На четыре года вперед я не заглядывала.

[arbeka]

"Но тут вставала другая проблема. В университет не принимали детей из семей «бывших»: дворян, купцов, кулаков, священников, царских чиновников и офицеров, нэпманов и прочих «буржуазных элементов».

Исай в то время уже не работал на Свирьстрое, мама никогда не работала; доход нашей семьи складывался из гонораров, полученных в основном от частных издательств за переводы. Поэтому надо мной мечом нависло «неправильное» социальное происхождение. К тому же фамилия Каннегисер… Когда я в первый раз принесла свои документы в приемную комиссию, их просто не приняли. «Ваш отчим – буржуазный элемент, – сказали мне, – вам не положено быть в университете».

Я спряталась в каком-то дворике и долго ревела. Так, зареванная, и пришла домой. Вечером у нас был семейный совет: мы решали, что делать. Исай очень логично объяснял, что никакой он не буржуазный элемент, а труженик. Мы с мамой были с ним полностью согласны, но как объяснить в приемной комиссии, что он труженик, если он не рабочий, не крестьянин и не работает ни в каком советском учреждении? Я опять расплакалась.

Неожиданно мама обернулась к Исаю: «А не спросить ли нам совета у Якова Ильича Френкеля?»
...............
"Вечером следующего дня Исай и я поехали к Френкелям. Застали Якова Ильича и Сару Исааковну играющими со своим трехлетним сыном. Отдав ребенка няне, они усадили нас за стол, где гостей уже ждал чай. Сначала я рассказала, что со мной произошло в приемной комиссии, стараясь изо всех сил не расплакаться. Яков Ильич задавал мне вопросы, какие – уже не помню. Потом говорил Исай. Яков Ильич помолчал, видно было, что он обдумывает ответ.

– Хорошо, обещать ничего не могу, но я разузнаю в деканате.

Прощаясь, он улыбнулся мне в дверях, похлопал по руке и сказал:

– Женя, в нашей стране любой труд уважаем. Думаю, что все будет хорошо.

Интересно, думал ли он то же самое, умирая в 1952 году?

В университет меня приняли 30 июля 1926 года. Декан отозвал меня в сторону и предупредил, что диплом об окончании Ленинградского университета я не получу: «Дать вам диплом мы не можем. Но выдадим справку, что вы прослушали такие-то курсы с такими-то результатами».

Мне было все равно. На четыре года вперед я не заглядывала.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

В июле случилось еще одно чудо. В Университет Бирмингема пришло письмо из Канады, от женского комитета Университета Торонто. Они предлагали приютить у себя, вдалеке от военных действий, детей сотрудников нашего университета в возрасте до шестнадцати лет. «Мы будем рады принять у себя и маленьких детишек вместе с их мамами. Все дети будут размещены в семьях наших членов до конца войны, их будет ждать самый радушный прием. Сделаем все, что в наших силах, чтобы обеспечить им надлежащее образование».

Такое же письмо получили и в Оксфордском университете. Посовещавшись, мы с Руди решили отправить детей в Торонто, а Бете оставить как запасной вариант на случай, если в Торонто что-нибудь пойдет не так. Руди посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я поехать с детьми. Я уже и сама задавала себе этот вопрос. Ответ был готов: «Нет, Руди, я не оставлю тебя одного. Неужели ты думаешь, что там, вдалеке, я смогу читать в газетах о падении Европы? Нет, здесь я нужна, здесь мое место».

В воскресенье 14 июля мы привезли детей из интерната. Все документы – паспорта, справки, свидетельства – готовы, но мне предстояло собрать их в дорогу. Все необходимое я снесла в одну комнату: платья, брюки, носки, ботинки, туфли… Габины вещи чуть побольше, Ронины совсем маленькие. Я старалась не думать, что дети с нами последние дни и неизвестно, когда еще мы с ними снова увидимся и увидимся ли вообще. Неотложные дела отвлекали меня от грустных мыслей. Каждый носочек, каждую маечку, платье и пиджачок нужно пометить – имя, фамилия – и разложить по отдельным стопкам. Верхняя одежда должна быть снабжена значками Бирмингемского университета. Габи только исполнилось шесть лет, но я назначила ее главной и пыталась накачать ее житейскими мудростями: «Габи, если у тебя или Рони будут проблемы с желудком, подойди к медсестре и попроси ее помочь. И ни в коем случае не подходи близко к бортам на палубе, тебя может унести в море. Слушайся моряков. Поняла?» – «Да, мама, если у меня или Рони ничего не получится в туалете, я должна сказать об этом моряку. А если я не смогу заснуть, что тогда делать?» – «Габи, некоторые дети едут с мамами. Им можно задать любой вопрос. Не стесняйся». – «Да, мама, я никогда не стесняюсь…»

Вот, наконец, они в постели, сладко заснули. Я присела на стул и расплакалась.

[gama (from livejournal.com)]

Пыталась отложить в памяти каждую их черточку, каждое слово. Габи… веселая капелька ртути. Всегда рассуждает логично. Любит арифметику, ей можно объяснить все на свете. Недавно она сказала Рони, что каждая книга должна иметь четное число страниц: «Ведь каждый лист состоит из двух страниц, Рони!» Никто не рассказывал ей об этом. Вырастет ли она книжным червем? По развитию она гораздо старше своих шести лет и читает все подряд, даже книги по истории и географии. Когда другие детишки играют в мяч, она играет в арифметику. Она не витает в облаках в своем воображении, приземленная девочка. Легко вступает в контакт со всеми, чувствует себя уверенной и свободной. Никак не может научиться кататься на велосипеде. У нее ужасный почерк. Болтушка. В общем, моя дочь. Но гораздо более женственна, чем я когда-либо была. Может часами смотреть на себя в зеркало. Обожает малышей. Очень надежная, на нее можно положиться.

Кажется, ничего не забыла…

Рони… Дети в его группе зовут его Булочкин. Он любит поесть и может съесть все, что ему предложат. Довольно упитанный для своих четырех лет. Совершенно бесшабашный. Заберется на любое дерево. Учится кататься на велосипеде, падает, встает, плачет, вытирает слезы и едет дальше. Уверенно плавает. И вместе с тем любит, даже обожает, когда я хвалю его и глажу по головке. Иногда вдруг начинает сам себя жалеть, тогда надо подойти и погладить его. У него развитое чувство юмора и богатое воображение, за это его все любят. Но он не может рассуждать логически, как Габи. Легко привязывается к людям, ласковый. Может сказать девушке или женщине, что, когда вырастет, женится на ней.

Они очень привязаны друг к другу. Очень. Когда я сказала Габи, что в Торонто они могут оказаться в разных семьях, она побледнела: «Как же так, мама, он же еще маленький, я должна приглядывать за ним».

Господи, как мне страшно с ними расставаться! Они всегда были с нами, до войны я никогда не покидала их больше чем на два дня.

[gama (from livejournal.com)]

Зима 1940/41 года

Ближе к Рождеству интенсивность немецких налетов снизилась, в наше отделение поступало меньше раненых, чем прежде, и у меня появилось свободное время. Руди довольно часто ездил в Кембридж. Иногда он брал меня с собой. Поезда редко ходили по расписанию, задержки были весьма длительными. Поэтому Руди увеличили норму талонов на бензин, чтобы по всем делам, связанным с MAUD, он мог путешествовать на машине. Одна из таких поездок мне особенно запомнилась. Дороги были заснеженными, кое-где даже обледенелыми. Сначала все шло хорошо, участок от Бирмингема был посыпан песком. Мы успели обсудить с Руди все, что случилось с нами за последние дни. Он рассказал мне о своей работе, я ему о своей. Когда я упомянула, что раненых стало гораздо меньше, Руди глубоко задумался. Через несколько минут я спросила:

– О чем ты думаешь?

– Знаешь, – сказал Руди, – мне кажется, что я понял, в чем дело. По-видимому, Гитлер отказался от немедленного вторжения в Британию и сосредоточился на чем-то другом. И я даже подозреваю на чем. Он готовится к вторжению в Советский Союз.

– Руди, этого не может быть. Ведь всего полгода назад они заключили пакт о ненападении. Сталин – союзник Гитлера.

– Думается мне, Женя, что у Гитлера не может быть союзников, это противоречит его идее о мировом господстве. Вре́менные попутчики – да, не более чем помощники на отдельных этапах. Но как только он сочтет их бесполезными, немедленно от них избавится. Делить мировое господство со Сталиным или с кем-либо еще – это не его ви́дение будущего.

Хотя мы были женаты уже девять лет и мне казалось, что я знаю каждую его черточку, Руди не переставал изумлять меня неожиданными поворотами мысли или нестандартными логическими цепочками. Он никогда не был полностью однозначно предсказуем, и мне это очень нравилось. Наверное, поэтому наш брак такой счастливый

[gama (from livejournal.com)]

Утром следующего дня Руди первым делом побежал в Кавендишскую лабораторию, где его ждал Ганс фон Халбан. Здесь я, пожалуй, отвлекусь, чтобы сказать несколько слов о Гансе.

Да не обманет вас аристократическая приставка «фон». Предки Ганса происходили из еврейской семьи в Кракове. Его дед, по фамилии Блюменшток, перебрался в Вену, где и дослужился до солидного поста в австро-венгерской иерархии. За это император Франц Иосиф I пожаловал ему дворянское достоинство и фамилию фон Халбан. Такое нередко случалось в Австро-Венгрии. Вспомним хотя бы Джона фон Неймана. Отец Ганса был профессором химии.

До войны Ганс работал в Париже в лаборатории Жолио-Кюри, которая занималась медленными нейтронами и цепной реакцией в уране. 8 июня Жолио-Кюри сообщили о предстоящей капитуляции. В его лаборатории хранилось 185 килограммов тяжелой воды – на то время весь ее мировой запас, – наработанный единственным в мире заводом, производящим тяжелую воду в Норвегии. В тяжелой воде водород замещен его тяжелым и редким изотопом, дейтерием. Ядро дейтерия состоит из одного протона и одного нейтрона.

9 марта 1940 года (за месяц до немецкого вторжения) норвежцы передали тяжелую воду Франции, чтобы она не попала к немцам. Жолио-Кюри счел своим долгом немедленно переправить ее в Англию. Сам он решил остаться в оккупированном Париже, а фон Халбана и его сотрудника Льва Коварского отправил в Бордо с 26 канистрами тяжелой воды. Фон Халбан поехал с женой Эльс и маленькой дочерью Молди.

В Бордо они нашли баржу с грузом угля. Капитан этой баржи за изрядное вознаграждение согласился доставить их вместе с тяжелой водой в Англию. Ночью он взял курс на британские берега. Девочка, которой едва исполнился год, спала на настиле, выложенном из канистр.

Оба – фон Халбан и Коварский – влились в лабораторию Кембриджского университета, в которой к тому времени над близкой тематикой уже работал наш хороший друг Эгон Бретчер и другие менее известные мне физики. Руди объяснил, что сначала он сомневался в полезности этой группы, поскольку медленные нейтроны хороши для цепного процесса в реакторе, но не в бомбе. Однако Бретчер убедил Руди, что с помощью цепной реакции на медленных нейтронах можно производить плутоний, который еще лучше, чем уран-235, подходит для бомбы. Этот вопрос обсуждался на заседании MAUD. В верхах решили, что работы в Кембридже должны быть продолжены. Руди поручили роль консультанта.

[gama (from livejournal.com)]

В госпитале после Рождества мне предложили сменить отделение. Работа в нем никак не была связана с войной. Я уволилась и опять поступила на учебные курсы, за шесть месяцев готовившие техников для военных производств. Сначала меня взяли в отдел технического контроля, но быстро назначили начальником небольшого сборочного цеха. Мое продвижение по карьерной лестнице на этом не закончилось. Летом 1942 года я стала инженером-планировщиком. Кажется, осенью 43-го директор завода предложил мне стать одним из его заместителей, но тут пришла пора перебираться в Америку. Это обстоятельство и положило конец моей технической карьере.

[gama (from livejournal.com)]

Возвращаюсь в 1941-й. Итак, поиски ассистента. Руди порекомендовали молодого физика, немецкого беженца. Клаус Фукс – так его звали – вырос в семье пастора-пацифиста. За свое активное участие в молодежном коммунистическом движении он попал на заметку штурмовикам. Как только Гитлер стал рейхсканцлером, Фуксу пришлось бежать в Англию. Диссертацию он защитил в Бристоле, а потом занимался электронной теорией металлов – любимой темой Руди еще в цюрихские времена. Про Фукса было известно, что, попав в начале войны в лагерь для интернированных немцев, он резко протестовал против большого количества ярых нацистов, оказавшихся с ним в зоне. Англичане рассудили, что поскольку Фукс был беженцем из Германии, но не был евреем, то, значит, он был проштрафившимся нацистом, и посадили его к «своим», чтобы ему было комфортно.

10 мая 1941 года Руди сел за письменный стол и написал роковое письмо. Пока не буду объяснять, почему роковое.

Дорогой Фукс,

В последнее время я занят исследованиями для министерства авиастроения. Мне нужен помощник. Я был бы рад, если бы Вы согласились переехать в Бирмингем, чтобы работать со мной. Думаю, мне удастся получить разрешение для Вас, но я не могу подать заявление без Вашего согласия.

Я не могу сообщить Вам ни о характере, ни о цели этой работы. Могу только сказать, что она связана с теоретическими задачами, включающими сложные математические конструкции, и что эта работа весьма важная.

Если Вы согласитесь, Ваш контракт будет временным и подлежит продлению каждые шесть месяцев по мере надобности. Ответ можете прислать телеграммой.

Ваш Рудольф Пайерлс.

[gama (from livejournal.com)]

7 декабря 1941 года японские войска неожиданно атаковали Пёрл-Харбор. Ответ Рузвельта – объявление войны Японской империи – последовал незамедлительно. Через четыре дня, 11 декабря, Германия объявила войну США, вступившись за своего союзника. Гитлер принял это решение самостоятельно. Говорят, он даже не проконсультировался со своим правительством. Выступая в тот день в рейхстаге, фюрер заявил:

«Я благодарен Провидению, благодаря которому я встал во главе исторической битвы, которая в следующие 500 или 1000 лет будет рассматриваться как решающая не только для истории Германии, и даже не только Европы, но и для мировой истории».

У американского правительства, которое поначалу не хотело ввязываться в войну в Европе, не оставалось выхода. Конгресс США, немедленно собравшийся на чрезвычайное заседание, единогласно постановил:

«Принимая во внимание, что правительство Германии официально объявило войну правительству и народу Соединенных Штатов Америки, мы – Сенат и Палата представителей Соединенных Штатов Америки – объявляем состояние войны между Соединенными Штатами и правительством Германии. Настоящим Президент США уполномочен на то, чтобы использовать все военные силы Соединенных Штатов и ресурсы правительства для ведения войны против правительства Германии до успешного ее завершения».

Какую радость это заявление вызвало в Англии! Все газеты напечатали его на первых полосах. Люди ликовали, читая газеты и слушая его по радио. Да и как не радоваться – наконец-то у нас появился союзник в войне с военной машиной безумного Гитлера. Всем было ясно, что, как бы ни разворачивались дальнейшие военные действия, нам не придется больше рассчитывать только на свои силы. Первая встреча Черчилля и Рузвельта в качестве руководителей союзных держав состоялась в Вашингтоне еще до Рождества. Из переписки с коллегами в США Руди понял, что американская атомная программа начала набирать обороты.

[gama (from livejournal.com)]

О господи, как они оказались в Мелекессе? И где это? Но они живы, уже счастье… Они живы. И я теперь знаю их адрес.

Я еще раз перечитала несколько строк на половинке страницы из школьной тетради, пытаясь домыслить то, чего там не было. «Складывает в стопку» означает, что отчима не печатают. Никаких подробностей об их жизни – стало быть, живется им нелегко. Заглянула в энциклопедию: Мелекесс – маленький захолустный городишко в тьмутаракани, но, по крайней мере, довольно далеко от линии фронта. Вряд ли их бомбят. Весь вечер я писала им подробный ответ. Наутро отправила телеграмму; письмо и продукты, которые у меня были на тот момент, сложила в ящик и отправила посылкой. Изучив конверт, где стояли штампы Мелекесса, Москвы и Стокгольма, я решила, что ответ придет примерно через три месяца. Но он не пришел. Много позднее узнала, что дошла только моя телеграмма. Я пыталась писать им еще много раз, но лишь однажды получила от них открытку.

[gama (from livejournal.com)]

Другая Нина – Нина Пайерлс, жена Альфреда, брата Руди, – с дочерью Верой временно поселилась у нас. Я забыла, как эта степень родства называется по-русски, если она вообще как-то называется. У нее была странная привычка поджаривать тосты на завтрак над огнем газовой горелки, называя этот процесс «копчением». На предостережения типа «уже дым идет» она не реагировала, и только когда я или Вера начинали кричать: «Горит, горит», – она вынимала тост, минуту-две любовалась результатом, а потом съедала его вместе с обугленной корочкой.

Как это ни странно, они постепенно вытащили меня из тяжелейшей тоски. Нина рассказывала о своей молодости в России, о том, как погибли ее родители. Изображала сцены из своей лагерной жизни. До середины октября 1940-го она находилась в женском лагере для граждан враждебных государств. Судя по ее рассказам, жилось ей там неплохо и даже весело. Местные жители часто навещали их, а им разрешалось ходить к ним в гости. Вере скоро должно было исполниться шестнадцать. Проблемы подросткового возраста не обошли ее стороной, в школе у нее подруг не было, и поздними вечерами, когда мы оставались на кухне вдвоем, она изливала мне свою душу. Ежедневная рутина вернула меня в нормальное состояние.

[gama (from livejournal.com)]

В мае началось контрнаступление Красной Армии на харьковском направлении, которое быстро превратилось в катастрофу. Британские газеты сообщали о потерях (убитыми и попавшими в плен) до четверти миллиона человек. Этот разгром открыл немцам дорогу на Волгу. А мы так надеялись на противоположный исход…

Борис Девисон

[gama (from livejournal.com)]

В один прекрасный день в начале лета 42-го в нашем доме появился Борис Девисон, которого Руди пригласил на интервью. Борис окончил ЛГУ, математический факультет. Он был мой ровесник; я видела его пару раз в университетской библиотеке, кажется, в 1929 году, но в Ленинграде мы не были знакомы. Его дед, английский инженер, еще до революции приехал в Россию, сохранив британское подданство. По какой-то странной причине чистки не коснулись Бориса, однако в 1938 году его вызвали в НКВД и предложили сдать британский паспорт. Он отказался, его выслали.

Девисон был низкого роста, ходил в мятой одежде, робко озирался по сторонам. Он был очень вежлив и говорил по-русски лучше, чем по-английски. Для проверки его способностей Руди предложил ему решить интегральное уравнение и прислать ответ через неделю. Письмо от Девисона пришло на следующий день. Оно содержало подробное решение уравнения и приписку: «Дорогой профессор Пайерлс! Хотя я и не знаю точно, над чем вы работаете, но я заранее согласен на любое предложение».

Не прошло и двух месяцев, как Руди убедился в способностях Бориса и глубине его математической подготовки. Как всегда, по вечерам обсуждая со мной дневные дела, Руди коснулся Девисона.

– Знаешь, почему на нем такая убогая одежда? После приезда из СССР он провел полгода или год в туберкулезном санатории. Когда подошло время выписки, одежду, в которой он приехал, найти не смогли, и ему собрали с миру по нитке. Я пришел к выводу, что зарплата, которую мы ему предложили, не соответствует его квалификации, и предложил ему повысить ее хотя бы на 30 %. И ты знаешь, что он ответил? «Профессор Пайерлс, я как раз собирался предложить вам понизить мою зарплату, потому что, мне кажется, мой вклад в общую работу не стоит того, что вы мне платите». Женечка, помоги мне переубедить его.

Общими усилиями мы убедили Девисона согласиться на повышение зарплаты, в связи с чем я решила купить ему новую одежду. Проблема была не только в деньгах. Одежда, как и еда, продавалась по талонам. Тех талонов, что у него скопились, не хватало на полную смену гардероба. Так что пришлось одолжить ему наши талоны. «Теперь значительно лучше», – решила я, критически оглядев Девисона после похода в магазин.

[gama (from livejournal.com)]

У Англии всегда были особые отношения с Канадой. Де-факто к началу войны Канада была независимым государством. Однако в документах все еще писали: «Британский доминион Канада». Наш британский король Георг VI был главой этого доминиона. Кстати, о доминионах. Ирландская республика тоже была британским доминионом с Георгом VI в качестве главы государства. Как король Британии Георг VI находился в состоянии войны с Германией. Одновременно, будучи главой Ирландского доминиона – нейтрального государства, Георг VI сохранял нейтралитет. Ну что за бессмысленная традиция!

[gama (from livejournal.com)]

В декабре 42-го мы проводили в Монреаль Ганса фон Халбана со всей его кембриджской группой, за исключением Коварского. К ним присоединились Плачек, Оже́, Зелигман, Голдшмидт и несколько канадских физиков. Перед отъездом Халбан попросил меня время от времени звонить его жене и подбадривать ее. «Она приедет ко мне позже», – сказал он. И действительно, она приехала позже. Через пару месяцев они развелись.

[gama (from livejournal.com)]

Хотя я и ждала Руди, его возвращение в начале октября застало меня врасплох. Однажды мне стало грустно, и я решила вечером не спешить домой, а посмотреть какой-нибудь веселый фильм. Я позвонила домой и сказала Вере, чтобы она не ждала меня к ужину. И вдруг в кинозале на фоне экрана вижу Руди, шагающего вдоль прохода и высматривающего меня. «Руди!» – закричала я на весь зал. Мы тут же обнялись, прямо как на экране. Руди летел обратно на бомбардировщике. Перед вылетом из Монреаля он послал мне телеграмму, но она пришла только на следующее утро. Его бомбардировщик приземлился в Прествике раньше времени. За одним летчиком-майором, прилетевшим вместе с ним из Монреаля, прислали военный самолет, который должен был немедленно лететь в Бирмингем. Руди предложили занять место стрелка. Он согласился. «Это был самый жесткий полет в моей жизни, – признался Руди, – удержаться на сиденье было невозможно; я держался за пулемет и очень боялся, что нажму какую-нибудь кнопку и он начнет стрелять. Но все обошлось».

[gama (from livejournal.com)]

В Ньюпорт-Ньюс, где мы сошли с парохода, нужно было пройти через паспортный контроль и таможню. Образовалась небольшая очередь, Фриш стоял перед нами. Я уже писала о том, что и британский паспорт, и американскую визу Фриш получил в экстренном порядке за день до отъезда. Чиновник иммиграционной службы в Ньюпорт-Ньюс с большим изумлением рассматривал даты на его билете, на паспорте и на американской визе. На его вопросы Фриш отвечал с весьма сильным австрийским акцентом, который никак не изменился за те три года, что он провел в Англии. Это еще больше усилило подозрения инспектора. Он пригласил начальника, тот еще одного, и они втроем какое-то время оживленно совещались. В конце концов Отто все-таки разрешили ступить на американскую землю. Мы проскочили без задержки. Дальше все вместе должны были ехать на север на поезде. Пока мои мужчины разбирались с билетами, я вышла на улицу. Передо мной открылся совершенно иной мир: лотки с фруктами (апельсины, груши, гранаты, еще что-то – и это в декабре!), все залито светом. Я автоматически отметила, что последний раз видела апельсины четыре года назад. До сих пор помню ощущение уюта, покоя и мира, которое снизошло на меня.

[gama (from livejournal.com)]

Отель оказался просто ужасным. Шумный холл, толпы куда-то проталкивающихся людей, узкие коридоры, в которых сновали подозрительные личности. Позднее друзья сказали нам, что мы, наверное, были первой супружеской парой, остановившейся в этом отеле. Вообще, в отличие от Руди, мне Нью-Йорк не понравился. Многие кварталы, включая Таймс-сквер, ввергали меня в подавленное состояние. Днем побродила по городу. К вечеру поняла, чего бы мне хотелось. За ужином, когда мы обменивались впечатлениями, я сказала: «Руди, поскольку нам придется жить тут несколько месяцев, давай поселимся так, чтобы глаз радовался. Мне кажется, таких мест в Нью-Йорке не так уж и много: Пятая авеню, включая Вашингтон-сквер, юг Сентрал-парка и Риверсайд-драйв». На следующий день мы переехали в уютную маленькую гостиницу возле Вашингтон-сквер. Я занялась поиском квартиры.

Посетив корпорацию «Келлекс», Руди остался от нее не в восторге. «Понимаешь, Женя, большинство их проблем инженерного характера. Все, что требовалось от физиков, уже сделано – Саймоном, мною и нашими американскими коллегами. У них есть подробный отчет с инструкциями, даже два. Я, конечно, попробую им помочь, чем смогу, но не думаю, что мне удастся влезть в те технические детали, которые пока им не даются». Руди выделили большой кабинет на 25-м этаже небоскреба на Уолл-стрит, который был закреплен за Британской миссией. «О, – сказал Руди, – я теперь как финансист с Уолл-стрит!»

И наконец, самое главное событие – я съездила в Торонто и привезла детей. Я начала нервничать задолго до этой поездки, не могла спать ночами. Как они меня встретят? Поймут ли нас? Не будет ли горечи за три с лишним года жизни в чужой стране, далеко от родителей? Насколько они изменились? Ведь у Габи уже начался переходный возраст, и без того сложный.

[gama (from livejournal.com)]

Как раз недалеко от нас находилась небольшая частная школа, которая нам понравилась. Обучение стоило дорого, но, оценив наши ресурсы, мы решили, что сможем уложиться в бюджет, если будем экономны. Руди получал чуть меньше тысячи фунтов в год из университета Бирмингема. Налоги были скромными, так что худо-бедно концы с концами сводили. Но вдруг ему повысили зарплату, кажется, на пятьдесят фунтов, и налог более чем удвоился, потому что Руди пересек черту в тысячу фунтов. В итоге наш доход не повысился, а, наоборот, сильно сократился. Руди написал в Лондон, умоляя их вернуть зарплату к старому уровню.

[gama (from livejournal.com)]

В мае 1944 года, за две-три недели до нашего отъезда в Лос-Аламос, нас навестил Георг Плачек. Он приехал из Монреаля, и не один, а с женой. Вот уж сюрприз! Впрочем, его жену Эльс мы хорошо знали. Раньше она была женой фон Халбана. Плачек поведал нам свою любовную историю. Оказывается, он впервые увидел Эльс на конференции в Париже в 1937 году. Она его мгновенно очаровала. С первого взгляда и первого слова. Разумеется, пока она была женой его друга и коллеги Ганса фон Халбана, Плачек старался избегать ее. Весной 1938 года он перебрался в Париж и полгода работал вместе с Жолио-Кюри и фон Халбаном. За эти шесть месяцев они мельком виделись раз или два. После ее развода с Гансом в Монреале романтическое пламя разгорелось в полную силу, и вскоре они поженились. Так Эльс фон Халбан превратилась в Эльс Плачек. Изумительно красивая пара. Оба высокие, стройные и улыбчивые. Помимо всего прочего, их сближало знание многих иностранных языков. Эльс говорила на всех основных европейских языках. Плачек мог выучить новый язык за несколько месяцев. В 1934-м он провел около года в Палестине и к концу своего пребывания там уже читал лекции в Еврейском университете в Иерусалиме на иврите. В Харькове дворовые дети дразнили его: «Плачек, Плачек, дай калачик!» На что он отвечал по-русски: «Калачика у меня нет, но вот…» И тут же доставал из кармана яблоко или пару леденцов. Чтобы не забыть итальянский, он иногда читал своей возлюбленной Петрарку в оригинале.

Побывал у нас и Нильс Бор, проездом в Лос-Аламос. Лесли Гровс не разрешил ему лететь самолетом из соображений безопасности. Кроме того, ему выдали новые документы на имя Николаса Бейкера и велели сообщить об этом всем его знакомым. Никто не должен был называть его вслух Нильсом Бором. Бор встретил Плачека на улице:

– Я сейчас бегу в датское посольство, уже опаздываю. Хочу поговорить с вами, Плачек. Позвоните мне в посольство, и мы договоримся, когда сможем встретиться позже.

Плачек вернулся в отель, набрал номер и попросил к телефону господина Бейкера. Секретарь на другом конце провода ответил: «У нас нет никакого господина Бейкера».

– Но я точно знаю, что у него встреча с консулом!

– Вы ошибаетесь, господин Плачек. Консул беседует с профессором Бором.

– Ааа… Ну конечно, у вас в посольстве Бейкер и есть Бор.

– Уверяю вас, что Бор есть Бор, а не Бейкер.

– Ну хорошо, не могли бы вы передать трубку профессору Бору?

И еще одна история на эту тему. Впрочем, возможно, что это легенда, но я ее много раз слышала в разных компаниях в Лос-Аламосе.

[gama (from livejournal.com)]

Оппенгеймер был поразительным человеком. Любая беда – будь то болезнь его аспиранта или геноцид армян – не оставляли его равнодушным. Если он мог помочь, то делал это без колебаний. Когда в 1937 году умер его отец, оставив Роберту значительное наследство, он пожертвовал его Университету Калифорнии на поддержку аспирантов. Еще раньше он жертвовал немалые суммы в фонд помощи немецким ученым-беженцам и позднее испанским республиканцам, пострадавшим в гражданской войне. Его весьма левые политические убеждения ни для кого не были секретом. И тем не менее Оппенгеймера назначили научным директором Манхэттенского проекта. В июле 1943 года генерал Гровс в секретном письме высшему руководству Манхэттенского проекта написал: «Желательно, чтобы необходимый доступ Роберту Оппенгеймеру был незамедлительно оформлен, независимо от имеющейся у вас информации относительно г-на Оппенгеймера. Он абсолютно необходим для проекта».

Соображал Оппенгеймер мгновенно. Руди говорил, что обычно при разговоре с Оппи к моменту, когда вопрос сформулирован наполовину, Оппи уже все понимал и его ответ был готов. «Он видит главное в любой проблеме, научной или житейской, и, как правило, находит решение, зачастую единственно возможное. Когда он подводит итоги недели – блестяще, – в зале собираются все».

Я сама много раз была свидетельницей того, как быстро Оппенгеймер находил подход к совершенно разным людям, неизменно вызывая у них доверие и симпатию. А вот его жена Китти мне не понравилась. Что бы она ни говорила, всегда проскальзывали нотки высокомерия. По-моему, она и не пыталась их скрыть. Впрочем, мужчины относились к ней по-иному, нежели женщины.

Относительно еды и одежды Роберт Оппенгеймер придерживался строгого ритуала: если кофе, то черный, как ночное небо Нью-Мексико. Молоко и сахар к кофе в его доме не подавали. Если бифштекс, то кровавый. Он носил дорогие костюмы и стильные шляпы.

[gama (from livejournal.com)]

У всех родителей сложились свои представления о том, что и как нужно преподавать детям. Некоторые требовали, чтобы их учили теннису и езде на лошадях, другие настаивали на иностранных языках – немецком, французском и испанском. Директор старался идти им навстречу. Меня беспокоило, что по физике и химии Габи отстанет от своих английских одноклассников и после возвращения домой не успеет их нагнать. Через Руди я договорилась, чтобы, по крайней мере, некоторые лекции в старших классах читали сотрудники Лаборатории.

Всякий переехавший в другую страну с детьми одиннадцати-двенадцати лет знает, как непросто им влиться в местную культурную среду. Габи, воспитанная в европейских традициях, зачастую не находила понимания у американских одноклассников. Я помогала как могла сгладить культурные различия. К тому же Габи была на два года младше одноклассников. Математику за восьмой класс она прошла самостоятельно и ходила на уроки алгебры в девятый, на уроки литературы – в десятый, одиннадцатый и двенадцатый классы, только в них изучали творчество классических английских писателей и драматургов – Диккенса, Шекспира… У нее всегда были высшие баллы.

Сейчас я думаю, что, может быть, зря я ее так подталкивала.

[gama (from livejournal.com)]

В Лос-Аламосе была армейская конюшня. Лошадей разрешалось брать напрокат всем желающим. Мы попробовали несколько раз, вспомнив наш конный поход на Кавказе в 1931-м. Каждый раз нам давали то одну лошадь, то другую. Среди них попадались норовистые и весьма темпераментные, что меня совсем не устраивало. Я и сама женщина темпераментная.

В итоге мы решили приобрести собственную лошадь. Один из наших соседей тоже мечтал о лошади. Вместе мы построили загон для двух лошадей и в одно прекрасное воскресенье углубились в долину Рио-Гранде в поисках подходящего товара. Сосед – более опытный всадник, чем мы, – купил резвого жеребца-полукровку, а мы – лошадь посмирнее. Кроме того, мы купили седло, заплатив за него почти столько же, сколько и за саму лошадь. Но оно того стоило. Кормили и поили их мы по очереди.

[gama (from livejournal.com)]

Тринити, 16 июля 1945 года

В июле поползли слухи о том, что в Лаборатории все готово и скоро будет решающее испытание. Основным местом для обмена информацией среди жен была прачечная. Руди об испытаниях не распространялся. Конечно, точной даты я не знала, но то, что испытание будет скоро, для меня было очевидно. Примерно в это же время лорд Чедвик покинул Лос-Аламос, передав бразды правления Британской миссией моему мужу.

В Лос-Аламосе появился Уильям Пенни, с которым мы были знакомы в Англии. Позднее он стал лордом Пенни и директором Национального атомного исследовательского центра в Харуэлле, в который после возвращения домой Руди часто приезжал из Бирмингема для консультаций. Пенни был математиком и признанным экспертом по воздействию бомбардировок на население и инфраструктуру. Когда в начале войны немцы ежедневно бомбили Англию, он тщательно собирал экспериментальные данные. Собранная им статистика не имела прецедентов в мире, так же как и построенные им модели. В личном плане он был приятным человеком и всегда улыбался. Всегда.

«Если Пенни здесь, значит, уже обсуждают возможные последствия взрыва», – подумала я. Руди подтвердил, что прошел коллоквиум, на котором Пенни объяснил американским коллегам, как заранее вычислить масштаб разрушений и количество человеческих жертв, зная силу взрыва. (Я написала «силу»; разумеется, Руди сказал «энерговыделение».)

[gama (from livejournal.com)]

Звук пришел лишь пару минут спустя. Ужас постепенно смешался с состоянием приподнятости. Гровс первым заметил это: «Ну что ж, господа, поздравим друг друга с успехом и поедем на Месу!»

Всем не терпелось узнать энерговыделение взрыва.

– А я уже прикинул, – сказал Ферми. – Я заранее приготовил несколько маленьких кусочков бумаги и выбросил их в воздух в момент, когда к нам пришла ударная волна. Потом измерил, насколько далеко они упали, и таким образом оценил силу ударной волны. Сами понимаете, зная расстояние до башни, не составляет труда…

Разумеется, позднее оценка Ферми была уточнена специалистами, использовавшими показания датчиков. Уильям Пенни привез свое приспособление, прокалиброванное в 1940 году в Лондоне. И знаете что? Цифра в окончательном отчете всего лишь в пару раз отличалась от результата Ферми. Великие люди велики во всем.

Через три недели мы узнали из газет о бомбе, сброшенной на Хиросиму.

– Война окончена, – сказал Руди, – и мы приблизили день победы. – Подумав, он продолжил: – Я смотрю назад, в март 1940-го, и сам себе не верю. Знаешь, Женя, я, конечно, горжусь всеми нами, но одновременно меня накрыл страх. Мир теперь никогда не будет прежним, если он вообще будет. Миллионы убитых в войне, вероятно, сотни тысяч – в последний день. И с этим надо жить…

Я расплакалась. Неужели это правда? Неужели конец всем страданиям, скитаниям, разлукам, смертям, потерям! Неужели после великой трагедии мы можем начать зализывать раны? Неужели мы вернемся к нормальной человеческой жизни? Неужели я снова увижу своих родителей и обниму сестру?

[gama (from livejournal.com)]

Руди, руководивший Британской миссией, задумал грандиозный банкет по случаю завершения основного проекта. Ему хотелось показать, насколько мы, британцы, благодарны американским коллегам и как мы ценим нашу дружбу. После капитуляции Японии напряжение спало, и я вместе с другими женами целиком погрузилась в подготовку неслыханно большого (по меркам Лос-Аламоса) мероприятия.

Для закупки вина и еды набрали тысячу долларов: пятьсот – от миссии и пятьсот – от британского консульства в Вашингтоне. Все британские сотрудники пожертвовали свои продуктовые карточки – кто сколько мог. За спиртными напитками отправили Клауса Фукса в Санта-Фе прямо в день банкета. Когда он не вернулся в условленное время, все начали волноваться. К счастью, Клаус успел. «Я объездил все магазины в Санта-Фе и скупил все алкогольные запасы», – так он объяснил свое опоздание.

Гости – а их было больше ста человек – потянулись в Фуллер-Лодж (нечто вроде клуба в Банном ряду) сразу после семи. Все были одеты подобающе: мужчины – в темных костюмах, женщины – в вечерних туалетах и белых перчатках. Встречающий объявлял прибытие каждого нового гостя.

Целый месяц мы тайно готовили «яства». Разумеется, когда столько женщин занимаются столь важным делом на протяжении недель, наш секрет скоро стал секретом Полишинеля. Обязанности были четко распределены. Я приготовила гороховый суп в горшочках и салат. Эльс Плачек была ответственна за жареную индюшатину. Кто-то сварил ветчину и нарезал овощи. Руди решил взять на себя ответственную задачу – разрезать мясо. За несколько дней до банкета его отозвали в Лондон для обсуждения атомной программы после войны. Обратно он летел на бомбардировщике, запоздавшем из-за плохой погоды. В Лос-Аламос он приехал буквально к началу банкета и прямо к своему «рабочему месту». С огромным острым ножом Руди пристроился за столиком, на котором были расставлены мясные блюда, и с гордым видом отреза́л всем желающим ту часть, которую им хотелось получить.

[gama (from livejournal.com)]

Напряжение спало. На следующий день после банкета Руди заявил: «Ну всё, допишу несколько отчетов, и поедем домой. Но сначала – отдых, отдых и отдых!»

Решили поехать в Мексику, причем на машине Клауса Фукса – она была больше нашей. Кроме Клауса к нам присоединились Эдвард Теллер с женой Миси. Вспоминая об этом путешествии четыре года спустя, когда выяснилось, что Фукс был фанатичным коммунистом и все это время работал на советскую разведку, я поняла, насколько наша затея была дикой. Ведь Теллер никогда не скрывал своих резко антикоммунистических взглядов. Он всем объяснял, почему идеи коммунизма порочны и пагубны. Но Клаус умел играть свою роль и ничем себя не выдал. Никаких конфликтов не возникло.

Еще на пути к Санта-Фе выяснилось, что шины на машине Клауса никуда не годятся. Талоны на их покупку у нас были, но новых шин в Санта-Фе не нашлось. В одной забегаловке удалось купить залатанные. На них кое-как «доковыляли» до Альбукерке, где удалось купить новые. Но вскоре мотор заглох напрочь. Посреди пустыни в Техасе. К счастью, рядом оказался малюсенький городок, в котором, к нашему удивлению, нашлась приличная автомастерская. Пришлось заночевать. Здесь мы впервые столкнулись с особенностью южного края. К какому бы мотелю мы ни подъехали, нам предлагали комнату с двумя кроватями королевского размера. Они никак не могли понять, почему мы требуем три отдельные комнаты.

[gama (from livejournal.com)]

В этом районе граница между Техасом и Мексикой проходит по реке Рио-Гранде. Контраст между левым и правым берегом показался мне разительным. В Техасе жилища имели вид времянок, будто бы жители готовы сорваться и покинуть их каждую минуту. В Мексике чувствовалось, что люди живут в деревнях поколение за поколением, сотни лет, и вкладывают всю душу в свои поля и сады. Шоссе в этой части Мексики только что построили. Раньше внешний мир был недоступен местным жителям. Они приносили больных к шоссе в надежде получить медицинскую помощь. Здесь я еще раз пожалела, что не стала врачом.