Когда началось раздвоение?

[arbeka]

((Пролистывая о временах почти столетней давности, пытаешься соотнести те давние споры
с нашими виртуальными сношениями.
И тормозишь.

Может потому, что изменился язык?
Слегка непривычно слышать о невинной влюбленности мущщин:
для этого сейчас есть более грубые определения.
Не очень интересно, за какие сребренники продался бывший красавец Федин.
Все продаются, почему бы не продаться и ему??))
................
"Я был влюблен в него, как влюбляются в старшего брата или
друга в восемнадцать лет. И действительно, им можно было за
любоваться. Высокий блондин, широкоплечий, стройный, сразу
же подкупающий вежливостью, умением подойти к собеседнику,
очаровать его, найти его слабые стороны и — тоже из вежливос
ти — притвориться, что он их не замечает: умелый спорщик, пре
красно владеющий собой, глубоко убежденный человек, — он
тогда был действительно убежден в правоте своих взглядов, он
производил впечатление благородной уравновешенности, если
и нарушавшейся подчас, так неизменно по значительным пово
дам, заслуживающим внимания и уважения. Серьезностью, зна
чительностью так и веяло от каждого его движения, каждого сло
ва. Случалось, что он в споре загорался, большие серые глаза
широко открывались, распахивались, бледное красивое лицо
чуть розовело — я особенно любил его в такие минуты.
Мы придерживались мало сказать разных — прямо противо
положных взглядов на литературу: я был горячим, хотя и небезо
говорочным единомышленником Лунца с его призывом «На За
пад!», он с первого же рассказа «Сад» заявил себя продолжателем
традиции русской классической прозы. Но это ничему не меша
ло. Напротив, мне льстило, что тридцатилетний Федин относил
ся к моим взглядам с уважением, хотя на серапионовских собра
ниях он иногда умерял мою пылкость.
..............
Он испуганно верещал что-то, пытаясь перебить своего неожи
данного противника, уже неясно было — возражал или согла
шался. Куда там! Голос русского литератора неожиданно взорвал
очередное административное мероприятие — и это, без всякого
сомнения, был искренний и независимый голос.
Когда началось раздвоение? И можно ли назвать этим словом
ту, кажущуюся почти фантастической, перемену, которая про
изошла с ним в течение десятилетий?
Пусть мое предположение покажется странным, но мне ка
жется, что в нашем литературном кругу, где все обусловлено, он,
если можно так выразиться, был гением обусловленности, ее вы
дающимся представителем. Весь, без остатка, он был суммой ее
результатов. В двадцатых годах, в кругу «Серапионовых братьев»,
он был воплощением той обусловленности, которая создала воз
можность существования и деятельности этой группы. По мере
того как он становился влиятельным деятелем Союза писателей,
административное начало, вторгшееся в литературу, создало осо
бый, взаимосвязанный мир обусловленности, который медлен
но, но верно становился его миром. Без сомнения, это не про
изошло бы, если бы у него был талант, в существе которого лежит
стремление, почти бессознательное, сказать новое слово в лите
ратуре. Но у него был талант воспроизведения, повторения, а не
созидания. В лучших вещах («Трансвааль») ему удавалось схва
тить и удачно изобразить явление. Но писать запоминающиеся...
.........
Константи́н Алекса́ндрович Фе́дин (12 (24) февраля 1892, Саратов, Российская империя — 15 июля 1977, Москва, СССР) — русский советский...

Родился 12 (24) февраля 1892 года в Саратове в семье владельца писчебумажного магазина. С 1899 по 1901 год учился в Сретенском начальном училище. С детства был увлечён писательством. Не желая по настоянию отца идти «в коммерсанты», убегал из дома. В 1911 году всё же поступил в Московский коммерческий институт.
Первая жена К. А. Федина (с 1922 г.) — Дора Сергеевна (урождённая Александер; 1895 — 11 апреля 1953[18]), работала машинисткой в частном издательстве Гржебина. Похоронена на Введенском кладбище.

Дочь — Нина[19][20] (21 сентября 1922 — 11 января 2018) — актриса. Её муж — Александр Викторович Роговин (1921—2005), актёр. Во многом благодаря усилиям дочери в 1981 году в Саратове появился музей К. Федина.

Внуки писателя — Варвара Фомина (род. 1945), химик, кандидат технических наук и Константин Роговин (род. 1955), доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции РАН. Сын последнего — Илья Роговин (род. 1985), актёр[21].

Вторая (гражданская) жена — Ольга Викторовна Михайлова (1905—1992).[источник не указан 903 дня]

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Потом, должно быть в пятидесятых годах, кончилось и это.
Гуляя со мной однажды по Переделкину, он пожаловался, что со
вершенно не в силах писать.
«Ты не поверишь, слово, как детский кубик, приставляю
к слову».
Для любого подлинного художника это было бы трагедией.
Для него — не более чем серьезным огорчением, потому что дав
ным-давно он не то что не мог писать, но .мог и не писать. У него
уже была, как это ни странно, замена. «Да полно, — скажет чита
тель, — возможна ли подобная замена?» Возможна.

[belkafoto.livejournal.com]

Как могло случиться, что Юрий уже в начале тридцатых годов
изображал Федина, сдернув со стола салфетку, ловко подкинув ее
под локоть и склонившись в угодливо-лакейской позе? Предви
денье это можно назвать почти гениальным. В ту пору не было,
казалось, решительно ничего, что могло бы послужить поводом
к подобной карикатуре. Федин пользовался всеобщим уважени
ем, и Юрий вопреки своему предсказанию разделял это чувство.
Но что-то уже было, что-то было...
Вот сцена одновременно и незначительная, и говорящая
о многом. Какой-то банкет, может быть, пятилетие или десяти
летие Госиздата. Человек двенадцать писателей, кто-то из горко
ма, руководители издательства, и среди них заведующий Госли-
том Ионов — старый большевик, добродушный, плотненький,
с красным туповатым лицом. Произносятся речи, провозглаша
ются тосты. Федин берет слово, когда банкет в разгаре. Он вспо
минает о своей работе в «Книге и революции», изящно шутит
и т.д., но говорит слишком долго, и, может, именно поэтому Ио
нову, его соседу за столом, приходит в голову эта более чем
странная идея. Я не верю глазам: глупо подмигнув кому-то из
горкома, он спокойно выливает полный бокал вина в слегка от
топыренный карман фединских брюк.

[belkafoto.livejournal.com]

Что сделал бы я на месте Федина? Не знаю. Взбесился бы
и влепил пощечину зазнавшемуся ветерану. Но Федин... Это по
разило меня. Не прерывая своей речи, он хладнокровно перело
жил носовой платок из правого кармана в левый. К счастью,
мгновенно проступившие пятна были почти незаметны на тем
ном костюме... Помню, что я позавидовал Федину. Он сделал
вид, что ничего не случилось. Он не заметил того, что случилось.
Он не вышел из-за стола до конца банкета. В том, как он держал
ся, было достоинство, самообладание, даже, пожалуй, презре
ние. Но провозгласить тост за здоровье того, кто только что так
нагло подшутил над тобой?..
Я далеко не уверен, что этот случай был одним из признаков
будущей «замены». Десятки раз меня спрашивали — когда он
стал другим, — и я невольно старался найти в молодом Федине
те черты, которые подсказали Солженицыну выразительную
оценку многолетнего председателя Союза писателей: «На лице
Федина его компромиссы, измены и низости многих лет впеча
тались одна на другую и без пропуска (и травлю Пастернака на
чал он, и суд над Синявским — его предложение). У Дориана
Грея это все сгущалось на портрете, Федину досталось принять —
своим лицом. И с этим лицом порочного волка он ведет наше за
седание, он предлагает нелепо, чтобы я поднял лай против Запа
да, с приятностью перенося притеснения и оскорбления Восто
ка. Сквозь слой пороков, избледнивший его лицо, его череп еще
улыбается и кивает ораторам: да не вправду ли верит он, что я им
уступлю?»
4
В годы войны мы почти не встречал

[belkafoto.livejournal.com]

Он владел тогда неисчислимыми преимуществами высокого
общественного положения. Он был знаменит и богат. Он пользо
вался уважением в правительстве, как видный писатель, за кото
рым никогда не было никаких провинностей, неосторожных по
268
ступков. Он был рассудителен, значителен, тверд и представлял
в глазах высших чиновников великую русскую литературу.
Но сохранить положение с помощью пера он уже не мог.
Книги еще писались и переиздавались, «Первые радости» и «Не
обыкновенное лето», но это были никуда не двигавшиеся, упер
шиеся лбом в землю, вымученные, неподвижные книги. Пера не
было, и для того, чтобы устоять, сохранить высокую позицию
(а на первых порах даже и некоторую власть в Союзе писателей),
нужна была вышеупомянутая «замена».

[belkafoto.livejournal.com]

И од
нажды случилось, что наша встреча, вызванная подобным пово
дом, состоялась в те дни, когда все порядочные люди были обес
покоены судьбой Синявского и Даниэля, заранее осужденных
в газетных статьях, появившихся перед процессом.
Федин встретил меня радостно, спустился вниз — его каби
нет и библиотека на втором этаже, — обнял за плечи, повел к се
бе, усадил, предложил кофе, чаю, вина. Я выбрал чай, который
незамедлительно появился на маленьком столике в просторной
правой половине кабинета, предназначенной для приема гостей.
270
Разговор был, как всегда, натянуто-радушный. Мне этот тон
давался труднее, чем ему, — нечто отвратительное мерещилось
мне в том, что мы как будто заранее условились не задевать то,
что снова могло обострить наши отношения. И чувствовалось,
между прочим, что мало кто бывает в этом большом, чистом —
ни пылинки — доме. Все было устроено раз и навсегда: стулья,
кресла, ковры, книги, письменный стол, на котором те бумаги,
которым полагалось лежать направо, — лежали направо, а те, ко
торым полагалось лежать налево, — лежали налево. Высокая, се
дая, интеллигентная дама с приятным лицом вошла, когда мы
пили чай, и поздоровалась со мной — тоже вежливо, слегка на
тянуто и радушно. Она хозяйничала в доме после кончины Доры
Сергеевны. Мы были знакомы. Поговорили о погоде, о семей
ных делах — и я уже собирался уходить, когда Федин заговорил
о процессе Синявского — Даниэля.
Почему он вдруг коснулся обжигающей темы? Потому что
она, как подернутый пеплом уголь, тускло

[belkafoto.livejournal.com]

И без одобрения и без благословения К.А. Федина процесс был
предрешен. Но вот поехали и посоветовались. И как ни скрывал
это Константин Александрович, он был глубоко польщен. Поду
мать только — ведь само «надо» воочию явилось в его дом, вопло
тившись в высших представителей этого загадочного фантома!
— И что же ты им сказал?
— Разумеется, одобрил, — твердо сказал Федин.
Я замолчал. Было бы бессмысленно, да и бесполезно убеж
дать его, и я окончательно убедился в этом, когда, не дождав
шись ответа, он вдруг резко, с вызовом спросил меня:
— А тебе больше нравятся сталинские тройки?
— Мы потеряли Федина, — грустно сказал мне Казакевич,
возвращаясь вместе со мной после собрания в Театре киноактера.

[belkafoto.livejournal.com]

Роман Ажаева «Далеко от Москвы» написан бывшим зэком.
Заключенные в этом романе изображены как энтузиасты социа
листического строительства, каторга превращена в передовую
стройку.
1 Каверин В. Собр. соч.: В 8 т. М.: Художественная литература,
1980-1983.
315
Книга, отредактированная Симоновым, имела успех, полу
чила Сталинскую премию, автор прославился, долго действовал
в литературном кругу как член секретариата, писать не мог и был
забыт, как десятки других. Заболоцкий рассказывал мне, что
Ажаев на каторге был одним из «маленьких начальников» и дер
жался «средне» — не зверствовал, но и не потакал заключенным,
среди которых в его бригаде был и Николай Алексеевич. Пришло
время, когда и сам Заболоцкий написал произведение о доблес
ти труда, не упомянув ни словом о том, что это был рабский,
подневольный труд. Не думаю, что ему легко далось стихотворе
ние «Творцы дорог»

[belkafoto.livejournal.com]

Когда решено было исключить Зощенко из Союза писателей,
друзья Николая Алексеевича (и я в том числе) уговорили его
пойти на общее собрание, которое должно было подтвердить это
решение. Вопрос — идти или нет — касался и меня. Но я мог
«храбро спрятаться» (как писал Шварц в «Красной шапочке»),
а Заболоцкий не мог. Он только что был возвращен в Союз писа
телей, его не прописывали в Москве, он жил, скитаясь по квар
тирам и дачам у Андроникова, у Степанова и Ильенкова, у меня.
На даче Ильенкова он вскопал землю, посадил и вырастил кар
тошку — заметное пособие в его нищенской жизни. Итак, мы
уговорили его пойти на собрание: это, разумеется, значило, что
он должен был проголосовать за исключение Зощенко. Мрачно
ватый, но спокойный, приодевшийся, чисто выбритый, он ушел,
а мы — Катя Заболоцкая, Степанов и я, — проводив его, оста
лись (это было в Переделкине, на наемной даче), остались и дол
го разговаривали о том, как важно, что нам удалось его уломать.
Не пойти, не проголосовать — это было более чем рискованно,
опасно... В наши дни подобный разговор выглядел бы странным.
В самом деле: жена Заболоцкого и его друзья были довольны, что
уговорили Николая Алексеевича поступить против его совести,
иными словами, совершить подлость. Однако рано мы радова
лись. Прошло часа два, когда я увидел вдалеке, на дорожке, кото
рая вела от станции, знакомую фигуру в черных брюках и белой
просторной куртке. Слегка пошатываясь, Николай Алексеевич
брел домой. Все ахнули, переглянулись. Екатерина Васильевна
всплеснула руками. Улыбаясь слабо, но с хитрецой, Заболоцкий
приближался, и, чем медленнее он подходил, тем яснее станови
316
лось, что он в Москву не поехал. Войдя, он сел на стул и удовле
творенно вздохнул. Все два часа он провел на станции, в шалман-
чике, основательно выпил, разговорился с местными рабочими
и, по его словам, провел время интересно и с пользой. Несколько
дней мы тревожились: не отразится ли на его судьбе подобный,
неслыханно смелый поступок? К счастью, сошло. Поступок не
отразился.
...Нет,

[belkafoto.livejournal.com]

ном карауле, а кому пройти мимо гроба в колоннах. Лишь краем
уха я прислушался к этому постыдному перед лицом смерти тор
гу. Табель о рангах давно господствует в нашей литературной
жизни. Не обошлось без нее и здесь, хотя кое-кому из мелких по
донков удалось втиснуться в почетный караул с помощью подо
бострастия и мелких интриг.
Межцу тем общая панорама зала, в котором стоял на высоком
помосте гроб с маленьким, утонувшим в цветах покойником — я
видел ее сверху, — была торжественной, величественной, мрач
ной. Проходя вдоль помоста, я с осторожным любопытством
взглянул на загримированное, смугло-прозрачное лицо палача.
ХИЛ. ВТОРОЙ СЪЕЗД
1
Die стол был яств,
Там гроб стоит...
Эти строки Державина в полной мере можно отнести ко Второму
съезду, если сравнить его с Первым. Из уст в уста передавались яз
вительные строки:
От первого до второго —
От Горького до Суркова.
На Первом съезде основной доклад делал Горький, на Вто
ром — Сурков.
Если в самых общих чертах сопоставить эти съезды, окажет
ся: что на Первом съезде (при всех отклонениях) речь шла все-
таки о «собственно литературе», а на Втором — о ее вторичном,
агитационно-административном существовании. Стенная газе
та, в которой кто-то осмелился заметить, что съезд проходит
«шолоховато», была снята через несколько часов, а между тем
остроумное замечание метко определило атмосферу.

[belkafoto.livejournal.com]

Отмечу и еще один определяющий признак. Цитирую:
«Председатель. Слово имеет Михаил Шолохов. (Длительные,
бурные аплодисменты. Все встают)» (Стенографический отчет,
с. 374).
Это — ложь. Встали — не все. Оставшиеся сидеть и были те,
кто впоследствии основал «Литературную Москву» и поддержал
Солженицына, когда он обратился со своим знаменитым пись
мом к Четвертому съезду.

[belkafoto.livejournal.com]

На что рассчитывал,
произнося свою хулиганскую речь, Шолохов, — об этом можно
было только догадываться. Это было, так сказать, нападение на
339
всю литературу справа. Всю жизнь он притворялся исконным ка
заком и на этот раз появился на трибуне в высоких сапогах и как
бы с казацкой нагайкой, размахивая ею направо и налево... Один
удар достался редактору «Литературной газеты» Рюрикову, кото
рый якобы был обязан своим продвижением Симонову и поэто
му «смотрит на своего принципала, сделав ладошкой вот так.
(Показывает. Аплодисменты)». Другой — критикам, «которые,
не заботясь о невинности, но определенно желая приобрести не
кий капитал», сюсюкали и расточали знаменитостям незаслужен
ные, безудержно щедрые комплименты, а потом, когда речь захо
дила о произведениях молодого автора, «снова надевали мужские
штаны, и лирическое сопрано их переходило в начальственные
баритоны и басы» (Стенографический отчет, с. 375).
В таком же базарном тоне был обруган Симон

[belkafoto.livejournal.com]

Но вот нежданно-негаданно Суров — не знаю, по какому по
воду, — насмерть поссорился со своим единомышленником
и ближайшим другом Бубенновым. Да не просто поссорился,
а подрался, причем, по слухам, одним из орудий схватки служи
ла серебряная вилка. Об этом можно судить по остроумной эпи
грамме Казакевича. Она начиналась:
Суровый Суров не любил евреев,
а кончалась:
Певец «березы» в жопу драматурга
С неистовством, как будто в Эренбурга,
Столовое вонзает серебро.
Но, следуя традициям привычным,
Лишь как конфликт хорошего с отличным
Их дело разбирает партбюро.

[belkafoto.livejournal.com]

Выяснилось, что Суров работал с помощью «негров»,
писавших для него пьесы и критические статьи, и что этими «не
грами» были в иных случаях те же космополиты. Уже первая,
прославившая Сурова, пьеса была написана вместе с каким-то
соавтором, которому начинающий драматург, очевидно, хорошо
заплатил. Надо думать, что он не скупился и в других случаях, тем
более что в течение двух-трех лет он, без сомнения, стал миллио
нером — тогда пьесы оплачивались поактно, и драматурги были
самыми богатыми людьми в литературном кругу. Что касается
критических статей, столь разительно не вязавшихся с обликом
вечно пьяного, грубого, невежественного матерщинника (кото
рый однажды заснул и грохнулся со стула на заседании партко

[belkafoto.livejournal.com]

В послевоенные годы мы встречались в Переделкине у Ива
новых, а иногда на прогулках. Теперь у меня появилась драго
ценная возможность попытаться рассмотреть, разобраться в нем
или по меньшей мере в своих впечатлениях, и я сразу должен
признаться, что это была почти непосильная для меня задача.
В любом обществе — а у Ивановых бывали первоклассные писа
тели, художники, артисты — между ним и каждым из них было
необозримое пространство, нечто вроде освещенной сцены,
на которой он существовал без малейшего напряжения. Неиз
менно веселый, улыбающийся, оживленный, подхватывающий
на лету любую мысль (если она этого стоила), он легко шагал
к собеседнику через это пространство, в то время как собеседник
еще только примеривался, чтобы сделать первые робкие шаги.
Видно было, что каждый день для него — подарок, а каждая ми
нута, когда он не работал, — не пустая трата времени, а отдохно
вение души. «Озверев от помарок», — писал о нем Маяковский.
Думаю, что он невольно сказал о себе и что Пастернак радовал
ся помаркам, которые слетались к нему, как птицы. Празднич
ность была у него в крови, а так как он не был похож ни на кого
370
другого — и эта праздничность принадлежала только ему, хотя он
охотно делился ею со всеми.
Стыдно признаться, но, встречаясь с ним случайно, на ули
цах, и как будто продолжая давно (или недавно) прерванный
разговор, я уже через пятнадцать минут почти переставал пони
мать его — мне не под силу было нестись вслед за ним без огляд
ки, — прыгая через пропасти между ассоциациями и то теряя,
то находя ясную (для него) и чуть лишь мерцающую (для меня)
мысль.
Он всегда был с головой в жизни, захватившей его в этот день
или в эту минуту, — и одновременно — над нею и в этом «над»
чувствовал себя свободно, привольно. Это не противоречило то
му, что сказала о нем Ахматова:
За то, что дым сравнил

[belkafoto.livejournal.com]

О нем рассказывали, что однажды, когда он сажал картошку
в саду — почти весь его сад был отведен под картофельное по
ле, — мимо проходил какой-то человек, и Борис Леонидович
громко спросил его:
— Вы ко мне?
— Нет.
— Это хорошо, что вы не ко мне. Это очень, очень хорошо.
А когда незнакомец был уже довольно далеко, Пастернак вы
глянул из калитки и крикнул ему вслед:
— Как ваша фамилия?
В нем было то, что можно назвать «странностью непосред
ственности». Ему всегда хотелось немедленного исполнения
желаний, и в этих случаях поведение его казалось почти необъ
яснимым. Равным образом он не без труда справлялся с «неис
полнением желания».

[belkafoto.livejournal.com]

В своей грязной и кокетливой книге «Алмазный мой венец»
В.Катаев пишет о своих близких отношениях с Пастернаком.
Под кличкой «Мулат», более подходящей для собаки, он милос
тиво включает его в круг «бессмертных», которые вращаются во
круг Катаева, как на карусели. Развязная ложь — главная черта
этой книги. Если бы кому-нибудь захотелось найти антипода
Пастернака в нравственном отношении, им оказался бы не Со
фронов, который во имя собственного благополучия подличает
на службе государству. И не В.Кочетов, в маниакальном само
забвении душивший литературу, а именно В.Катаев, глубоко за
интересованный любой возможностью унизить благородного
человека (именно за то, что он благороден) или растоптать лю
бое чистое движение души.

[belkafoto.livejournal.com]

Пастернак десятилетиями почти безвыездно жил в Передел
кине, но жил так, как будто сам создал его по своему образу
и подобию. Нечего было и думать, что ему разрешат поехать ку
да-нибудь за границу, а когда однажды разрешили — в 1936 году,
в Париж, на Всемирный конгресс «В защиту культуры», он вел
себя, по словам Эренбурга, очень странно. «Он сказал мне, что
страдает бессонницей, врач установил психастению, он находил
ся в доме отдыха, когда ему объяснили, что он должен ехать в Па
риж. С трудом написал проект речи — главным образом о своей
болезни. С трудом его уговорили сказать несколько слов о по
эзии. Наспех мы перевели на французский язык одно его стихо
творение. Зал восторженно аплодировал» (Люди, годы, жизнь.
М., 1967. С. 67).
Илья Григорьевич подробнее рассказывал мне о Пастернаке
в Париже. Борис Леонидович был всем недоволен, даже распо
рядком дня, привычным для любого француза. Восторженные
аплодисменты раздались не только после, но и до его речи, едва
он открыл рот, прогудев нечто невнятное, я знал этот глухой
звук, которым он прерывал себя, находясь в затруднении.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, можно смело сказать, что Борис Леонидович «не
вписывался» и в жизнь советского общества, хотя, как я упомя
нул, он не раз шел ему навстречу.
Это подтверждается в мемуарах Ивинской — книге по-жен
ски эгоцентрической, лишенной вкуса и истинного понимания
поэта, В ней бесценны только его подлинные признания. Вот за
пись на экземпляре «Нескольких стихотворений».
«Искренняя, одна из сильнейших (последняя в тот период)
попытка жить думами времени и ему в тон. Сегодня (17.11.1956),
разбирая те немногие дополнения, которые у меня есть, и напав
на эти стихи, вспомнил отчетливо: я не всегда был такой, как
сейчас, ко времени написания второй книги “Доктора Живаго”.
Именно в 36 году, когда начались эти страшные процессы (вмес
то прекращения поры жестокости, как мне в 35 году казалось),
все сломилось во мне, и единение с временем перешло в сопро
тивление ему, которого я не скрывал. Я ушел в переводы. Личное

Бешеный крик послышался откуда-то

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с Казакевичем пришли к Борису Леонидовичу просить что-
нибудь для «Литературной Москвы» — и неудача. Бешеный крик
послышался откуда-то из глубины дома, и стало ясно, что Зинаи
да Николаевна, встретившая нас, зашла в кабинет Пастернака и,
по-видимому, помешала ему работать. Мы с Казакевичем пере
глянулись. «Не уйти ли?» Но и уходить было тоже неудобно,
и минут пятнадцать мы сидели как на иголках, пока продолжался
бурный, но мало-помалу утихавший разговор. Все же, мне ка
жется, едва ли Пастернак вышел бы к нам, если бы не добрая,
красивая Нина Александровна Табидзе. Сперва появилась она,
заметившая наше смущенье, но с полной естественностью успо
коившая нас улыбкой и взглядом, а потом вышел еще сердитый
Пастернак, который со мной поздоровался сдержанно, а Казаке
вичу, уже подобрев, сказал:
— Вы постарели.
— Да, — скорбно отозвался Эммануил Генрихович.
Мы извинились — пришли некстати. Казакевич заговорил
о «Литературной Москве», и Пастернак перебил его с первого
слова.
— Нет, нет, нет, — сказал он. — То есть, да. Я читал, но это
совсем не то.

[belkafoto.livejournal.com]

В «Докторе Живаго» около сорока печатных листов — уже поэто
му он не мог появиться в нашем сборнике, для которого мы с тру
дом выбивали из Гослита в лучшем случае пятьдесят. Но была
и более серьезная причина: роман не понравился Казакевичу, ко
торый отозвался о нем очень резко.
— Вы можете представить себе Пастернака, который пишет
о колхозах? — с раздражением спросил он меня.
Не без труда.
— Ну вот. А он пишет — и очень плохо. Беспомощно. Есть
прекрасные главы, но он не отдаст их нам.
— Как вы думаете, почему он встретил нас так сурово?
— Потому что «Литературная Москва» для него — компромисс.
Ему хочется, чтобы завтра же была объявлена свобода печати.

[belkafoto.livejournal.com]

На деятелях
искусства ставились кресты, но это были временные, картонные
кресты. Так, Эренбург, который был потрясен, надолго замол
чал — уговоры друзей и родных не производили на него никако
го впечатления, — но в конце концов был принят Хрущевым
и восстановил свое пошатнувшееся положение.
На одной из таких встреч я впервые увидел А.Сол

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо послужило поводом для знакомства, и Солженицын
стал бывать у меня, впрочем, редко и всегда по делу. Теперь я мог
внимательно рассмотреть и, насколько это было в моих силах,
понять. Самые приходы его, всегда неожиданные, связывались
в сознании с чем-то взрывающимся, может быть, потому, что он
неизменно торопился куда-нибудь, и тоже по делу. Это нисколько
не мешало ему быть обаятельно-естественным, просто он суще
ствовал в другой скорости, чем его собеседник. Все в нем было
крупно — и он сам, и все, о чем он говорил с полной определен
ностью в каждом движении и слове. В нем чувствовался глубоко
осмысленный жизненный опыт, который не лежал неподвиж
ным грузом в копилке памяти, а был, напротив, в постоянном
движении, в энергичном стремлении помочь, подсказать ре
шение, уловить черту еле заметную, но подчас позволяющую
сделать неожиданный вывод. Есть русская поговорка: «Счастье
дороже богатырства, а сметка обоих обманет» (Даль). И богатыр
ство и сметка — слова, подходящие для впечатления, которое
производил Солженицын. Первое из них связывалось не с его
дородностью, а с ощущеньем, что он шагнул через чувство стра
ха и этим заметно отличается от всех, кто его окружает. А второе,
сметливость, так и сквозила не только в том, как он слушал, при
меряя слова собеседника к чему-то внутреннему, своему,
но и в мгновенном планировании ответа. Расторопность ума,
быстрое соображение, находчивость, способность, не теряя ни
секунды, встретить случайность и смело пойти ей навстречу —
вот что восхищало его друзей и ставило в тупик врагов. Все это
соединялось с гибкостью прирожденного полемиста, и все это
было с блеском доказано, когда, записывая на Секретариате
22 сентября 1967 года, обсуждавшем «Раковый корпус», все, что
говорилось, и готовясь к возражениям, он не упустил ни малей
шей «слабины» или просто глупости в речах Федина, Кожевни
кова, Рюрикова и других руководителей СП. Но об этом — ниже.

[belkafoto.livejournal.com]

Каждый из «подписантов» — так стали называть авторов про
тестующих писем — был наказан: одни получили выговор, дру
гие — строгий выговор, третьим (в том числе и мне) было «постав
лено на вид» и т.д. Помню, как смеялись мы тогда над выговорами
К.Чуковскому, В.Шкловскому и И.Эренбургу.
Но смех смехом, а многим из «подписантов» были возвраще
ны из редакций их произведения, имена перестали упоминаться
в печати, а у иных, в том числе и у меня, года на два замолчал (хо
тя и не был выключен) телефон.

[belkafoto.livejournal.com]

Прилагаемое было, если не ошибаюсь, проект нового посла
ния, которое он на этот раз собрался послать в Секретариат, всем
сорока его секретарям, ни много ни мало. Не знаю, почему он
считал меня знатоком «общей литературной обстановки». К мо
им советам он не то что не прислушивался, но как бы взвешивал
их, а потом решал по-своему. Так, однажды (это было на даче
К.Чуковского), когда мы обсуждали, кто мог бы поддержать его
новое письмо, он вдруг назвал В.Катаева (!), а когда я предупре
дил его, что хозяин может спустить его с лестницы, все-таки по
шел к нему — и был, против ожидания, принят любезно. Здесь
любопытно то обстоятельство, что он надеялся заинтересовать
своими делами даже такого широко известного своей лживостью
и предательством писателя, как Катаев. Но мне это показалось
неразборчивостью, и я ему об этом сказал. Он отшутился.

[belkafoto.livejournal.com]

В «Теленке»1 сделан этот шаг вопреки подчеркнутой веществен
ности книги, оттолкнувшей от Солженицына многих. И то ска
зать, он действительно показал непонимание значения «Нового
мира», который существовал для всех истинных писателей, а не
только для него. Он несправедливо оскорбил ВЛакшина, кото
рый горячо и искренне приветствовал появление Солженицына
в литературе. Он бестактно рассказал о Твардовском, хотя, без со
мнения, всегда любил и уважал его. Вопреки тому, что многие
страницы — фантастическая по своей сложности работа над «Ар
хипелагом», арест, допрос, камера, высылка — написаны с харак
терной для него настоятельной простотой и силой, перед нами —
нескромная книга, в которой автор с такой же настоятельностью
сосредоточен на самом себе. Я упомянул об отсутствии такта —
это связано с отсутствием вкуса. Впрочем, может быть, отсутст
вие — слишком сильное слово. Но как назвать появление Авиэты
в «Раковом корпусе», непризнанного художника в «Круге пер
1 «Бодался теленок с дубом».

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые я встретил Твардовского весной 1941 года в Ялте, и тог
да он не пробудил во мне ничего, кроме холодного интереса.
На меня, с детских лет потрясенного Блоком, влюбленного в Па
стернака, «Страна Муравия» не произвела сильного впечатления.
Мне казалось, что Некрасова нельзя продолжать, что преодолеть
его исчерпывающую определенность может лишь поэт, обладаю
щий талантом, еще небывалым в нашей поэзии.
В Ялте я познакомился с молодым человеком, который был
так щедро оделен природой, что мог полноценно существовать
и без этой великанской задачи. Он был очень хорош собой, бело
курый, с ясными голубыми глазами. Он был знаменитым по
446
этом, и слава его была не схваченная на лету, не легковесно-эст
радная, а заслуженная, обещающая.

[belkafoto.livejournal.com]

Я только смутно заподозрил, что за резкостью его литератур
ных мнений таится застенчивость, а за мрачноватостью и немно
гословностью — мягкость и любовь к людям.
Василий Гроссман, с которым Твардовский был дружен,
в случайном разговоре подтвердил эту догадку, но подтвердил
как-то нехотя, морщась. Его в Твардовском интересовало другое.
— Подумать только, — сказал он, — кажется, все дано: красо
та, слава! А вот я вчера назвал его «Трифоныч» — и он обиделся.
Да как! Не разговаривал со мной целый день.
Я подумал, что обращение «Трифоныч» в устах язвительного,
умного, редко шутившего Гроссмана могло прозвучать и обидно.
В «Трифоныче» было что-то не то трактирное, не то ямщицкое.

[belkafoto.livejournal.com]

Искаженный до неузнаваемости, роман был напечатан на
страницах «Нового мира» в 1952 году. Появились рецензии — не
много, две или три. Отдавая должное моему упрямству, авторы
в один голос утверждали, что, при всех недостатках, первая часть
все-таки несомненно выше второй. Впоследствии я старательно
восстановил первоначальный текст.
Прошел месяц, другой, и я случайно встретил Твардовского
в Союзе писателей.
— Ну что ж! Почти «Джейн Эйр», — сказал он.
Тон его мне не понравился. В тоне было что-то снисходитель
ное, ласково-насмешливое. Я промолчал. Не время и не место
было упрекать его в том, что он допустил появление бледного по
добия «Джейн Эйр», с ее сентиментальной порядочностью и ан
гельской добротой, на страницах «Нового мира».
Я понял тогда, что Твардовский равнодушен к журналу. Что
он — в той полосе, когда жизнь журнала для него не цепь собы
тий, а календарная обязанность, которой он не придает серьез
ного значения.