Стукачом мог оказаться любой и каждый…

[arbeka]

/деве 13 лет/

"Вообще на политические темы мы редко разговаривали с родителями впрямую, если только они не касались наших родственников. Но намеки взрослых, их жесты, отсутствие газет в доме, умолчания – все это дети быстро понимают. Понимание приходит из окружающей тебя атмосферы. Я быстро уразумела, что доверять и говорить откровенно можно только с самыми близкими друзьями, да и то в известных пределах, и поняла, на какие темы можно разговаривать с одноклассниками и новыми знакомыми. Стукачом мог оказаться любой и каждый… Мне потребовалось десять-пятнадцать лет жизни на Западе, прежде чем этот инстинкт, прочно встроенный в подсознание, отпустил меня.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Господи, как же давно я не брала в руки перо. Столько всего произошло и в семье, и в мире. Господи, советские танки на улицах Праги. Как я надеялась, что у Дубчека все получится, что социализм с человеческим лицом – это не миф, не легенда. Что такое бывает. Как я ждала этого. Глупо, конечно. Господи, и вот – танки. В телевизоре без перерыва – хроника Би-би-си с танковыми колоннами, идущими по Праге. Сейчас, 23 года спустя после войны. Эти кадры врезались мне в сердце и не отпускали меня.

Но прошло два месяца, боль утихла. Как-то надо жить дальше. Я возвращаюсь в прошлое…

[gama (from livejournal.com)]

В самом начале 1935 года я поняла, что снова беременна. Первые месяц-полтора прошли тяжело, я не могла уделять Габи столько времени, сколько хотелось бы, и мы решили нанять помощницу. Оливия – так ее звали – была смешливая, очаровательно рыжая ирландская девушка. Она была умна и сообразительна. Правда, иногда у нее случались вспышки страстной влюбленности, но это быстро проходило. Она прожила с нами до лета 1938-го. В марте 1935 года из Ленинграда пришла новость об аресте и высылке в Уфу Исая, мамы и Нины. Постепенно, не сразу, до меня дошел ужас ситуации. «Я их больше не увижу, – крутилось у меня в голове. – Никогда…»

Думаю, что в то время я действовала иррационально. Беременность, ссылка родителей, заканчивающийся контракт Руди в Манчестере – все это перемешалось, переплелось и свалилось на меня. Мозг работал в странном режиме: бездействие перемежалось бурной активностью. В один из таких моментов я решила, что нам нужно переехать в другой дом. «Как же я привезу ребенка в такой холод?»

Почему-то Руди согласился со мной, не думая о том, что через полгода нас уже в Манчестере не будет. А может быть, он и думал, но не хотел со мной спорить. Мы нашли подходящий дом с садом в хорошем районе, месячная плата была разумной. Дом нуждался в покраске. Я сама покрасила комнаты и кухню. Помню, что кухня получилась оранжевой и радовала глаз.

[gama (from livejournal.com)]

Тем временем прошел почти год с того момента, как Капица покинул Мондовскую лабораторию, оставив ее на попечение Резерфорда. Как он тогда считал, ненадолго. Когда Резерфорд понял, что Капица из Москвы не вернется, он принял трудное решение. Формально он взял на себя руководство лабораторией магнетизма и низких температур, назначив Кокрофта своим заместителем. Кокрофт занимался всеми практическими вопросами. В то время Мондовская лаборатория, построенная Резерфордом специально для Капицы, была лучшей в мире по этой тематике. Резерфорд же добился разрешения разделить зарплату Капицы на две части и на эти деньги нанять в лабораторию двух молодых физиков – одного теоретика и одного экспериментатора.

Так случилось чудо – Руди пригласили в Кембридж. Когда Руди сказал мне об этом вечером, лицо его сияло. Я обняла его, поцеловала и прошептала: «Никогда в тебе не сомневалась, Руди». Кембридж был центром физического мира Англии, местом, куда стекались сильнейшие. Хотя контракт был двухлетним, зарплата была настоящая, вдвое больше, чем в Манчестере. В конце июня назначение было одобрено Королевским обществом, и мы начали потихоньку собираться. На семейном совете было решено, что рожать я буду в Манчестере, но дом в Кембридже нужно подобрать заранее. С этим заданием Руди туда и отправился. Ему удалось снять небольшой одноэтажный дом на окраине, по адресу 2 Long Road, но поскольку Кембридж небольшой город, удаленность от центра не вызывала никаких проблем. Мы прожили в этом доме два счастливых года, а потом его снял Давид Шёнберг, ученик Капицы. Позднее он купил его. Поскольку Давид стал нашим другом на долгие годы, после войны, когда он уже возглавил Мондовскую лабораторию, мы часто бывали у него в гостях и, глядя на знакомые стены, всегда вспоминали: «А помнишь, Руди, вот тут Габи чуть не вывалилась из окна…»

Восьмого сентября 1935 года родился наш малыш Рони (вообще-то, Рональд, но и мы, и все остальные всегда звали его Рони). В середине октября мы переехали в Кембридж.

О Давиде Шёнберге

[gama (from livejournal.com)]

О Давиде Шёнберге

Родом Давид был из русско-еврейской семьи. Он был четвертым из пятерых детей Исаака и Эстер Шёнбергов. Исаак с семьей приехал в Лондон из Петербурга в июле 1914 года для работы над диссертацией по математике. Изначально он предполагал, что будет содержать семью и платить за обучение из своих сбережений в России. Но 28 июля 1914 года началась Первая мировая война и сбережения в России оказались недоступными. Ему пришлось оставить учебу и искать работу. Так он оказался в лондонской компании Маркони. Английское телевещание, которое началось примерно в то время, которое я сейчас описываю, было его детищем. За это тридцать лет спустя, в 1962 году, Исаак был возведен в рыцарское достоинство королевой Елизаветой. Его следовало называть сэр Исаак, так же, как и Ньютона.

Исаак и Эстер были религиозными (в отличие от нас) и ходили в лондонскую синагогу. На Рош ха-Шана и Песах вся большая семья собиралась у них за столом. В семье Исаака Шёнберга говорили по-русски. Давид тоже говорил по-русски, но постепенно стал русский язык забывать. Когда мы познакомились, он попросил меня, чтобы я с ним говорила только по-русски.

Давид был типичным еврейским вундеркиндом. Когда он окончил Кембриджский университет в 1932 году, ему только исполнился 21. Капица, у которого был нюх на талантливых людей, сразу же взял его в аспиранты.

Сейчас не помню, встречал ли Руди Шёнберга в 1933 году. Думаю, что если и встречал, то вряд ли обратил на него внимание. Но когда мы приехали в Кембридж во второй раз, теперь уже на два года, знакомство было неизбежно. После того как Капицу не выпустили из Москвы, Давид остался без научного руководителя. Для научных обсуждений он заглядывал по очереди ко всем профессорам Мондовской лаборатории. В один прекрасный день заглянул он и в кабинет Руди. Выяснилось, что у них много общих научных интересов.

Давид был последним западным физиком, вернувшимся из СССР после начала Большого террора. Именно он привез горькую весть об аресте Ландау. У меня на столе лежит небольшая заметка, написанная Давидом «для памяти». Думаю, будет лучше, если я просто процитирую несколько абзацев:

Дэвид Шёнберг

[gama (from livejournal.com)]

Дэвид Шёнберг (1911—2004) — английский физик-экспериментатор, член Лондонского королевского общества (1953).

Сын Исаака Шенберга, изобретателя одной из первых систем телевидения высокой чёткости и Эстер Эйзенштейн.

Family

In Cambridge, in March 1940, David Shoenberg married Catherine (Kate) Félicité Fischmann, who was some five years older. Her ancestry was Russian but she was born a Belgian, and had taken British nationality before her marriage. She was a physiology graduate of University College London and worked in Cambridge on tissue culture, at the Strangeways Research Laboratory and elsewhere. The Shoenbergs had two daughters, Ann and Jane, and a son Peter.

Kate died in Cambridge in 2003, age 97. David died in Addenbrooke's Hospital on 10 March 2004, following a stroke, and was cremated in Cambridge on the 18th .[3]

[gama (from livejournal.com)]

Я думал, что осталось завершить пустяковое дело – написать отчет об этой работе и отправить его в печать – и можно переходить к другой задаче из области сверхпроводимости. И тут возникла непредвиденная проблема. В апреле 1938 года арестовали Ландау. Это произошло на пике сталинских чисток, когда всех людей с острым языком, таких как Ландау, косили подчистую. Он наделал себе много врагов, обзывая всех дураками.

Я написал статью. Написал ее по-английски, но мне пришлось перевести ее на русский, поскольку в то время существовало правило, что публикации на Западе должна была предшествовать публикация в советском журнале. Я хотел попросить Капицу представить мою статью в “Труды Королевского общества”, поскольку он был его членом, и одновременно послать ее в русский журнал. Беда была в том, что в своей статье я горячо благодарил Ландау за сообщение о его теоретических выводах, которые сделали мою экспериментальную работу столь ценной. Заместитель Капицы позвонил мне и потребовал выкинуть все упоминания о Ландау. “Как вы смеете благодарить врага народа?!”

Я пошел к Капице. Он что-то мямлил. Не говоря ничего напрямую, дал мне понять, скорее жестами, чем словами, что, когда я вернусь в Англию, я могу вставлять в свою статью все что угодно, но в Москве…

Тут в дверь постучал заместитель, и Капица громким твердым голосом закончил разговор: “Ну, вы поняли, Шёнберг! Всю эту часть о Ландау вы вычеркиваете, немедленно”.

Формула, полученная Ландау, очень часто цитируется. Но дать ссылку на соответствующую статью Ландау невозможно, поскольку ее просто не существует! Поэтому цитируют меня – мою заметку в “Трудах Королевского общества” на английском языке, в которой я добавил приложение, описывающее теорию Ландау. Когда я вернулся домой в сентябре 1938 года, сразу же связался с Пайерлсом. Рассказал все, что произошло в Москве и чему был свидетелем, – об аресте Дау и еще двух физиков вместе с ним[29]. Эта новость плохо подействовала на Рудольфа, хотя, как мне показалось, он не был особенно удивлен. Его жена Женя совсем расстроилась. Я пересказал Рудольфу наши беседы с Ландау и попросил его помочь мне восстановить вывод формулы, написанной Ландау. Это заняло какое-то время. Еще больше ушло на обсуждения деликатного вопроса, как опубликовать формулу Ландау, чтобы не навредить ему. Мне хотелось, чтобы его авторство было видно совершенно четко. Рудольф настоял на том, чтобы из текста невозможно было понять, по какой именно причине Ландау не смог сам опубликовать свою работу. Приложение в конце статьи казалось самым разумным вариантом.

Статья вышла в журнале в начале 1939-го».

[gama (from livejournal.com)]

Самый молодой профессор

В Кембридже все ездили на велосипеде. Автобусы ходили редко и не везде. У нас в семье велосипеда не было ни в моем детстве в Петербурге, ни позже в Ленинграде, и никто меня не научил. Теперь за меня взялся Руди. Он уже однажды пытался учить меня в Манчестере, но тогда ничего не вышло. Руди казалось, что в Кембридже, где все – велосипедисты, обучение пойдет легче. Дирак заявил, что любого человека можно научить ездить на велосипеде, и предложил свою помощь. В один прекрасный день велосипед был куплен, Дирак посадил меня в свою новую машину, мы поехали на пустынное ровное место. Руди ехал за нами на велосипеде, держась одной рукой за руль своего, а другой рукой толкая мой. Им удалось научить меня трогаться с места и останавливаться. Но как только в поле моего зрения попадала машина, я входила в ступор – меня неудержимо тащило в эту сторону. Урок закончился тем, что, проезжая по дороге мимо новенького с иголочки автомобиля Дирака, я, сама того не желая, вывернула руль, съехала с дороги и на полной скорости направилась к авто. К счастью, упала за полметра до него. Дирак признал свое поражение, и Руди оставил свои попытки. Я чувствовала себя неловко, но ничего не могла сделать.

Руди много работал, но это не мешало нам заводить новых друзей. Один из них, Марк Олифант, родился в Австралии. Резерфорд, который сам приехал из Новой Зеландии, явно выделял его. Эта дружба в каком-то смысле сыграла определяющую роль в нашей жизни. Но об этом чуть позднее. Сблизились мы и с Джоном Кокрофтом, который не только практически управлял Мондовской лабораторией, но и одновременно руководил строительством одного из первых циклотронов в мире. Кроме того, он был казначеем колледжа Святого Иоанна. Колледж был в стадии ремонта, старые кирпичи в некоторых стенах требовали замены. Заплатки из новой заводской кладки выглядели ужасно. Кокрофт ездил по деревням и скупал старые стены на фермах. Их разбирали по кирпичику и перевозили в Кембридж. Кокрофт был знаменит своими лаконичными письмами, которые зачастую состояли из одного предложения. Иногда нас приглашали на ужин в колледж Святого Иоанна. Только там и можно было увидеть Джона в расслабленном состоянии. Именно он как-то сказал Руди, что ему (Руди) следует взять пару аспирантов. Руди попробовал, и процесс обучения и взаимодействия с совсем молодыми людьми ему очень понравился. После войны это стало его страстью. В конце войны или сразу после ее окончания Джон Кокрофт был возведен в рыцарское достоинство за заслуги в атомном проекте. Мы были ужасно рады за него.

[gama (from livejournal.com)]

Подошел к концу 1936 год. Контракт Руди истекал в октябре 1937-го. Однако за несколько месяцев до октября ему предложили новую работу, причем на этот раз постоянную. Произошло это так. В 1936 году Марка Олифанта назначили заведующим кафедрой физики в университете Бирмингема. Он должен был закончить дела в Кембридже и поэтому договорился, что переедет в Бирмингем в октябре 1937-го. Весной Марк подошел к Руди и спросил: «Что бы вы сказали, если бы я попробовал организовать для вас кафедру теоретической физики в Бирмингеме?»

Почти во всех английских университетах теоретическая физика не считалась отдельной наукой. Теоретической физикой занимались лишь энтузиасты на факультетах прикладной математики, но, по сути дела, это была математическая физика, лишь косвенно связанная с экспериментами по квантовым явлениям, которые, собственно, и определили лицо тогдашней «новой» физики. Теоретическая физика, связанная с экспериментом, – это была мечта Руди. Разумеется, он согласился.

Марк предложил Руди поехать с ним в Бирмингем, чтобы попробовать убедить руководство университета в необходимости такой кафедры. Я пришла в ужас, поскольку у Руди не было ни одного приличного костюма. Он как раз слег с простудой и не мог пойти в магазин. Я пошла сама. Прикинула размер на глазок. К счастью, мой глаз оказался верным, костюм сидел на нем как влитой. Не знаю, респектабельность ли Руди или что-то другое повлияло на решение – оно оказалось положительным.

Конкурс был объявлен в газете, помимо Руди было еще два кандидата, и в объявленный день всех пригласили на интервью. Господи, как я волновалась! Он был последним по списку (в алфавитном порядке). Когда Руди вернулся домой, я обняла его.

– Женечка, не все в интервью прошло гладко… – И после паузы: – Но они выбрали меня!

Я закричала «ура», прибежала Габи, я подхватила ее на руки, и мы стали танцевать.

Итак, мой муж стал профессором, одним из самых молодых в Англии, ему только что исполнилось тридцать. Профессору университета Бирмингема полагалась неслыханная для нас зарплата, вдвое превышавшая кембриджскую. На радостях на следующий день мы отправились покупать автомобиль. Пусть подержанный, но наш. Мы купили его за 25 фунтов.

[gama (from livejournal.com)]

Руди очень повезло, что Олифант построил в своей лаборатории циклотрон для экспериментов по ядерной физике. К этому времени Руди был уже полностью погружен в ядерную тематику. Он работал вместе с Нильсом Бором и Георгом Плачеком. Поэтому ему приходилось довольно часто ездить к ним в Копенгаген, оставляя меня с детьми в Бирмингеме. Мне помогала Аннелиза, новая няня. Увы, наша любимица Оливия решила сменить род занятий и покинула нас. Мы нашли девушку, беженку из Германии, которая на несколько лет стала членом семьи. Точнее сказать, она сама нашла нас. Аннелиза была умной, энергичной и любила детей. У нее была заветная мечта – выйти замуж.

[gama (from livejournal.com)]

У нас появились новые друзья – чета Джонсонов. Мартин Джонсон читал лекции по астрономии и астрофизике. Однажды мы пригласили его с миссис Джонсон к нам на вечеринку. Через несколько дней он подошел к Руди и, смущаясь, сказал:

– Я знаю, что лектору не положено приглашать к себе профессора, но ваше гостеприимство настолько тронуло миссис Джонсон, что мы, забыв о приличиях, решили рискнуть пригласить вас и миссис Пайерлс к нам домой в воскресенье…

Разумеется, мы пошли. Руди был единственным профессором на этой вечеринке. Потом они часто бывали у нас дома, а мы у них.

[gama (from livejournal.com)]

Много лет спустя, уже после войны, я случайно узнала, что мой громкий голос и полное пренебрежение к английским условностям настолько возбуждающе действовали на застенчивую миссис Джонсон, что на следующий день после каждого нашего визита ей приходилось отдыхать – она не могла ничем заниматься.

[gama (from livejournal.com)]

В первой половине дня, пока Габи была в школе, Рони слонялся без дела и не мог найти себе места. Он скучал по сестре и завидовал тому, что она уже учится. Часто подходил к окну и смотрел на здание школы, надеясь хоть одним глазком увидеть Габи. Самой большой его мечтой было подсмотреть, чем дети из ее класса занимаются на переменах.

При школе был детский сад, но туда брали детей с четырех лет, а Рони было три с половиной. И все же я уговорила директора принять его. Теперь они уходили из дома вместе с Габи, взявшись за руки, чем Рони очень гордился. В первый день, опасаясь, что Рони растеряется, воспитательница принесла ему несколько детских игрушек. «Мисс Дори, – сказал он обиженно, – я пришел сюда работать, а не в игрушки играть!»

[gama (from livejournal.com)]

В это время в Англию приехал отец Руди, Генрих Пайерлс, с Эльзой, мачехой Руди. В 1933 году Руди уговаривал его эмигрировать, но он отказался покинуть любимую Германию. Он считал, что в любой другой стране он будет несчастлив. В конечном итоге так и получилось, только он оказался несчастен вдвойне – в чужой стране и без каких-либо средств к существованию. Брат Руди и его дядя покинули Германию в 1935-м. Лишь его тетя по материнской линии осталась там с мужем, и впоследствии они погибли в лагерях. В каких именно – Руди так и не удалось выяснить. Сестра его мачехи и ее муж, известный драматург Людвиг Фулда, покончили жизнь самоубийством в Берлине в 1939-м. Они предпочли смерть лагерю. Да… и живые будут завидовать мертвым.

[gama (from livejournal.com)]

Сложнее всего приспособиться людям гуманитарных профессий – историкам, литераторам, адвокатам и т. д., понимающим, что так или иначе им придется переучиваться, а своего былого положения они не достигнут никогда. Мне кажется, что тяжелее переживают эмиграцию приехавшие из имперских столиц – Берлина или Вены. Я встретила нескольких столичных адвокатов, вынужденных работать официантами или прислугой в богатых семьях. Господи, какие они разбитые… Медики, архитекторы, деловые люди и особенно инженеры приспосабливаются легче и быстрее. Даже если хирург поначалу вынужден работать ассистентом лаборанта, а инженер – сборщиком на заводе, надежда на то, что когда-нибудь они сдадут необходимые экзамены и получат работу, связанную с их прежней профессией, греет их сердца и поддерживает на плаву.

В то время я часто размышляла об этом. У меня перед глазами стояли мама и Исай – в неустроенной Уфе, больные и жалкие, без денег, без надежды вернуться в родной город, винтики в огромной и безжалостной машине, которая могла уничтожить их в любую минуту. Я спрашивала себя, за что им выпала такая доля, и не могла найти ответа.

Но вернусь к бирмингемским иммигрантам. Некоторым пришлось заплатить большую цену за недостаток здравого смысла в жизненных решениях. Мы встретили одну пару из Вены, которая долго добивалась и в конце концов получила въездную визу в Венесуэлу. Они потратили половину своих сбережений, чтобы добраться до Каракаса, обнаружили, что там очень жарко и влажно, ничего не работает так, как надо, и жить невозможно. Потратили вторую половину сбережений, чтобы приехать в Англию, где с большим трудом пристроились уборщиками за мизерную плату.

Но дети! Дети иммигрантов – совсем другое дело. В школе они всасывают в себя английский из воздуха. Уже через несколько месяцев почти все становятся лучшими учениками в классе, находят друзей и поднимаются на самый верх детской иерархии. Сколько таких детей я видела в Бирмингеме! Обычные дети, не выдающиеся и не гении. В чем же причина их успеха? Попав в критическую ситуацию, они взрослеют быстрее своих одноклассников и быстрее сознают, что в жизни важно, а что нет.

Весной 1939-го мрак сгустился над еще не оккупированной частью Европы. Казалось, дальше некуда. Но люди как-то живут, закрывая глаза на черные новости, в надежде, что беда обойдет их стороной. Перед началом экзаменационной сессии у Руди выдалась свободная неделя. Я предложила ему поехать отдохнуть в Шотландию.

– Но ведь осенью там будет конференция, на которой я планировал выступить с докладом. Вот тогда и поедем.

– Руди, кто знает, что будет осенью? Впереди три месяца. Давай поедем, пока это возможно.

И мы с детьми отправились в Шотландию.

[gama (from livejournal.com)]

И Руди и я превратились в «граждан враждебного государства» с вытекающими отсюда последствиями: например, нам запретили иметь автомобиль. Пришлось его продать. Еще в мае 1938 года, когда тучи только сгущались, как-то за ужином Руди сказал, что режим в Германии ему отвратителен и он хочет отказаться от немецкого гражданства и получить британское. «А ты что думаешь?» – спросил он меня. Советского паспорта у меня уже давно не было. Я поддержала его идею, мы вместе заполнили документы и отправили прошение.

То, что война неизбежна, было ясно уже летом 1939-го. К этому времени дети подросли, и я стала подумывать о работе. Разрешение на работу в Англии у меня было, но иметь разрешение и найти работу – далеко не одно и то же. «Когда начнется война, потребуются медсестры, – осенило меня, – а ведь десять лет назад в университете я прошла полный курс и по военной санитарии, и по уходу за больными, и по фармакологии и отлично сдала экзамены». С этой мыслью отправилась в близлежащий госпиталь. Меня принял заведующий отделением скорой помощи, внимательно выслушал и сказал: «Ваше желание очень похвально. К сожалению, медицинские свидетельства, полученные в России, мы не признаем. Если вы действительно хотите работать медсестрой, вам нужно пройти курс в нашей стране. Кстати, в нашем госпитале святого Иоанна Иерусалимского мы готовим медсестер по специальности “первая помощь раненым”. Хотите?»

В августе я сдала выпускные экзамены, причем (что неудивительно) лучше всех в своей группе. Мне предложили продолжить обучение в школе Британского Красного Креста, и я согласилась. В декабре окончила и этот курс и устроилась на работу в госпиталь. Я проработала там самый тяжелый год, многому научилась и стала по-настоящему опытной медсестрой. Работа была тяжелой, но она мне нравилась. В 1941 году мне пришлось сменить профессию.

[gama (from livejournal.com)]

Настроение у Руди было, мягко говоря, неважное. Он не хотел оставаться в стороне во время войны с ненавистным ему гитлеровским режимом. Физический факультет Бирмингемского университета получил секретное задание – в кратчайшие сроки завершить разработку радаров. Декан факультета Марк Олифант, с которым Руди был дружен, стал руководителем проекта. Вы спросите, как же Руди узнал о теме секретного заказа. Да очень просто. Марк подошел к Руди и как бы невзначай спросил: «Если бы перед вами встала задача решить уравнения Максвелла в полости, имеющей вид полусферы с проводящей поверхностью, что бы вы делали?» Руди мгновенно понял, откуда возникла эта задача, и на следующий день передал ее решение Олифанту.

Естественно, через несколько дней, не без колебаний, Руди попросился в его группу, но, увы, ему отказали – у него не было допуска. Его не взяли даже в гражданскую оборону! Он был очень расстроен. Очень. Чуть позже у входа в корпус поставили охрану, пропускавшую только обладателей спецразрешений. Руди пришлось переехать во временное здание.

По распоряжению правительства ввели обязательное затемнение и организовали вспомогательные пожарные команды. Их задачей было тушение зажигательных бомб и ликвидация завалов в разрушенных кварталах. Руди написал письмо в министерство внутренних дел, чтобы ему разрешили вступить хотя бы в такую команду. Ему выдали форму (которой он очень гордился), пожарную каску и топор; каждую вторую ночь он отправлялся на дежурство.

[gama (from livejournal.com)]

Габи исполнилось шесть лет, и она превратилась в настоящую леди. Ко всем занятиям относилась ответственно и серьезно. Особенно ей нравились уроки географии и истории. Ее определили в один класс с восьми-девятилетними девочками. Четырехлетний Рони получил школьную форму – брюки, пиджачок и галстук. Он научился читать и присылал нам забавные письма с картинками, подписанными большими корявыми буквами.

Однажды мы приехали навестить их и увидели рыдающую девочку – ровесницу Рони, которая никак не хотела отпустить своих родителей. Они уехали с тяжелым сердцем, а она все плакала, размазывая слезы по щекам.

– Почему ты плачешь, Ани? – спросила ее воспитательница.

– Я не хочу чай с молоком, хочу какао!

Я не представляла, как Габи и Рони справятся с жизнью в интернате, но хотя бы на душе отлегло оттого, что они оказались в относительной безопасности.

[gama (from livejournal.com)]

Лиз Мейтнер и Отто Фриш

Мое перо вывело: «Однажды в дождливое утро в университетский кабинет Руди зашел его давний друг и коллега Отто Фриш», но я вовремя спохватилась, осознав, что без небольшого предисловия все дальнейшее будет непонятно. Итак, мне придется вернуться на пару лет назад.

* * *

Честно скажу, хотя я и окончила физфак ЛГУ, а мой муж был профессиональным физиком и на протяжении многих лет я слушала его беседы с коллегами за ужином в нашем доме (кое-что о физике он рассказывал мне сам), мои знания о достижениях этой науки к тому времени оставались поверхностными и отрывочными. Поэтому на нескольких следующих страницах возможны ошибки, хотя историю, изложенную ниже, я слышала много раз от непосредственных участников и в разных компаниях.

Еще когда мы были в Риме в 1933 году, Энрико Ферми говорил о том, к каким интересным находкам может привести облучение тяжелых ядер нейтронами. Он занялся этими экспериментами перед нашим отъездом. В 1934 году Лиз Мейтнер, работавшая тогда в Институте кайзера Вильгельма в Берлине, уговорила своего давнего коллегу, известного химика Отто Гана, организовать группу для нейтронного облучения урана и исследования получаемых продуктов. Мейтнер, Ган и Штрассман (Фриц Штрассман – молодой ассистент Гана) быстро повторили эксперименты Ферми и пошли дальше. До 1938 года общепринятым было мнение, что нейтроны, проникая в тяжелое ядро, удерживаются им «в неволе», давая жизнь еще более тяжелым ядрам, доселе неизвестным. Обобщенно их называют трансуранами. Именно так думал Ферми после экспериментов в Риме в 1934 году. К 1938 году Мейтнер, Ган и Штрассман опубликовали десяток статей, подтверждавших трансурановую гипотезу.

И тем не менее что-то беспокоило Лиз. В продуктах облучения урановой мишени попадались химические элементы легче урана, происхождение которых она не могла понять. В начале июля 1938 года (запомните эту дату) Отто Ган сообщил Лиз, что вновь тщательно проанализировал продукты предыдущего эксперимента и нашел в них три вещества, химически ведущие себя как радий (атомный номер 88) – на четыре атомных единицы ниже урана. «Я решил провести новый анализ, после того как неделю назад получил письмо от Ирен Кюри и Павла Савича, которые тоже упоминают радий», – написал Ган.

Лиз не успела ответить ему сразу же. В тот день ее мучили другие мысли.

Еще в 1937 году в Германии был принят закон «О принципах руководства», согласно которому Институт кайзера Вильгельма переходил в государственную собственность, со всеми вытекающими последствиями. Немногие еще оставшиеся в Институте евреи были изгнаны, Лиз была последней. Ее спасало (увы, недолго) то, что она была не немецкой, а австрийской гражданкой.

В марте 1938 года произошел аншлюс, Гитлер поглотил Австрию, и все австрийцы автоматически стали немецкими гражданами. Положение Лиз Мейтнер буквально за день оказалось катастрофическим. Ее досье попало на рассмотрение Генриху Гиммлеру, который начертал: «Уволить, но из Германии не выпускать… Крайне нежелательно, чтобы известные евреи покидали Германию; они не должны иметь возможность рассказывать за границей о своем отношении к Германии». Лиз узнала об этом в июне 1938-го. Ей грозил концлагерь. Теперь уже ни о какой легальной эмиграции не могло быть и речи.

[gama (from livejournal.com)]

Зима 1940 года выдалась суровой. Еще в декабре, когда я ходила на курсы Красного Креста, температура упала ниже нуля, а в январе выпадали дни, когда термометр показывал минус 18°. В нашем доме на Calthorpe Road было холодно. Зимнее отопление в старых английских домах, как правило, в плачевном состоянии. Зимы обычно мягкие, и люди как-то перебиваются. Но ведь иногда зимой случаются и морозы. После начала войны ввели талоны на топливо. В доме стало еще холоднее, чем обычно. Поскольку дети жили в интернате, мы выбрали две комнаты, которые прогревали до сносной температуры. И почему в Англии такое легкомысленное отношение к зимнему отоплению? Кто-то из физиков заметил по этому поводу: «Концепции разные. Француз ложится в постель с женщиной, а англичанин с теплой грелкой!»

[gama (from livejournal.com)]

Итак, в феврале 1940 года Руди зашел в кабинет Фриша со своей неотосланной рукописью в руках. Они вместе пробежали ее глазами. «Я не вижу ничего, что могло бы быть причиной отложить публикацию, профессор Пайерлс, – сказал Отто, – ведь Бор показал, что атомная бомба нереализуема. Потребуются тонны урана, но даже и в этом случае ее размер будет таким большим, что цепная реакция затухнет. Отправляйте в журнал».

Спустя несколько дней Фриш заглянул в кабинет Руди и спросил: «А что если рассмотреть не вообще уран, а только его изотоп, уран-235?»

[gama (from livejournal.com)]

Много позднее, после разгрома Германии, стало известно, что министр вооружений в правительстве Гитлера создал урановую группу 1 сентября 1939 года, в тот же день, когда началась Вторая мировая война. Две недели спустя Гейзенберг был назначен руководителем ядерной программы Третьего рейха.

* * *

Работа заняла всего несколько дней. Так часто бывает, когда вдруг открывается новый горизонт. Все элементы мозаики, хранимые в глубине сознания, вдруг соединяются в единую целостную картину. Вот и последняя страница вычислений. Фриш написал крупными буквами: «Критическая масса для урана-235 около 600 граммов» – и обвел жирной рамкой. Руди и Отто переглянулись, ошеломленные, и застыли. Полкило вместо тонны! (В 1942 году американцы точнее измерили силу взаимодействия нейтронов с ядрами урана-235 и уточнили критическую массу для урана-235. Она подросла до нескольких килограммов). Потом они быстро сосчитали общее выделение энергии и опять переглянулись в страхе перед разрушительной силой, открывшейся перед ними.

«Даже если постройка завода по разделению изотопов будет стоить столько же, сколько броненосец, для того чтобы покончить с войной раз и навсегда, это нужно сделать. И не дай бог в Германии это сделают раньше нас. Следует немедленно проинформировать британское правительство», – подвел итог Руди.

Они решили написать докладную записку, причем постараться сохранить ее содержание в тайне, чтобы ни один результат, ни даже одно предложение не дошли до физиков, оставшихся под Гитлером. К середине марта был готов меморандум, который ныне известен как Меморандум Фриша – Пайерлса. Его можно найти в любом учебнике по истории физики, начинается он так:

«Меморандум

О возможности создания “супербомбы”, основанной на ядерной цепной реакции в уране

Отто Фриш и Рудольф Пайерлс

[gama (from livejournal.com)]

Еще до этого письма я пригласила Отто перебраться из пансиона к нам домой. Две детские спальни были свободны. Все равно они (Отто и Руди) проводили все время вместе, зачастую не только днем, но и ночью. Фриш был поражен тем, что я говорю по-английски бойко, но без артиклей. «Раньше, – сказал он, – я думал, что артикли необходимы в английском языке, но теперь вижу, что ошибался».

[gama (from livejournal.com)]

Фриш прожил с нами четыре месяца, и за это время мы очень сдружились. Единственное, что меня слегка огорчало: Руди говорил с Отто по-немецки, а со мной по-русски. Немецкий я так и не осилила. Впрочем, обычно, когда я входила в комнату, они прекращали научные разговоры и переходили на английский.

[gama (from livejournal.com)]

Несмотря на будний вечер, в баре почему-то было необычно много людей. Никто не расходился.

Включили радио, все разговоры смолкли, и мы услышали ту самую знаменитую речь Черчилля:

«Мне нечего предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота. Перед нами тяжелейшие испытания. Перед нами много, много долгих месяцев борьбы и страданий. Вы спрашиваете, какова наша политика? Могу сказать: вести войну, на море, на земле и в воздухе, всеми силами, которые может дать нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, беспрецедентной в истории человеческих преступлений. Это наша политика. Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, сколь бы длинным и тяжелым ни был путь; ибо без победы мы не выживем».

Было 13 мая 1940 года, прошло три дня с момента назначения Черчилля премьер-министром.

[gama (from livejournal.com)]

Уже к 20 мая немцы вышли к берегам Ла-Манша. Через неделю Британский экспедиционный корпус, около 300 тысяч солдат и офицеров, оказался прижатым к воде, в котле, в районе порта Дюнкерк близ франко-бельгийской границы. Отступая к побережью, британская армия несла большие потери в отчаянной попытке выиграть время. Черчилль отдал приказ об эвакуации. Под непрекращающимся огнем немецких бомбардировщиков 200 военных судов, баржи, пассажирские пароходы и 800 рыбацких лодок раз за разом пересекали Ла-Манш, чтобы спасти людей, разбросанных по пляжам Дюнкерка. Помимо рыбаков в спасении участвовало много добровольцев на прогулочных яхтах и катерах. Эти люди, вышедшие в море не по долгу службы, несмотря на смертельный риск, в определенном смысле превратили национальную катастрофу в странного вида триумф. Во многом благодаря им национальная гордость англичан не была сломлена в тот страшный год, боевой дух выжил.

За девять дней, с 27 мая по 4 июня, с материка на Британские острова удалось переправить 340 тысяч человек, в том числе 130 тысяч французских и бельгийских войск. Вся военная техника, сосредоточенная в Дюнкерке, была потеряна.

[gama (from livejournal.com)]

После нескольких дней эмоционального подъема и ликования общее настроение в стране снова опустилось до мрачного. Все понимали, что Англия осталась одна лицом к лицу с мощной военной машиной Третьего рейха. Гитлер овладел, по существу, всей континентальной Европой. Даже Советский Союз, который еще год назад клеймил фашизм, превратился в союзника Третьего рейха. Америка сохраняла нейтралитет. Ждать помощи было не от кого.

Понурые солдаты, многие из них с ранениями, возвращались из Дюнкерка, смотрели в будущее без всякой надежды. Страна ожидала вторжения со дня на день. В Лондон прибыл знаменитый американский журналист Уайтлоу Рейд, чтобы не пропустить начала этого исторического события.

Честно говоря, в те дни я тоже поддалась общему унынию: «Если немцы придут сюда, нам – и Руди и мне – конец. Он бывший немецкий гражданин, я из коммунистической России, оба евреи, никогда не скрывали своих политических взглядов. Гестапо арестует нас в первую очередь. Но живой я им не дамся». В госпитале мне нетрудно было достать ампулу с ядом, и она всегда лежала у меня в сумочке. Без нее я не выходила из дома. Страх за детей съедал меня изнутри. В кино, куда я зашла в перерыве между сменами, крутили только что полученную хронику из Парижа. Крупным планом – огромная свастика на Триумфальной арке. Вернувшись домой (Руди еще был в университете), я села за письменный стол и написала письмо нашему другу Гансу Бете в Итаку, штат Нью-Йорк: