]

Советские места лишения свободы так и не стали центрами реабилитации, а ГУЛАГ очень скоро переродился в экономическую империю НКВД. Это расширение лишь множило проявления половой жестокости между мужчинами. (Возможно, правдивы утверждения одного из бывших узников ГУЛАГа, что в 1930-х годах «осужденные за гомосексуализм» обычно отправлялись по этапу в лагерь в Медвежьегорске на северном берегу Онежского озера. Вероятность такой концентрации жертв закона о мужеложстве – мало поддающаяся логике в любом случае – не должна отвлекать нас от проблемы половой жестокости, царившей в то время во всех лагерях[933].)

[belkafoto.livejournal.com]

Как и в случае мест лишения свободы, где содержались мужчины, тюрьма и позже лагеря ГУЛАГа, как считалось, поощряли интимные однополые отношения среди женщин, вплоть до того, что это приводило к «приобретенной» гомосексуальности, которая была следствием культуры «социального саморегулирования среди заключенных»[936]. Между тем русские исследователи, изучавшие в 1920-е годы женщин в тюремной среде, сетовали на нехватку достоверных данных о сексуальной активности последних. Исследователю тюрем Гернету удалось найти лишь два письма, иллюстрировавшие «противоестественный порок» в тюрьме[937]. Проводившееся Лассом в 1927 году в одесских тюрьмах исследование половой жизни 81 женщины и 692 мужчин зашло в тупик из-за нежелания женщин вдаваться в подробности своей интимной жизни – они были готовы сообщить эксперту лишь ограниченные интимные детали[938]. Его данные, основанные на опросах, которые он провел, позволяют предположить, что некоторая часть женщин вступала в однополые отношения. 35,3 % опрошенных им женщин признались, что, находясь в тюрьме, «не воздерживались» от половой активности (которую Ласс интерпретировал как мастурбацию и «другие половые извращения»). Тем не менее Ласс или не счел нужным предавать печати, или не смог получить дальнейшую информацию о природе этих «других половых извращений», которым предавались опрошенные им женщины, кроме, разве что, допущения о том, что многие из них упоминали «поллюцию» в ответах на его вопрос, скрывая за этим понятием другие уединенные практики. Он также отметил, что примерно одна треть всех женщин делила постель с сокамерницами, что, как считалось, потворствовало пороку[939].

[belkafoto.livejournal.com]

В конце 1930-х годов русская мемуаристка Олицкая описала тип заключенного в лагере на Колыме, который называли просто «оно». Эти заключенные стриглись коротко, на мужской фасон, и брали себе в «любовницы» заключенных, которые выглядели более женственно. «Парочками, обнявшись, ходили они по лагерю, бравируя своей любовью. Начальство, как и огромное большинство зэков, ненавидели „оно“. Лагерницы боязливо сторонились их»[945].

[belkafoto.livejournal.com]

Десталинизация и регулирование однополой любви

Смерть И. В. Сталина в марте 1953 года послужила толчком к началу процесса политических преобразований, который в целом считается либеральным и гуманным. Десталинизация, вначале с осторожностью выдвинутая коллективным руководством, а затем более откровенно при консолидирующей роли Н. С. Хрущева, явилась попыткой обновить отношения коммунистической партии с обществом. В частности, под строгий партийный контроль был взят Комитет госбезопасности, партийное руководство обуздало террор и стало избавляться от системы ГУЛАГа. К концу 1950-х годов примерно четыре с половиной миллиона гулаговских узников и спецпереселенцев обрели свободу.

[belkafoto.livejournal.com]

Исследования о «гомосексуалистках», которые были проведены на базе Карагандинского женского исправительно-трудового лагеря, были, вероятно, самым ранним и неожиданным из сексологических работ послесталинского времени[963]. Между 1954-м и началом 1960 года практикующий психиатр Елизавета Деревинская и ее научный руководитель, психиатр Абрам Свядощ, обследовали 96 женщин с целью построения их психологических и физиологических портретов. Результаты исследований Деревинская представила в своей кандидатской диссертации, которую она успешно защитила в 1965 году[964]. Диссертация не была опубликована, хотя Свядощ, который к 1973 году убедил Ленинградский городской отдел здравоохранения организовать сексологический центр при Ленгорздравотделе для консультаций и исследований, широко опирался на работу своей ученицы в книге «Женская сексопатология»[965].

Диссертация Деревинской – вероятно, самое значительное исследование однополых отношений, проведенное учеными в советскую эпоху. Время проведения исследования, его беспрецедентный масштаб и выбор объектов отражали скрытую тревогу в связи с проблемами, которые сопутствовали возвращению бывших заключенных в общество. Главное, что в центре внимания этого исследования оказались женщины: новое подтверждение криминализации мужской однополой любви в рамках обновленного УК и опасения касательно новой советской дисциплины – «сексопатологии» – со всей определенностью указывали, что широкомасштабные исследования «мужчин, любящих мужчин», будут достаточно редкими, да и то исключительно по запросам милиции[966]. Аналогичного исследования «гомосексуалистов» в таком же объеме ни психиатрами, ни сексологами не существует.

Из девяноста шести женщин, изученных Деревинской, восемьдесят шесть находились в Карагандинском исправительно-трудовом лагере. Авторка мало пишет о том, каким образом этих женщин классифицировали как «гомосексуалисток». Гомосексуальность некоторых была установлена во время медицинского лечения в связи с соматическими проблемами. Двенадцать осужденных оставались под наблюдением после освобождения. Психиатр-стажер особенно избегала вникать в причины заключения этих женщин под стражу. Она указала, что сорок три заключенные «занимались кражами» и никогда нигде не работали. Судя по скупым историям жизни, представленным авторкой, другие объекты исследования, похоже, не имели связей с криминальным миром. Они вполне могли принадлежать к большому контингенту лагерных заключенных, осужденных в 1940-х – начале 1950-х годов по сфальсифицированным политическим обвинениям[967].

[belkafoto.livejournal.com]

Исследование Карагандинского лагеря, примечательное использованием зарубежной медицинской литературы по женской гомосексуальности, основывалось на делении гомосексуальных женщин на «активных» и «пассивных»[969]. Деревинская надеялась, что путем разделения ее пациентов на эти две группы можно будет избежать противоречивых диагностических и терапевтических выводов, которые ранее делали исследователи. В ее описаниях «активной» и «пассивной» форм женской гомосексуальности перечисляются советские гендерные дезидераты 1950–1960-х годов. «В половой близости активная гомосексуалистка играла мужскую роль»: раздевала партнершу, даже несла ее в кровать и «чаще всего занимала активное положение (сверху партнерши)». Большинство этих женщин (сорок три из пятидесяти семи «активных» в приведенном примере) «имитировали поведение мужчины как главы семейства». Они принимали основные решения, распоряжались расходами (включая и средства, зарабатываемые их партнершами), контролировали семейный кошелек и требовали отчетов по всем тратам. «Все они не переносили грязи, неряшливости» и могли быть резкими, даже грубыми со своими партнершами. «Активные» женщины в этих «семьях» презирали «работу, считающуюся женской», «ни одна из них не готовила обед, не стирала, не занималась рукоделием». В то же время они с удовольствием выполняли «мужскую работу» («кололи дрова, ремонтировали забор, крышу и т. д.»). Двадцать одна женщина из двадцати девяти «активных» овладела «мужской профессией» (авторка упоминает ремонт обуви, вождение и работу на токарном станке). Почти половина «активных» женщин описаны как «трансвеститки», носившие по крайней мере какие-то детали мужской одежды. Одна «свободная» пациентка психиатрической клиники считалась в обществе мужчиной, поскольку по паспорту она была Андреем Ивановичем (ил. 25). Она официально зарегистрировала брак с партнершей (вероятно, убедив персонал ЗАГСа в том, что она мужчина). «Вместе с детьми партнерши от предыдущего брака «они <…> образовали гомосексуальную семью», дети называли «Андрея» папой. Большинство «активных» участников исследования носили короткие мальчишеские стрижки, у тридцати шести имелась татуировка (свидетельство о том, что они жили в криминальном мире лагерей). Всем им нравилось, когда партнерши пользовались макияжем и носили платья с глубоким вырезом[970].

[belkafoto.livejournal.com]

Основные факты:

Гарри Уайт умер в стамбульском отеле в 1960 году What Happened When a Gay Communist Wrote to Stalin | TheCollector. Он был шотландским коммунистом, жил в Москве и возглавлял редакционную коллегию англоязычной газеты Moscow Daily News.

Его знаменитое письмо Сталину:

В мае 1934 года Уайт написал письмо Сталину, после того как мужчина, с которым он встречался, пропал Workers' Письмо содержало почти 4500 слов и представляло марксистскую защиту гомосексуализма Harry Whyte: The Scot Who Challenged Stalin - Historic Environment Scotland Blog.

Жизненный путь:

Его переезд в Советский Союз в 1932 году был частично попыткой избежать антисодомских законов Шотландии The Connection Between Harry Whyte’s Letter to Stalin and Homoerotic Soviet Propaganda – Annotations & Abstracts. Он находился под государственным наблюдением всю свою жизнь и был журналистом, который сотрудничал с левой прессой Queer life in the Soviet Union | Workers' Liberty.

Карьера:

Уайт работал журналистом в родной Шотландии, Англии, Советском Союзе и Турции

К сожалению, подробности о том, что именно произошло с ним в СССР после 1934 года и как он оказался в Турции, в доступных источниках не освещены детально. Но факт его смерти в Стамбуле в 1960 году документирован

[belkafoto.livejournal.com]

Два важных направления диссидентского сознания повлияли на то, что в 1993 году Россия во второй раз декриминализовала добровольное мужеложство. Первое связано с индивидуальным протестом против несправедливости советского антигомосексуального законодательства и милицейского надзора, со стихийной организацией геев и лесбиянок в ответ на эпидемию ВИЧ/ СПИДа, а также с возрождением общества в период гласности. Второе направление возникло среди экспертов (юристов и медиков), которые требовали от властей признать бесполезность милицейского преследования гомосексуалов, практиковавшегося в Советском Союзе, и ответить на кризис СПИДа и ВИЧ реалистичными стратегиями просвещения и лечения. Эти два направления, возникшие среди широкой публики и в научном дискурсе, дополняли друг друга и подкреплялись примерами и поддержкой европейских стран и США. Маша Гессен, Игорь Кон, Джеймс Риордан и Дэвид Туллер зафиксировали процесс этого политического преобразования, описав его в контексте демократизации России, шедшей со всей ее непредсказуемостью[984]. Взгляд на эти события сквозь призму истории позволяет понять, как сталинское наследие и двусмысленная юриспруденция периода десталинизации сказались на этих переменах.

[belkafoto.livejournal.com]

В США возраставшая слежка за гомосексуалами и их преследование в 1950–1960-х годах спровоцировали сначала осторожную, а затем более радикальную реакцию организаций, которые мы бы сегодня назвали «гей-френдли» (дружественными гей-движению). В конечном итоге полицейский рейд в июне 1969 года на разъяренных посетителей «Стоунволл-инн» в Нью-Йорке вылился в бунт, который ныне считается моментом зарождения освободительного движения геев и лесбиянок. Вторая волна политического активизма приверженцев однополой любви набрала силу в англоговорящих странах и распространилась очагами в развитые и развивающиеся страны, где местные активисты, исходя из собственной культуры и политики, перенимали либо отвергали американские методы борьбы за освобождение геев и лесбиянок. Левые с их горьким опытом работы внутри сексуально-консервативных догматов местной коммунистической и социалистической партий часто были лидерами таких активистских инициатив[985]. В то время как в Советском Союзе в 1970-е годы не наблюдалось никакого освободительного движения за права геев и лесбиянок, зарождение за рубежом этой все усиливающейся кампании, участники которой знали о роли сталинизма в подавлении первой волны гомосексуальной эмансипации, благоприятным образом повлияло на атмосферу, в которой велся советский милицейский надзор за мужчинами-гомосексуалами.

[belkafoto.livejournal.com]

В частности, преследование политически нелояльных интеллектуалов со стороны КГБ за якобы нарушение ими закона о мужеложстве привлекало международное внимание. Арест и приговоры грузинского режиссера Сергея Параджанова (получил в 1974 году пять лет лишения свободы) и ленинградского поэта Геннадия Трифонова (в 1976 году приговорен к четырем годам) представляют собой два наиболее заметных примера. Итальянский гей-активист Анджело Пеццана прибыл в Москву, чтобы убедить ведущего правозащитника Андрея Сахарова выступить с публичным протестом против преследования гомосексуалов в Советском Союзе. Несмотря на то, что Сахаров ему отказал, 15 ноября 1977 года в Москве Пеццана вышел в защиту Параджанова на одиночный протест, который был широко освещен в иностранной прессе и стал предметом насмешливой заметки на страницах претендовавшей на интеллектуальность многополосной «Литературной газеты». В открытом письме от 7 декабря 1977 года, переданном из тюрьмы, Трифонов писал о «глупости, лжи, жестокости и цинизме», проявленных газетой и культивируемых обществом в отношении гомосексуалов. Это письмо «Литературная газета» не опубликовала, однако оно было переведено и напечатано за рубежом. В 1978 году стихотворение Трифонова «Письмо из тюрьмы» вышло одновременно в нескольких печатных гей-изданиях[987].

[belkafoto.livejournal.com]

Приложение
Сколько всего жертв закона против мужеложства?[1014]

Оценка числа мужчин, осужденных в СССР по закону о мужеложстве 1934 года, доходит до отметки в 250 тысяч[1015].

RE: После семи месяцев допросов

[klausnick.livejournal.com]

Хорошо хоть бумаги уцелели.

Хорошо хоть бумаги уцелели.

[belkafoto.livejournal.com]

Да, повезло.