о запредельной обнаженности

[arbeka]

женщины заботились о запредельной обнаженности

((Обнаженность образца 1941.
Ходили в купальниках по городу?))
..........
"В мае цвела акация. Она цвела долго, осыпая город белыми лепестками.
Цветение акаций совпадало с началом курортного сезона.

Как важные события
передавались из уст в уста сообщения: "Открылись "Майнаки", "открылся
"Дюльбер", "открылась "Клара Цеткин"... Эти санатории всегда открывались
первыми. На Приморском бульваре появлялись первые отдыхающие. Улицы города
с каждым днем становились многолюдней. Приезжим сдавали лучшие комнаты.
Они становились полновластными хозяевами города. Город менял свое лицо,
делался шумным, нарядным, веселым. Открывались магазины, павильоны,
рестораны. В курзале выступали столичные знаменитости. Они появлялись
ослепительно-яркие, будоражили всех и исчезали. В учреждениях города
висели лозунги, которые призывали создавать все условия для здорового
отдыха трудящихся. И эти условия создавались.
Но взрослые почему-то курортников не любили. Наверное, потому, что
зависели от них и рядом с ними их собственная жизнь казалась неинтересной
и тусклой. А мы относились к приезжим безразлично, хотя это безразличие
было только внешним. Для нас они не существовали в отдельности как
человеческие личности. Наш интерес и любопытство вызывала вся их
разнородная, пестрая масса: женщины, которые, казалось, заботились лишь о
том, чтобы появляться на улицах предельно обнаженными, мужчины, которые
все дни проводили у винных погребков и киосков. Всех их мы встречали на
улицах и в трамваях. Они заполняли пляжи. Старые и молодые, толстые и
худые, красивые и безобразные, они с одинаковой жадностью поглощали
солнце. Мы видели их в курзале - нарядных, чистых, хорошо пахнущих, как-то
по-особому свежих и снисходительно добрых; так выглядят люди, свободные от
повседневных забот. Среди них были знаменитые инженеры, ученые, служащие,
просто рабочие. Все они в наших глазах сливались в одно целое - в
"курортников". И нам даже в голову не приходило, что в городах, из которых
они приехали, это были обычные люди, с такими же, как у всех людей,
будничными делами.
https://lib.ru/PROZA/BALTER/good-bye.txt

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

На Базарной улице, недалеко от Сашкиного дома, была мастерская
промкооперации "Металлист". В ней чинились примусы, керосинки, велосипеды,
паялись и лудились кастрюли. Всю работу выполнял один человек. У него,
наверное, были фамилия и имя, но между собой мы называли его просто
Жестянщик. Чтобы не платить за квартиру, он жил в мастерской, ходил в
одном и том же комбинезоне с неуклюжими заплатами. В мастерской, среди
запахов керосина и ржавого железа, особенно остро пахло рыбой: ею
Жестянщик постоянно питался ради экономии. Кроватью ему служил верстак, а
груду тряпья, заменявшую ему постель, он убирал днем на полку, приделанную
под потолком.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда начинался курортный сезон. Жестянщик отмывал руки в щелоке,
запирал мастерскую и снимал самый дорогой номер в гостинице "Дюльбер" -
лучшей гостинице города. В белом фланелевом костюме, в заграничных туфлях,
сплетенных из тонкой кожи, Жестянщик преображался. В мастерской он не
появлялся до осени и все дни проводил на пляже. По вечерам его можно было
встретить в курзале, а после концерта - на веранде "Поплавка" или в
ресторане "Дюльбер" в обществе красивых женщин и развязных мужчин.
Знакомясь, он рекомендовал себя капитаном дальнего плавания, временно
оставшимся на берегу. И женщины млели, когда его огрубелые руки сжимали их
талии во время танца. В конце курортного сезона Жестянщик возвращался в
мастерскую.
Но однажды он вернулся в нее в середине лета. Это случилось после одной
истории, о которой говорил весь город.

[belkafoto.livejournal.com]

В прошлое лето мы часто видели Жестянщика на пляже с молодой и очень
красивой женщиной. Потом случайно встретили ее в городе одну: она выходила
из галантерейного магазина. Витька шагнул к ней навстречу и загородил
дорогу.
- Человек, с которым вы бываете на пляже, обманывает вас, - сказал
Витька и ужасно покраснел, потому что женщина смотрела на него зелеными
глазами и улыбалась.
- Как же он меня обманывает? - спросила она.
- Он не тот, за кого себя выдает...
- Милый вы мой, для женщины это не худший вид обмана. Я знаю, что он не
капитан, но какое мне до этого дело?
Витька вернулся к нам красный и злой. Женщина смотрела на нас и
смеялась.
- Спасение утопающих - дело рук самих утопающих, - громко сказал Сашка,
и мы ушли, гордые и непонятые. Женщина смеялась, и смех ее преследовал нас
по крайней мере два квартала.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы, конечно, не подозревали, что и на нас бездумно-веселая жизнь
курорта с детства оказывала свое влияние. Я, например, до тринадцати лет
разгуливал по городу в плавках и в этом первобытном наряде чувствовал себя
на городских улицах свободно и просто, как, очевидно, чувствуют себя
туземцы в Африке. Так продолжалось до тех пор, пока на меня не обратила
внимание одна молодая женщина. Я пил газированную воду, а она проходила
мимо с мужчиной. Они тоже остановились у киоска напиться. Я ловил краем
глаза их отражение в стекле витрины. Женщина кивнула на меня своему
спутнику и сказала:
- Посмотри на этого мальчика - живой Аполлон...
Я был достаточно сведущ в мифологии, чтобы понять лестное для себя
сравнение. Какое-то мгновение я разглядывал собственное отражение и вдруг
увидел в стекле глаза женщины. Она улыбнулась. Мне было жалко оставлять
недопитую воду, и я допил ее, но уже без всякого удовольствия. В стекло я
больше не смотрел, но все равно знал, что женщина на меня смотрит. Я
поставил на стойку стакан и побежал. Я бежал до самого дома, и это
привычное расстояние показалось мне необыкновенно длинным. Я старался не
смотреть на прохожих, стыдясь своей наготы.
Дома не было большого зеркала. Я разглядывал себя по частям в
настольное: сначала ноги, потом живот, грудь... До этого я не замечал
своего тела, просто не думал о нем. Оно отлично служило мне во время игр,
и этого было вполне достаточно. Теперь у меня появился к нему какой-то
жгучий интерес, которого я стыдился. В тот день я больше не выходил из
дома. Я сидел у окна и ждал мать. И как только она вошла в комнату,
сказал:
- Ходить в плавках я больше не буду.
- Что случилось?
- Ничего. Но ходить в плавках я больше не буду.
- Ничего, походишь.
Мама не была злой. Просто нам трудно было жить вдвоем на ее зарплату.
Мое категорическое заявление застало ее врасплох.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы знали из газет, что военная служба в нашей стране стала профессией.
Об этом много писали в прошлом году, когда в армии ввели "персональные
воинские звания". Но при всем своем самомнении мы не догадывались, что
реформы в армии могли иметь к нам какое-то отношение.

Они готовятся напасть на нас.

[belkafoto.livejournal.com]

- Вы стоите на пороге большой жизни, - говорил Алеша. - Комсомольская
организация города предлагает вам начать свой самостоятельный путь там,
где вы принесете больше пользы делу партии. - Алеша разошелся, как будто
выступал на городском митинге. - Мы не собираемся экспортировать
революцию. Но за рубежом враги мечтают о реставрации в нашей стране старых
порядков. Они готовятся напасть на нас.

в нас нуждались партия и государство

[belkafoto.livejournal.com]

Мы были самолюбивы и
дерзки. И вдруг оказалось - имели на это право. Алеша назвал нас "лучшими
из лучших", в нас нуждались партия и государство. Даже мы, привыкшие к
похвалам, такого не ожидали. Военком тихо переговаривался с Алешей, и я не
слышал слов. Я вообще ничего не слышал. Мне еще никогда не приходилось
принимать такое важное решение. Что-то скажет теперь Инкин отец? А что
скажут мама, сестры, Сергей? Но больше всего я думал об Инке и ее отце.
Конечно, "думал" - не то слово: просто их лица чаще мелькали у меня в
голове.

Шестьсот двадцать пять рублей

[belkafoto.livejournal.com]

Прежде чем ответить, военком встал.
- В армии денежное довольствие начисляется не по званию, а по
должности, - сказал он. - Вас после окончания училищ назначат на должность
командиров взводов...
- Это неважно. Какое жалованье у командира взвода? - спросил Баулин.
- Шестьсот двадцать пять рублей, - ответил военком. - А перебивать
старших в армии не положено.
- Подходяще! - Павел посмотрел на Алешу. - Запиши: я согласен.

[belkafoto.livejournal.com]

Я никогда не видел расплавленного золота, но был уверен, что оно такого
же цвета, как Инкины глаза. Такие глаза, как у Инки, я видел еще у рыжих
собак. Инка тоже была рыжая - вся рыжая, от пышных волос и крупных
веснушек вокруг носа до золотистого пушка на ногах.

[belkafoto.livejournal.com]

- В военном училище учатся всего три года, правда? - спросила Инка.
- Да...
- Значит, не через пять лет, а через три года ты уже будешь совсем,
совсем самостоятельным?
- Конечно...
- Ты знаешь, Володя, я порочная... Я спросила у мамы, когда мне можно
будет выйти за тебя замуж, а она сказала, что пока ты не станешь
самостоятельным, даже думать об этом порочно.
Инка сбоку из-под ресниц поглядела на меня: ей, видите ли, необходимо
было удостовериться, какое впечатление произвели ее слова.
Я весь покрылся испариной: мне стало понятно, почему Инкин отец называл
меня женихом. Я сдвинул брови - от этого Инка всегда приходила в трепет.

[belkafoto.livejournal.com]

Инка подняла вытянутые ноги, плотно сдвинула ступни. Она умела показать
все, что было в ней красивого: она носила туфли-лодочки на низком каблуке,
чтобы подчеркнуть естественный изгиб подъема, а чтобы видны были ее зубы,
постоянно держала рот приоткрытым, даже когда не смеялась. Ей было
шестнадцать лет, но тем, кто этого не знал, она говорила, что ей
восемнадцать. Такая уж была моя Инка, и все равно я ее очень любил. Я
смотрел на Инкины ноги, уже тронутые загаром. Белые шелковые носки туго
стягивали щиколотку. Ноги у Инки были полные и сильные. Они всегда мне
нравились. Инка опустила ноги, но я все равно смотрел на них.
- Не смотри так, - тихо сказала Инка.
Я не знаю, как я смотрел. Но знаю, что мне хотелось поцеловать Инкины
ноги, а этого я еще никогда не хотел.

[belkafoto.livejournal.com]

На соседней скамье сидели курортники. Мужчина развертывал дорогие
конфеты и кормил ими женщину. Она раскрыла рот, и он положил в него
конфету. Женщина прижала конфету зубами так, что половина ее осталась
снаружи, и, раздвинув губы, повернулась к мужчине. Он осторожно приблизил
рот к ее губам и откусил конфету. Женщина сказала:
- Слышите, как пахнет морем и акацией?
- Они тебе нравятся? - спросила Инка.
- Нет.
- Но ты только что смотрел на мои ноги так же, как он, - сказала Инка.
Я покраснел.
- Тебе было неприятно?
- Не знаю... Мне было немного страшно и немного стыдно. А если бы этого
не было, мне было бы, наверно, приятно.

[belkafoto.livejournal.com]

Мамы дома не было и не могло быть: она не приходила раньше восьми
часов. Я вошел в гулкую от пустоты квартиру, прошел кухню, просторный
коридор - свет в него падал сверху, через узкое окно над парадной дверью,
- вошел в комнату. Я открыл окно, но и на улице в этот час было еще
пустынно и тихо.
Почему наша квартира выглядела пустой, я не могу понять до сих пор.
Мебели у нас было не так мало. Например, в моей комнате стояли узкая
кровать, обеденный стол, кабинетный диван. Дерматин на нем весь
потрескался, но был совершенно целый. У нас даже был буфет - громоздкий, с
разноцветными стеклами, а у мамы в комнате - туалетный столик из красного
дерева. Я не помню, чтобы мама к нему подсаживалась, но столик был. И все
равно квартира казалась пустой. Даже воздух в ней был какой-то нежилой -
холодный и гулкий.

[belkafoto.livejournal.com]

Я вынес мусор. Хотел даже почистить примус. Но он был покрыт таким
толстым слоем жира и копоти, что до него дотронуться было противно. Я
дотронулся, но чистить не стал, только обтер примус газетой. Вместо
примуса я занялся почтовым ящиком: прибил петлю и навесил дверку.
Удивительно, сколько дел можно переделать, когда надо убить время! А оно
все равно тянулось медленно.
Я вернулся в комнату.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не помнил, как пришла мысль
разобрать партию между Алехиным и Капабланкой... Но когда я почувствовал в
руках тяжесть налитых свинцом фигур, мне сразу стало легче.
Капабланку я называл своим учителем. В душе мне больше нравился Алехин,
но он был белым эмигрантом. В жизни со мной такое бывало: нравился мне,
например, человек, который, по моим понятиям, не должен нравиться, и я
начинал убеждать себя, что он не достоин моего внимания. Иногда мне это
удавалось, чаще нет.

[belkafoto.livejournal.com]

А жизнь наша была действительно неустроенной. Только тогда я этого не
понимал. Я гордился мамой, ее известностью в нашем городе. Гордился тем,
что она вступила в партию еще до революции, сидела в царской тюрьме и даже
отбывала ссылку. Сколько я ее помнил, она всегда очень много работала. В
нашем городе она была председателем союза "Медсантруд". За эту работу она
получала зарплату. Но у нее еще было много общественных нагрузок:
несколько лет подряд маму выбирали членом бюро горкома партии и депутатом
городского Совета. А два года назад она организовала Дом санитарного
просвещения. Его никак не могли включить в смету городского бюджета, и Дом
не имел фонда зарплаты. Заведовать им бесплатно никто не хотел. Поэтому
Домом временно заведовала мама.
С тех пор как я начал помнить маму, она ходила в тужурке из мягкого
коричневого шевро и таком же кепи с широким закругленным козырьком. Из-под
кепи виднелись коротко постриженные вьющиеся волосы. Мамину тужурку
донашивал я, когда учился в восьмом классе, а с кепи мама не расставалась.
Оно давно поблекло, покрылось трещинами и только впереди под ремешком
сохраняло свой былой цвет. Волосы у мамы наполовину поседели, а лицо
покрылось такими же, как на кепи, морщинками.

[belkafoto.livejournal.com]

О том, что они поженились, я узнал случайно.
Как-то по дороге с пляжа Сережа сообщил, что у него кончилась
санаторная путевка.
- Придется к вам переезжать, - сказал он.
Нина переглянулась с Леной, и Лена сказала:
- Володенька, сбегай купи мороженого.
Нашли дурака. Я, конечно, остался. Тогда Нина сказала при мне:
- Глупости! Мама выгонит из дома и тебя и меня.
- Не выгонит, - ответил Сережа.
После этого я сам сказал, что пойду за мороженым, и ушел. О чем они
говорили без меня, я не знаю.
Вечером Сережа пришел к нам домой с чемоданом. До этого мама ни разу
его не видела. Как только Сережа вошел в комнату, сестры выбежали во двор.
Меня они тоже увели, но потом сказали, чтобы я потихоньку вошел в коридор
и подслушивал. Я не только подслушивал. В приоткрытую дверь я видел маму.
Она сидела за столом и улыбалась. Когда мама так улыбалась, сговориться с
ней было очень трудно. Сережу я не видел. Я только слышал, как скрипнули
пружины дивана.
- Надежда Александровна, вы не так меня поняли. Я не комнату пришел
снимать, - сказал Сережа. - Надо бы, конечно, раньше зайти. Не получилось.
Нина не пускала. Не пойму: почему они вас так боятся?
- Нина? Меня боятся?.. - Я видел, как на лице у мамы появились красные
пятна. - Вы пьяны? - спросила она. - Кто дал вам право являться ко мне в
дом?
- Немного выпил, - сказал Сережа. - Разве заметно? Я вообще непьющий. А
тут такое дело. Свататься мне еще не приходилось. Как это делается, не
знаю. Скажу вам по-простому: отдайте за меня Нину.
- Немедленно убирайтесь, - сказала мама.
Но Сережа и не думал уходить, и правильно сделал. Я знал маму: она сама
не хотела, чтобы он уходил. Она смотрела через стол и быстро-быстро
гладила ладонью скатерть. Диванные пружины скрипнули громче.
- Уходить мне, положим, некуда, - сказал Сережа. - Санаторная путевка
кончилась, а отпуск у меня еще два месяца. А потом, зачем мне от жены
уходить? И вам не к чему преждевременно с дочерью расставаться. Она и так
далеко от вас будет жить...
Я плохо помню, как очутился в комнате. Я стоял к Сереже спиной и
смотрел на маму. Она медленно поднималась со стула. Так медленно, что я
успел подумать: "Вот теперь мама его по-настоящему выгонит".
- Сережа! Немедленно уходи... - это крикнула Нина, но все почему-то
посмотрели на меня. Как вошли сестры в комнату, я не заметил. Мама обошла
стол. Глубоко запавшие черные глаза ее блестели, а губы улыбались. Она
провела горячей ладонью по моему лбу и волосам и ушла в свою комнату.
Сережа остался у нас. Я сказал, чтобы он спал на моей кровати, но Нина
постелила ему на полу.
Сережа прожил у нас два месяца. Потом он, Нина и Лена уехали в
Заполярье. Мама помирилась с Сережей перед самым отъездом.
С тех пор Сережа и сестры приезжали в отпуск два раза.

[belkafoto.livejournal.com]

- Ты не любишь маму, почему? - спросил я.
- Стоит ли об этом?
- Стоит. Ведь я ее сын.
- Ты прав. Пожалуй, стоит. "Не люблю" не те, Володька, слова. Вот ты,
Нина, Лена - вы для меня родные, а она нет. И тут ничего не поделаешь.
- Наверно, мама тоже так чувствует...
- Наверно...
- Жалко. Вы оба коммунисты. Оба воевали за советскую власть.
- Это, Володька, другое. Мы и теперь будем вместе. Только я не могу
стать другим, и Надежда Александровна не может. Такое, братишка, в жизни
бывает. Ты не расстраивайся.
Сережина рука крепче сжала мое плечо. Я прижался спиной к его груди и
затих.
То, что он и мама - люди разные, я без него видел. Мне это не мешало
любить обоих, а им почему-то мешало. Я мог бы спросить Сережу почему, но
не спросил. Я догадывался: он бы все равно не сумел мне ответить.

[belkafoto.livejournal.com]

Жалобно стонет ветер осенний,
Листья кружатся поблекшие, -

пела мама и накачивала примус. У нее был цыганский голос: немного
гортанный, с надрывом. Когда мама пела, мне очень легко было представить
ее молодой, такой, как на фотографии.
- Мама, комсомол призывает меня в военное училище, - громко сказал я.
Я смотрел в темный коридор и прислушивался. На кухне громко шумел
примус. Мама больше не пела. Она прошла мимо меня в комнату и села на
диван. Слышала она меня или нет?
Мама снимала туфли. Черные туфли с перепонкой, на низком каблуке. Она
носила тридцать седьмой размер, такой же, как Инка, но ноги мамы казались
намного больше Инкиных.
- Ты что-то сказал? - спросила мама.
- Сегодня меня вызывали в горком. Город должен послать в военное
училище четырех лучших комсомольцев.
- Нет, Володя, это невозможно. Я не могу. Твои сестры мне этого никогда
не простят.
- Не ты же посылаешь меня в училище.
- Это все равно. Они ничего не захотят признавать. Завтра я поговорю с
Переверзевым.
Мама говорила как-то неуверенно.
- Я, пожалуй, лягу, - сказала она.
В носках канареечного цвета с голубой каемкой мама пошла в свою
комнату.
- Мама, ты обещала яичницу с колбасой, - сказал я. Сердце мое билось
так, что отдавало в ушах.
- Пожарь сам, сынок. Я что-то устала...

[belkafoto.livejournal.com]

В комнате у мамы горел свет. Я подошел к двери и остановился на пороге.
Мама сидела на кровати, и ноги ее в носках нелепого цвета не касались
пола.
Она опиралась спиной о стену, губы ее были плотно сжаты, и верхняя
прикрывала нижнюю. От этого заметней стали морщины вокруг рта и на
подбородке. Неужели маму мог кто-нибудь любить так, как я любил мою Инку?
Мне стало стыдно, и до сих пор стыдно за то, что я мог так подумать. Маме
было сорок девять лет. На мой взгляд, не так уж мало. Но я знал: взрослых
этого возраста называют еще не старыми.

[belkafoto.livejournal.com]

Дверь хлопнула, как будто ее ударило сквозняком. Сашка даже не
оглянулся. Я остановился на несколько ступеней ниже площадки. Сашка сверху
смотрел на меня ошалелыми глазами.
- Кошмар! - сказал он и схватился за голову.
В Сашкиной квартире так кричали, что слышно было на лестнице.
- Соня, сколько тебе лет? - спрашивал Сашкин отец. Судя по голосу, он
стоял у самой двери.
- Ты что, сошел с ума? Ты не знаешь, сколько мне лет? - кричала из
комнаты Сашкина мама.
- Положим, сколько тебе лет, я знаю. Я только не знаю, когда ты
поймешь, в какое время мы живем. Твой сын нужен государству - это же его и
наше счастье.
- Моим врагам такое счастье! - кричала Сашкина мать. - Пусть себе берет
такое счастье этот бандит и его партийная мама...
"Бандитом" был, конечно, я, а "партийной мамой" - моя мама.
- Кошмар! - снова сказал Сашка. Он подталкивал меня в спину. - Она
совсем сошла с ума. Этот кошмар продолжается со вчерашнего вечера.

[belkafoto.livejournal.com]

Он ушел, а дядя Петя перевернул
тачку дном вверх и стал выгружать из сумки редиску, лук, яйца, копченую
тюльку.
- Для одного человека многовато, - шепотом сказал Сашка.
- Молчи, - также шепотом ответил я.
Рабочие дяди Петиной бригады тоже обедали. Почти у всех было молодое
вино. Оно шипело и пенилось в граненых стаканах. Налив стаканы, рабочие
поднимали их и говорили:
- За твое здоровье, Андреич!

[belkafoto.livejournal.com]

Выходит, десятку как раз ко времени заработали. А за помощь я от себя
пятерку добавлю. Хватит небось?
- Мы, дядя Петя, не за деньги, так... - сказал я.
- За так и при коммунизме не будет, - ответил дядя Петя. Он очистил
яйцо, посолил и откусил половину.

[belkafoto.livejournal.com]

Но Сашка наконец прожевал тюльку и сказал:
- Дядя Петя, я не антисемит. Но скажите мне: почему в еврейских семьях
родители мешают детям жить?
- Ты мне зачем этот вопрос задаешь?
- Как зачем? Это же кошмар. Не знаю, говорил ли вам Витька за училище?
Я своим родителям сказал. Я сказал папе и маме, что мы лучшие из лучших.
Других таких, как мы, нет и не может быть, Поэтому именно нас городской
комсомол посылает в училище. И что же? Мой всеми уважаемый папа хватает
ремень, а моя любимая мама держит меня за руки... Это же кошмар!
- Значит, один отец не справился?
Дядя Петя посолил надкусанную редиску.
- При чем тут - справился или не справился? Просто позор на весь город,
- сказал я.
- Вон что. Учить меня пришли...

[belkafoto.livejournal.com]

Я действительную после гражданской ломал. Ничего не скажу, кроме
спасибо. Грамоте в армии научился. И тем людям, что учили меня, по гроб
жизни буду благодарен. А были и другие, например взводный. Два кубаря
носил - по-теперешнему лейтенант. Человек был заслуженный, с орденами. А
кроме своей фамилии, ничего написать не мог. Демобилизовали его за
неграмотность. Куда там! За что кровь проливал? Снова быкам хвосты
крутить? Поехал в Москву, к Ворошилову. Восстановили. Попробовал на ликбез
ходить. Бросил. Уговаривал его наш учитель, хороший человек, не помогло.
Я, говорит, неграмотный, грамотных бил. Надо будет - еще побью. Теперь тот
взводный полком командует. Не зря не хотел с армии уходить. А вас чего
несет?

[belkafoto.livejournal.com]

Я смотрел на Инкины колени и думал, что когда-нибудь обязательно
дотронусь до них рукой. Но и без этого я видел: колени у нее мягкие и
теплые. Подол голубого платья в черный горошек так обтягивал Инкины ноги,
что просто удивительно, как это не лопалась материя? Сколько раз я видел
Инку на пляже вовсе без платья, в одном купальнике, и ничего. А вчера на
Приморском бульваре все перевернулось. Я думал, это пройдет. Но как только
увидел Инку, понял: ничего не прошло. Со вчерашнего дня моя власть над
Инкой сильно пошатнулась. И наоборот, ее власть надо мной неизмеримо
выросла. Инка это тоже чувствовала. Такое она всегда чувствовала раньше
меня. Инка делала вид, что поглощена чтением. Локти ее упирались в колени,
а пальцы она запустила в волосы. На нее падала тень листьев, а там, где
солнце касалось Инкиных волос, они отливали медью.

[belkafoto.livejournal.com]

- Наша Конституция будет самой демократической, - говорила Катя и
спрашивала: - Почему? - такая у нее была манера самой себе задавать
вопросы. - Потому, что все граждане в нашей стране, достигшие восемнадцати
лет, смогут выбирать и быть избранными. У нас больше не будет лишенцев.
Катя была очень обстоятельная девочка. Любая другая, такая же
обстоятельная девочка могла уморить. Но что-что, а назвать Катю скучной -
никому не могло прийти в голову. Серые глаза Кати всегда сияли, на щеках
были ямочки от постоянной улыбки. Теперь-то Катиным ямочкам завидовали все
девчонки, а три года назад ее дразнили "булочка".
- Выходит, поп или нэпман может попасть в правительство? Я не согласен,
- изрек Витька. Он лежал на деревянном топчане, под головой у него была
подушка. Женя уложила его, как только мы пришли с промыслов. Ему было
неловко, но он лежал. Сопротивляться Жене было бесполезно - это мы хорошо
знали. Особенно не по себе Витьке становилось, когда на террасу выходила
Женина мать и смотрела на нас. Витька краснел и глупо ухмылялся.
Катя молчала. Ей так нравилось объяснять, она так радовалась, и вот
пожалуйста! Катя просто растерялась от Витькиного вопроса. Она всегда
терялась, когда ее сбивали с мысли. Катя смотрела на Сашку. А на кого еще
она могла смотреть? Сашка в таких случаях немедленно приходил к ней на
помощь. Так было и на этот раз.
- Видали, он не согласен, - сказал Сашка. - Ему не нравится поп.
- А тебе нравится?
- Мне тоже не нравится... Теоретически его можно выбрать, а практически
- кто будет его выбирать? Надеюсь, не ты?

[belkafoto.livejournal.com]

Наша Конституция будет самой демократической
еще и потому, что в голосовании будут участвовать военнослужащие. А в
капиталистических странах армия в выборах не участвует. Там армия вне
политики.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь я тоже уловил легкий чад горелого
оливкового масла. Сашкиному нюху можно было позавидовать. Все дело в том,
что Сашка очень любил поесть. На переменках Сашка не выходил из класса. Он
неторопливо обнюхивал портфели девочек, определяя, что они принесли на
завтрак. При этом Сашка был щепетилен: он брал не подряд, а с выбором, и
не все, а только половину. Когда однажды у одной девочки кто-то утащил
весь завтрак, больше всех возмущался Сашка.

[belkafoto.livejournal.com]

Отношения с Жениным отцом у нас были очень сложные. Он работал агентом
квартирного бюро. Утром к приходу поезда он отправлялся на вокзал, бегал
по перрону и кричал:
- Лучшие комнаты в городе! На любой вкус и любой карман!
Конечно, бегал не он один, бегало еще человек десять агентов. Но Женин
отец был проворней. В пухлой записной книжке у него были вписаны адреса.
Комнаты сдавал он, а адреса узнавали мы. Мы тоже бегали. Мы бескорыстно
носились по всему городу, узнавали, где сдаются удобные квартиры. В особо
удачные дни Женин отец выдавал нам деньги на мороженое.

Это хорошо доказал своим подвигом Павлик Морозов.

[belkafoto.livejournal.com]

Пока мы были меньше, мы хорошо ладили с Жениным отцом. Но с тех пор как
он догадался о дружбе Жени с Витькой, все переменилось. Витька, по его
мнению, был недостаточно культурен. В прошлом Женин отец был комическим
актером. Неудачники вообще тяжелые люди. Но неудачники актеры или писатели
просто невыносимы. Прямо Женин отец ничего против Витьки не говорил:
боялся Жени. Но мы ясно видели: Витьку он терпеть не мог. Как только мы
это поняли, так сразу же перестали помогать Жениному отцу. Витька пробовал
втайне от нас узнавать для него адреса, но мы не потерпели такого
холуйства. Женин отец злился на всех нас. Его дело! Мы понимали: дети -
одно, родители - другое. Это хорошо доказал своим подвигом Павлик Морозов.

[belkafoto.livejournal.com]

Инка села поглубже на скамью. Я смотрел на раскрытый учебник у нее на
коленях. Когда мы пришли с промыслов, он был раскрыт на этой же странице -
я хорошо помнил.
- Ветер, - сказала Инка. - Ветер перевернул обратно страницы.

[belkafoto.livejournal.com]

Инка встала, и книга по ее ногам скользнула на землю. Она и не подумала
ее поднять. Инка смотрела на меня и улыбалась. По-моему, она-то знала,
чему улыбается. Инка закинула руки за шею и потянулась. Я присел на
корточки и лицом уловил тепло ее ног. Я не спешил поднять книгу. Но нельзя
же было вечно сидеть на корточках. Я и так не знал, сколько уже просидел.
В такие минуты никогда не знаешь, сколько прошло времени.

[belkafoto.livejournal.com]

Терпеть не могу бури в стакане воды. Надо было вмешаться, но я ничего
не мог придумать. Я как-то вдруг поглупел. И все потому, что Инка под
столом нашла мою руку и потихоньку перебирала пальцы. Даже я не заметил,
как она это сделала. Она опустила руки под стол и, чтобы никто ничего не
заметил, прилегла на край стола грудью. На меня она не смотрела. Я тоже на
нее не смотрел.

[belkafoto.livejournal.com]

Вышла Женя. Мы пошли вверх по улице. Ходили мы обычно так: впереди
девочки, а шагах в двух за ними мы. Но это не мешало нам разговаривать.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы подошли к Алешкиному дому. Сестра Алеши мыла террасу. Девчонки на
Пересыпи славились красотой и лихим нравом, а Нюра даже среди них
выделялась. Она была не старше нас, но уже успела "сходить" замуж за
какого-то моряка и вернуться домой. Алеша был невысокого мнения о своей
сестре. Ну что ж, ему виднее: он брат.
- Алеша пришел? - спросил Витька.
Нюра выпрямилась и опустила подол задранного выше колен платья.
- Это чтобы вы не ослепли, - сказала она и засмеялась. Ей, наверно,
очень хотелось поговорить. - Зачем вам Алеша? - спросила она.

[belkafoto.livejournal.com]

Витькин дом был крайним на улице. Его начали строить года четыре назад,
а пока его строили, Витька с родителями жил сначала в городе на частной
квартире, а потом во времянке, слепленной на скорую руку. Мы помогали
строить дом. Всю глину, которая пошла на штукатурку, вымесили наши ноги.
Днем приходили Катя и Женя. Инки тогда еще с нами не было. Мы спускались к
морю, купались, потом тетя Настя - Витькина мама - кормила нас обедом,
который готовила на очаге, сложенном из песчаника. Обед пах дымом и
казался нам очень вкусным. Потом возвращался с работы дядя Петя с
товарищами по бригаде. Мы уходили в город, а взрослые до полночи работали
на доме.

[belkafoto.livejournal.com]

Сашку и Катю мы потеряли и не подумали их искать: мы как-то сразу
забыли о них. Мы шли вдвоем навстречу людскому течению и, когда нас
разъединяли, спешили навстречу друг другу. Инке надоело так идти. Она
обошла разъединивших нас мужчину и женщину и взяла меня под руку. Я прижал
локтем ее ладонь. Мы еще никогда так не ходили, и я боялся посмотреть на
Инку. Я как-то вдруг обратил внимание на то, чего раньше не замечал:
встречные мужчины пристально смотрели на Инку. Она спокойно шла под их
взглядами в модном платье, в туфлях-лодочках, сделанных на заказ
знаменитым в городе греком-сапожником. А я шел рядом с ней в бумажных
брюках, мятых, с пузырями на коленях, в туфлях из коричневой парусины с
кожаными носками и в клетчатой рубахе-ковбойке, вылинявшей и пропахшей
потом. Я стал перехватывать взгляды мужчин и нагло ухмылялся им в лицо. В
ушах у меня возник какой-то шум, и я не сразу догадался, что это бьется
мое собственное сердце.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы не заметили, что кончилась набережная, и теперь шли по улице
Сталина. Это была центральная улица города. Раньше она называлась
Симферопольской, потому что от нее начиналось Симферопольское шоссе.
Переименовали ее недавно, и по этому случаю в городе был митинг. Но еще
долго улицу называли по-старому - не привыкли.

[belkafoto.livejournal.com]

- Инка, почему ты меня любишь?
Как только я это спросил, я тут же оглох от гула в ушах.
- Я не знаю. А ты почему?
Я тоже не знал. Этого, наверно, никто не знает. Но я хотел знать.
- Ты такая красивая, а я тебя все время ругаю...
- Правда, красивая? - Я почувствовал тепло Инкиной щеки у себя на
плече.
- Очень красивая. На бульваре все на тебя оглядывались.
- Я знаю...
- Откуда? Ты же не смотрела по сторонам.
- Я только притворяюсь, что не смотрю. На самом деле я все замечаю. У
меня, наверно, глаза так устроены: я смотрю перед собой, а все замечаю,
Кто как одет, и как выглядит, и как на меня смотрит.

[belkafoto.livejournal.com]

Горячие и чуть
влажные ладони сжали мои уши. К губам прикоснулись Инкины губы. Мне
показалось, я падаю. И я бы, наверно, упал. Но сзади была стена, и я
стукнулся спиной о трубу водяного отопления.
- Больно?
Я не узнал Инкиного голоса. Боли от удара я не почувствовал, но мне
стало больно от Инкиного голоса, встревоженного, преданного, нежного. Я
смутно помню все, что делал потом. Я только помню ощущение того, что было.
Инкины руки легли на мои плечи, но я не почувствовал тяжести. Я в это
время обнимал ее ноги и прикоснулся губами к колену: оно было мягким и
теплым, таким, как я представлял его себе у Жени в саду.
- Я упаду, - сказала Инка. Ее губы почти касались моего уха.
Удивительно, как много можно сказать голосом, куда больше, чем словами.
Голосом Инка сказала: я боюсь упасть, но, если хочешь, можешь не обращать
на это внимания. Все сразу стало на свое место: я снова почувствовал свою
власть над Инкой. Я отпустил ее ноги и поднялся. Где-то наверху хлопнула
дверь. Инка сказала:
- Это на пятом этаже.
Мы подошли к лестнице, и Инка положила руку на перила.
- Не смей больше носить такие короткие платья.
- Но ведь все носят...
- Нет, не все, Женя не носит.
- У Жени некрасивые ноги.
- Зато у тебя чересчур красивые.
- А разве плохо? Когда ты правда захочешь, ты мне скажешь, и я не буду
носить короткие платья. Скажи по совести: ты же не хочешь?
Я сам не знал, чего хочу. Я даже не знал, хочу ли, чтобы Инка, как и
прежде, беспрекословно меня слушалась.

[belkafoto.livejournal.com]

- Хорошо, ты не читал газеты, ты слушал, - сказал я. - Что написано в
статье?
- За всю статью ничего не могу сказать: мама читала только обо мне.
Сначала читала, потом ей понадобилось подсчитать строчки. О тебе написано
на пять строчек больше. Мама сказала: конечно, ведь его мама член партии.
Твой папа не мог вступить в партию, а его мама смогла. Раз тебя интересуют
строчки, сказал папа, то посчитай в начале статьи, где сказано о всех. Но
мама ответила, что о всех ее не интересует. Ее интересует только о ее
ребенке.

[belkafoto.livejournal.com]

Перед нами расступились. На секунду мелькнуло Витькино лицо. Он пришел
раньше нас, и первые лавры пали на его голову. Витька ошалело улыбался и
смотрел на нас одним глазом, второй прикрывал кружок черной материи, а
щеку и лоб пересекала узкая резинка. Я сразу догадался: повязку соорудила
Женя - она жить не могла без театральной романтики. По-моему, резинку, на
которой держался черный кружок, она вытянула из трусов.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы сели за столы. Черные крышки были нагреты солнцем. Отдельные
смельчаки предпринимали попытки ворваться в "наш класс, но их бесцеремонно
вышвыривали. Вокруг нас усаживались на столах, толпились в проходах.
Кто-то из девочек испуганно и настойчиво спрашивал:
- Когда родился Ленин? Ну скажите же, когда родился Ленин?
Мы любили празднично-взволнованную суматоху экзаменов.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы любили Веру Васильевну. Но у нее, на наш взгляд, был один
недостаток, который мы не могли ей простить: она старалась казаться моложе
своих лет. Вера Васильевна подкрашивала и завивала волосы, выпуская на лоб
легкомысленный локон. С учителями-мужчинами она разговаривала, щуря
голубые глаза. Инка говорила, что она щурит глаза потому, что еще не
потеряла надежду выйти замуж. В чем, в чем, а в таких делах Инка
разбиралась.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы молчали и вдруг начинали
хохотать, когда кто-нибудь из прохожих - их было не очень много на улице -
останавливался просмотреть газеты. Прохожие, особенно женщины, воображали,
что мы смеемся над ними, и испуганно себя оглядывали.

Газировщицы ведрами выливали воду?

[belkafoto.livejournal.com]

Огромный термометр на стене горкома показывал тридцать градусов в тени.
Газировщицы ведрами выливали воду под деревья.