Слушайте

[arbeka]

Слушайте Революцию

"Летом 1917-го мне исполнилось девять лет. Я была жизнерадостной девочкой. Все тревоги взрослого мира проходили мимо меня. Уроки в гимназии оказались гораздо скучнее занятий с Исаем. Поэтому каникулы я восприняла как счастье, омраченное только тем, что в том году на дачу в Одессу никто не поехал.

Осталось ли у меня в памяти что-то от зимы 1917–1918 годов и двух следующих? Гимназии и школы не работали, не было отопления, воды, электричества. Не ходили трамваи. Деньги перестали что-либо значить: никакой еды или одежды купить на них было невозможно. Магазины были разгромлены, правда, кое-где открылись столовые, там, если повезет, можно было съесть миску горячего супа. А есть хотелось всегда. По неосвещенным страшным ночным улицам бродили голодные замерзающие люди. Грабили и насиловали. Мне и Нине строго-настрого запретили выходить из дома. Трамваи стояли на рельсах там, где их застал обрыв проводов. В окно я видела, как из нашего дома съехали две или три семьи. Мама сказала, что выселяют «бывших» (буржуазные элементы).

Comments

[gama (from livejournal.com)]

На следующий день наша небольшая группа отправилась в Тифлис на поезде. После этого мы остались вдвоем – я и Руди. Руди нашел автомобиль с шофером, который за умеренную плату согласился довезти нас до Владикавказа по Военно-Грузинской дороге. В первый раз мы остались наедине, и я чувствовала – ждала и чувствовала, что что-то должно произойти. Как только мы выехали из города, Руди обнял меня и впервые поцеловал. Мы целовались как сумасшедшие. Даже не помню, о чем мы говорили. Вообще ничего не помню, кроме его рук и его губ. Я была как пьяная. Все красоты по сторонам прошли мимо меня, но какое это имело значение?

[gama (from livejournal.com)]

День, который мы провели во Владикавказе, оказался настолько бестолковым, что ничего в моей памяти не осталось. Мы решили ехать дальше, в Кисловодск, который тогда считался горным курортом. На ночном поезде. Руди загорелся: «Я хочу ехать так, как обычно ездите вы», – сказал он мне. Это «вы» относилось не только ко мне, оно было собирательным и относилось к среднему советскому гражданину. Я сопротивлялась как могла, но безуспешно. Он взял два билета в общий вагон.

Уже стемнело, когда мы пришли на вокзал и подошли к нашему поезду. Вагон был забит битком, в основном местными мужчинами, большими, смуглыми и усатыми. Мы с трудом протиснулись внутрь. Мне удалось втиснуться между двумя «джигитами», но больше во всем вагоне мест не было. Несколько человек стояли в коридоре или сидели на огромных баулах. Первые сорок минут, от Владикавказа до Беслана, Руди провел на ногах возле меня. За эти сорок минут я успела рассказать ему всю свою жизнь от начала до конца. Мне казалось, что он слушает внимательно, но …

После Беслана Руди в растерянности крутит головой по сторонам. Его взгляд падает на деревянную багажную полку под потолком, оставшуюся незанятой. Он тут же на нее забирается, привязывает себя поясом к полке, закрывает глаза и мгновенно засыпает. Его щеки слегка порозовели, он мерно дышит и слегка причмокивает во сне губами, как ребенок.

Я посмотрела на Руди и вдруг подумала: «Этот мужчина для меня. Я хочу провести с ним всю оставшуюся жизнь».

Поезд останавливается в Кисловодске, все выходят, а Руди все еще безмятежно спит. Мне пришлось будить его. Вскоре выяснилось, что из всей моей жизни, которую я выложила перед ним за те сорок минут, он запомнил только начало. Я обиделась. Это была наша первая ссора.

– Но, Женя, – сказал он, – я же безмерно устал, прости меня. Давай ты расскажешь все сначала.

[gama (from livejournal.com)]

Руди рассказал мне о своей семье, об отце, Генрихе Пайерлсе, который был директором, а потом членом управляющего совета крупной компании Allgemeine Elektrizitätsgesellschaft (Всеобщая электрическая компания) в Берлине. Когда Руди исполнилось тринадцать лет, его мать умерла от рака. Вскоре появилась мачеха Эльза, с которой он не очень ладил. У Руди была старшая сестра Анни и старший брат Альфред.

– Ты знаешь, Женя, Альфред недавно женился, его жену зовут Ниной, так же, как и твою сестру. Она русская, до свадьбы работала секретаршей в советском торгпредстве в Берлине. Он познакомился с ней на улице, чуть не наехав на нее на повороте.

Позднее я с ней подружилась. Она оказалась очень милой женщиной, теплой, импульсивной и привлекательной. Некоторые детали моей прошлой жизни могла понять только она.

Однажды, когда мы бродили в горах, пошел ливень, мы мгновенно вымокли до нитки. Спрятались в гроте, сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь согреться.

Руди, если бы ты знал, как мне было страшно тем вечером в Кисловодске отпустить тебя одного в Минеральные Воды! Но я так устала, так ужасно устала, что подумала: «Если я поеду с тобой, тебе придется тащить не только три чемодана, но и меня». Помнишь ли ты наш последний ужин в Кисловодске, серое небо и музыку в саду?

[gama (from livejournal.com)]

Прошло всего две недели с тех пор, как я увидела Руди в Одессе. И вот уже пора расставаться. Паули не терпел опозданий, а Руди еще надо было заехать в Харьков, куда его пригласил с докладом тогдашний директор Физтеха Иван Васильевич Обреимов, а потом в Ленинград. Руди хотел обсудить кое-какие физические вопросы с Френкелем. Кроме того, в последнюю минуту он признался мне, что хочет попросить Якова Ильича пригласить его в Ленинградский физтех в марте следующего года.

– У меня будут каникулы, я пообещаю Френкелю прочесть несколько лекций по квантовой теории твердого тела. Как ты думаешь, Женя, он согласится?

Я ничего не ответила, но про себя подумала: «Буду думать об этом каждый вечер». Я уговорила Руди, когда он приедет в Ленинград, зайти на Моховую и познакомиться с моими родителями и сестрой. Я им тут же написала. И он действительно зашел, правда не в первый день, а седьмого сентября.

Посадив Руди на поезд в Харьков, я отправилась в Гагры. Комната была заказана заранее, еще в эпоху «до Руди». Честно говоря, мне нужно было на какое-то время остаться одной, чтобы прийти в себя. 12 сентября в Гаграх я получила письмо от Руди из Ленинграда. Всего несколько строчек: «Побывал у твоих родителей, познакомился с сестрой. Замечательные люди, так тепло меня приняли. Да, совсем забыл, я договорился с Френкелем».

«…договорился с Френкелем… договорился с Френкелем… договорился с Френкелем». Что ему ответить?

[gama (from livejournal.com)]

Еще в июне 1930 года, вскоре после окончания университета, я нашла свою первую настоящую работу (уроки в школе при рабфаке не в счет). Мне невероятно повезло, меня взяли лаборанткой в Ленинградскую геофизическую лабораторию. С моим происхождением и фамилией Каннегисер я и не могла рассчитывать на большее. Но мне нравится моя работа, да! Я отвечаю за колхерстер – электростатический прибор для изучения космических лучей. Сам Вернер Колхерстер вместе с Боте год назад обнаружил, что космические лучи состоят не из фотонов, как раньше считали, а из протонов. Они же и изобрели прибор. И мне его доверили!

Мое рабочее место на самом верху высокой башни. Эта часть башни сделана из дерева, покрытого специальной краской. Мой колхерстер слишком чувствителен и не мог бы работать в помещениях с бетонными или кирпичными стенами. Мой письменный стол внизу, я должна делать замеры каждые десять минут, а в промежутках записывать показания карандашом в лабораторной книге. Башня стоит прямо на берегу Невы, мое окно наверху – самая высокая точка района. Так что я вижу очень далеко, и это красиво – три моста, голубая река со сказочными зданиями вокруг. На горизонте море и лес. Fabelhaft!

Я часто засиживаюсь тут допоздна, часов до девяти вечера, в полном одиночестве. Пока я была в Гаграх, с колхерстером работал мой начальник, и он в нем что-то сбил или запачкал радиоактивными элементами: до моего отъезда показания группировались около 11,5, а сейчас подпрыгнули аж до 21. Я не могу понять, в чем дело с моим дорогим колхерстером, и танцую вокруг него вот уже одиннадцатый час без всякого результата. Ужасно!

Как же мне здесь нравится!

Я ни на минуту не забываю о том, что Руди приедет в марте. Ждать еще почти шесть месяцев… Но мы пишем друг другу письма.

[gama (from livejournal.com)]

Руди сел рядом и сказал:

– Женя, я хочу сказать тебе кое-что, о чем не хотел писать в письмах.

Сердце мое сжалось в комок и рухнуло куда-то в живот. «Вот и всё», – подумала я.

– Я говорил с надежным человеком. Он сказал, что разрешение уехать СССР все труднее с каждый месяц. Женя, давай поженимся прямо сейчас, деньги будем думать потом. (Наверное, от волнения он стал делать ошибки.)

– Ты делаешь мне предложение? Да? Но ты ведь писал…

Неуверенная, что правильно его поняла, я вскочила и переспросила по-английски.

– You want to marry me?[16]

– Да, дорогая, ты согласна? Я написал об этом отцу еще из Цюриха, перед отъездом. Он был очень, очень angry[17], но это не имеет для меня никакого значения. Когда видеть тебя, ты ему понравишься. Точно я знаю…

У меня закружилась голова и все мысли спутались. Почему я не смогу уехать с мужем хоть в Швейцарию, хоть на край света? С мужем же!

Запрета на брак с иностранцами тогда еще не было. В январе моя знакомая студентка с химфака вышла замуж за немецкого инженера-химика. Правда, на свадьбе я не была, но она мне рассказывала.

– Конечно согласна, конечно, конечно, конечно…

Мы долго целовались, потом решили пойти в ЗАГС в пятницу, 13 марта, чтобы обмануть судьбу.

– Я не суеверный, – сказал Руди, – но так действительно будет лучше. Именно в пятницу и именно 13-го.

Сказать, что я была счастлива, – ничего не сказать. И мама, и Исай, и Нина…

[gama (from livejournal.com)]

Мы долго целовались, потом решили пойти в ЗАГС в пятницу, 13 марта, чтобы обмануть судьбу.

– Я не суеверный, – сказал Руди, – но так действительно будет лучше. Именно в пятницу и именно 13-го.

Сказать, что я была счастлива, – ничего не сказать. И мама, и Исай, и Нина…

Первоначальный план, как всегда, провалился. За пару дней мне сделали прививку от оспы, и 13-го я оказалась в постели с высокой температурой. О свадьбе не могло быть и речи. Ее перенесли на воскресенье, 15-го. Воскресенье не было выходным, даже слово «воскресенье» тогда старались не употреблять. У нас была пятидневка. ЗАГС работал. Туда мы и отправились: я, Руди, мама, отчим, Нина и Настя. Разумеется, мы с Ниной надели свои лучшие темно-синие платья.

Подходим к ЗАГСу в приподнятом настроении и видим… вход заколочен досками, крест-накрест. Я запаниковала, Исай увидел проходившего мимо милиционера.

– Ничего страшного, ЗАГС перевели в другое место, – сказал он, – всего минут десять отсюда.

И мы двинулись дальше. Процедура оказалась настолько обыденной, что никак не соответствовала нашему настроению. Женщина-сотрудница заполнила формуляр, который мы должны были подписать. Руди посмотрел и сказал, что его фамилия написана неправильно. Женщина бросила на нас неприветливый взгляд, скомкала испорченный формуляр и выписала новый. Теперь Пайерлс было написано правильно, но вместо Каннегисер она написала Канегиссер. Тут она совсем расстроилась и никак не могла закончить теперь уже третий формуляр. Мы все ей помогали. В конце концов, написав в графе «профессия» – «научные работники», она протянула нам ручку для подписи со следующими словами:

– Подпишите. Не могу поверить, что научные работники бывают такими смешливыми. А вы точно научные работники?

Ни я, ни Руди не хотели громкого торжества. Волшебную свадьбу мы отмечали дома, в кругу семьи: Руди, мама, отчим, Нина, Настя и я. Мы позвали Эрика, нашего дальнего родственника и соседа, он вышел из своей комнаты с фотоаппаратом и снял нас шестерых перед ужином. Я и сейчас смотрю на эту фотографию, на которой почему-то улыбаемся только мы с Настей. Я мечтала об этом дне, и вот он наступил и прошел. Изменил ли он меня? Не знаю. Но он круто изменил всю мою дальнейшую жизнь.

[gama (from livejournal.com)]

На следующий день мы с Руди заполняли выездные документы. Они должны были рассматриваться в Москве. Потом Руди побежал на лекцию на Физтех, русский язык теперь давался ему гораздо легче, а я – в лабораторию. Разумеется, новость разлетелась со скоростью света. Первым меня поздравил Аббат, подаривший мне вазу с цветами. Потом Амбарц, Димус, и даже Дау заглянул и сказал: «Женя, от тебя не ожидал. Оставайся с нами и пиши куплеты».

По вечерам мы ходили в театр или ужинали дома с мамой, Исаем и Ниной. Исай был в ударе и рассказывал самые веселые истории из своего нескончаемого запаса. Проходили день за днем, из Москвы ничего не было слышно.

Два месяца – март и апрель – пролетели быстро, как будто бы время сжалось. И вот уже Руди надо возвращаться к Паули в Цюрих. Как я рыдала в день его отъезда! Не могла остановиться. Он прижал меня к себе, гладил по голове и успокаивал: «Все будет хорошо, Женя. Я вернусь за тобой летом, и тогда уже точно мы уедем вдвоем…»

Год спустя он признался, что вовсе не был в этом уверен. Он боялся, что ему больше не разрешат приехать в СССР и он меня никогда не увидит.

И снова письма, письма, письма…

[gama (from livejournal.com)]

Руди приехал в Ленинград 15 августа. Он был настолько измучен, что мы решили задержаться на пару дней дома и только потом отправиться в Теберду. Поезд шел через Москву. На вокзале нас встретил мой родственник, тоже физик, Леонид Исаакович Мандельштам. Он отвез нас к себе домой. Его сын Сергей был частым гостем у нас на Моховой. Все звали его Буби. Интересно почему? На следующее утро первым делом – звонок в Иностранный отдел насчет выездных документов. Увы, ничего нового.

На Курский вокзал нас отвез Буби на такси. Поезд до Невинномысска идет более суток, дальше – автобус. Подхожу к кассе, показываю билет и спрашиваю, с какой платформы отходит поезд. Женщина в окошке отправляет нас на какую-то дальнюю платформу, в тьмутаракань. Дотащившись, мы не видим и следа нашего поезда, никакого поезда вообще. Оставив Буби стеречь багаж, бежим обратно к вокзалу. Я запаниковала. Руди, как всегда, очень рассудительно сказал: «Надо спросить у агента ОГПУ, только они знают все. Те, кто в форме, вполне безопасны. Они отвечают за порядок и благосклонны к иностранцам».

Это идея. Заглянув в соответствующую дверь, Руди протянул билеты и спросил с подчеркнутым акцентом, куда делся поезд. Два офицера тут же принялись обзванивать по телефону все вокзалы и быстро выяснили, что тот поезд, который нам нужен, отправляется с Казанского вокзала! Руди побежал на дальнюю платформу за Буби с багажом, я ищу такси. Вот одно подъехало, и тут же его облепили пассажиры с чемоданами и баулами, как рой ос. Водитель невозмутимо:

– Я в парк, я в парк…

Во мне сработала пружина. Растолкав и разметав всех в стороны, я прокричала ему в открытое окно: «Казанский, 10 рублей!» И мы помчались.

Приехали, бегом на платформу, не обращая внимания на встречный поток. Успели в последнюю минуту. Если бы не успели, купить новые билеты на ближайшие дни я бы не смогла. Их просто не было.

Мы ехали в мягком вагоне, в комфортабельном купе, проводница приносила чай чуть ли не каждый час. Никогда раньше я не ездила в мягком, никогда не видела такой поездной роскоши. Ресторан в поезде отсутствовал, но я заготовила еды еще дома. Кроме того, на каждой станции крестьянки выстраивались возле поезда и предлагали хлеб, жареных цыплят, яйца, а южнее – дыни и виноград. Все безумно дешево. На следующей станции фрукты выглядели еще вкусней, их тоже надо было попробовать, потом на следующей, на следующей и т. д. Короче говоря, приехав в Теберду, я слегла с расстройством желудка на несколько дней.

Автобус от станции вез нас по узкой и пыльной проселочной дороге. Впереди показался другой автобус, и наш водитель вдруг решил его обогнать. Во мне, наверное, живет душа джигита. Я стала ему помогать:

– Сейчас левее, поднажми, давай, давай, еще поднажми! – подбадривала я его.

[gama (from livejournal.com)]

В доме отдыха ученых нас ждал приятный сюрприз: для нас нашли маленькую комнату с двумя кроватями и одной тумбочкой между ними, в пристройке между мужским и женским корпусом. Пока я лежала с больным желудком, Руди освоил крутую тропинку в главный корпус, откуда приносил мне вареный рис, чай и градусник. Разумеется, в нашей комнате не было ни ванны, ни туалета, а уборная на улице зияла проемом; кто-то украл дверь. Чтобы избежать конфуза, находясь в уборной, нужно было без перерыва громко петь или декламировать.

[gama (from livejournal.com)]

В Москве мы опять остановились у Мандельштамов, и я тут же позвонила в Иностранный отдел. Голос на другой стороне провода:

– Еще раз, пожалуйста, вашу фамилию, имя и отчество.

– Каннегисер, Евгения Николаевна.

– С двумя «н» или с одним?

– С двумя.

– Так… подождите минутку. Ваше прошение одобрено. Документы высланы в Ленинград.

Прошение одобрено, прошение одобрено, прошение одобрено – стучало у меня в ушах.

Вечером этого же дня мы выехали в Ленинград, чтобы приготовиться к отъезду. Прошла неделя, потом другая, я чувствую, как Руди нервничает, я тоже, но стараюсь не показать вида. Неужели опять расставание надолго? «Нет, – сказал Руди, – завтра еду в Москву и попробую все уладить».

Через два дня из Москвы пришла телеграмма: ВЫЕЗЖАЮ С НАДЕЖДОЙ РУДИ.

Я была в таком заторможенном состоянии, что спросила у мамы, кто такая Надежда, с которой Руди едет в Ленинград. Оказалось вот что. Когда он пришел в Иностранный отдел, в окошке ему «отрубили»:

– Все документы отосланы в Ленинград, мы больше не имеем к этому делу никакого отношения.

– По какому адресу они отосланы? – настаивал Руди.

– По правильному.

– А не могу ли я поговорить с человеком, который занимается рассылкой? Пожалуйста.

– Не можете.

Взглянув на его лицо, женщина в окошке смягчилась:

– Хорошо, если вы настаиваете, я пойду и спрошу.

– Да, настаиваю, пожалуйста.

Выяснилось, что документы были отосланы в Ленинград совсем по другому, неправильному адресу. У меня в тот день поднялась температура, и по неправильному адресу я отправила Нину. Документы нашлись, но не сразу, а после поисков в ящиках письменного стола. «Ох уже эта Марья Ивановна, вечно она сует бумаги не туда, куда нужно…»

[gama (from livejournal.com)]

Я так ждала момента, когда, взявшись за руки, мы пойдем с Руди по перрону и рядом с нами будут радостные мама, Исай Бенедиктович и Нина. Но все оказалась не так. Я проревела весь вечер накануне отъезда и полдня уже в поезде. Руди меня утешал. (Когда в следующем году я ехала на том же поезде, проводник узнал меня и спросил: «Ну как вы, больше не плачете?»)

На вокзал пришли наши многочисленные родственники и друзья. Кто-то пытался засунуть мне в сумку баночку икры, кто-то буханку черного хлеба. Аббат принес мне в подарок свою любимую книгу. Он держал ее прижатой к груди.

Судьба

Последний раз я видела маму и отчима в 1934 году. Тогда я приехала в Ленинград с дочуркой Габи, которой еще не было и года. Мама так хотела увидеть свою первую внучку! Кажется, в марте 1935 года поздно вечером в наш дом в Манчестере, где тогда работал Руди, влетела соседка, с которой мы были дружны, Полина Шапиро.

– Скорее, скорее, вам звонит ваша сестра из Ленинграда, очень срочно.

В нашем доме телефона не было, поэтому для чрезвычайных ситуаций я дала Нине телефон Шапиро. Беда – сразу поняла я. Нина плакала, но сквозь рыдания я поняла, что Исай Бенедиктович арестован НКВД. Его забрали в тюрьму. За что?

Я звонила Нине каждый день. Она не могла сказать ничего определенного до тех пор, пока отчим не вернулся через десять дней. У него случались сильные спорадические боли в ногах. Это было началом эндартериита, не сразу распознанного. Никакого обвинения в тюрьме ему предъявлено не было, на допросе следователь каждый день, снова и снова, задавал вопросы о Леониде Каннегисере и его родителях, а потом обо мне. Точнее, о Руди и обо мне. На десятый день, без суда, Исай Бенедиктович получил высылку из Ленинграда. Вместе с ним были высланы мама с Ниной сроком на пять лет. После убийства Кирова в декабре 1934 года такие административные высылки приняли массовый характер. Местом ссылки была определена Уфа – в то время небольшой провинциальный город близ Урала, заселенный в основном башкирами.

Неужели мой брак с Руди и отъезд в Европу мог послужить причиной? Неужели? Я задавала себе этот вопрос каждый день. Если бы я думала об этом четыре года назад… Но как же я могла такое предвидеть! Или могла? Мучила себя до тех пор, пока Нина не дала мне понять, что так или иначе отчима арестовали бы: «Почти все его друзья, знакомые уже далеко от Ленинграда». Только спустя несколько месяцев чувство вины притупилось. Родился сын, Ронни, и вместе с ним пришли бесконечные хлопоты.

[gama (from livejournal.com)]

Рассказ Нины

В Уфе мы с трудом нашли комнату (14 метров) в деревенском домике на окраине города. Несмотря на тесноту и, мягко говоря, неустроенный быт, Исай Бенедиктович немедленно приступил к работе над переводом Шиллера. Работа была для него единственным средством отвлечения от невзгод. На новые заказы рассчитывать было трудно: редакции остерегались сотрудничать со ссыльными. Приступы боли в ногах у И. Б. постепенно учащались и скоро стали очень продолжительными – бывало, что Исай Бенедиктович по несколько дней не мог выйти из дому. Пришлось отказаться от мысли о какой-нибудь регулярной службе.

Книги и всю мебель Исай Бенедиктович и мама оставили в Ленинграде, раскидав по знакомым, теоретически наименее уязвимым к высылке. В Уфу они привезли только один сундук с книгами, отобранными наспех, так как за пять дней ликвидировать имущество, накопившееся у целой семьи за двадцать пять лет жизни в Ленинграде, невозможно. Среди привезенных книг был Шекспир на английском. Английский язык Исай знал хуже, чем французский или немецкий, учил его самостоятельно, по книгам, в частности читая Шекспира параллельно по-английски и в немецком переводе Тика, знаменитом своей точностью. Он предусмотрительно привез тиковский перевод в Уфу.

Из письма Исая

…Мария Абрамовна работает медсестрой в здешней больнице. Работа огромная, с ночными, а иногда круглосуточными бдениями и грошовым заработком, равным приблизительно десяти литрам молока, т. е. десятидневной нашей потребности в нем. Остальные двадцать литров зарабатывает Нина. Все остальное нам давала до сих пор продажа на рынке нашего скарба… Четыре месяца этой зимой преподавал немецкий в старших классах средней школы, но застал эти классы в состоянии такого невежества, что отчаялся в возможности поднять их на уровень программ, побоялся, что на экзаменах придется мне порезать две трети учеников, и бросил преподавание… Мы впали в «мизерию», в какой еще никогда не бывали.

[gama (from livejournal.com)]

Через полгода после приезда в Уфу мы перебрались в отдельную квартиру из двух комнат и кухни, выкроенных перегородками из одной большой комнаты в частном доме, стоявшем на крутом берегу реки Белой (ул. Салавата). Отдаленность Уфы – поездка из Москвы занимала около сорока часов – не помешала некоторым друзьям и родным Исая приезжать к нам в гости в первое же лето. Дважды из Харькова приезжала к Исаю мать, Жанет Гуревич, уже восьмидесятилетняя, вместе с его сестрой. Несмотря на хороший климат и тонус, который придавала работа над Шекспиром, физическое состояние Исая в Уфе было скверное: боли в ногах сделали его малоподвижным, да и некуда было ходить, кроме как в комендатуру «на отметку» и в библиотеку. Он располнел, у него появилась одышка.

В декабре 1935 года Сталин вдруг бросил лозунг: «Дети не в ответе за родителей». Многим молодым людям, высланным из Ленинграда в качестве «членов семей», разрешили вернуться (на время). В конце апреля 1936-го вернулась в Ленинград и я.

Летом 1936 года в Уфу приехала милая Настя, давно ставшая ближайшим и вернейшим членом семьи. Это безмерно помогло маме.

Осенью 1937 года в Уфе начались новые аресты среди ленинградских ссыльных. В марте 1938-го был арестован и Исай Бенедиктович. В уфимской тюрьме он провел восемь месяцев, в переполненной камере и в невообразимой теперь психологической атмосфере тех лет, среди уже истерзанных пытками и еще ожидавших такой же участи заключенных. Лежа на полу под двухъярусными нарами, занятыми ранее прибывшими, в такой тесноте, что, когда поворачивался один, вынуждены были повернуться и все остальные, Исай по памяти переводил Пушкина на немецкий язык. Там перевел он «Гимн чуме», монолог Скупого рыцаря, монолог Сальери, «Пророка», «Три ключа», «На холмах Грузии…». Так же по памяти переводил он и лирику Гейне.

Допросили его два раза, снова об убийстве Урицкого, событии двадцатилетней давности, и о «шпионской деятельности» Рудольфа Пайерлса, в то время уже ученого с мировым именем. Без суда, постановлением особого совещания, Исай Бенедиктович был отправлен в лагерь – Соликамскбумстрой – сроком на три года. В лагере он записал переводы, сделанные в тюрьме. Соликамскбумстрой не был лагерем особого режима, один-два раза в месяц разрешались посылки, а изредка и свидания. Летом 1939 года я навестила отчима, а весной 1940-го, когда срок уфимской ссылки истек, к нему ездила мама. Осенью того же года мы приезжали вдвоем.

После уфимской ссылки вернуться в Ленинград маме не разрешили. Она поселилась в Малой Вишере. В марте 1941 года Исай вышел из лагеря. Когда, уже «с вещами на выход», он пришел в кабинет начальника, оформлявшего паспорта, ему предложили выбрать постоянное место жительства, исключив столичные города, промышленные центры, железнодорожные узлы, курортные, приморские и пограничные зоны и т. п. В кабинете специально на эти случаи висела карта. Исай подошел к ней, осмотрел участок между Ленинградом и Москвой, окрестности Бологого и увидел Осташков. Он вспомнил, что этот городок – излюбленная дачная местность ленинградской артистической элиты, решил, что «элита плохого не выберет», и назвал Осташков.

[gama (from livejournal.com)]

Для устройства семейных дел НКВД разрешило И. Б. провести неделю в Ленинграде. С издателями серии «ЖЗЛ» он предварительно договорился насчет книги о Бомарше, который давно занимал его необычностью характера и биографией. В начале апреля 1941 года Исай и мама уехали в Осташков. Больше Исай уже никогда в Ленинград не возвращался. В июне началась война.

Жизнь человека соткана из тысячи случайностей. Большинство из них не оказывают особого влияния, но есть и такие, что приносят либо беду, либо счастье. На этот раз на долю мамы и отчима выпало чудо. Наступление немцев в направлении Торопец – Осташков было стремительным. Ни у мамы, ни у отчима не было разрешения от НКВД на эвакуацию. Получить его было уже не у кого. Они не знали, как поступить. В эти дни эшелон с фондами Публичной библиотеки был отправлен из Ленинграда в город Мелекесс Ульяновской области. Родственница мамы ехала в этом эшелоне. В Бологом она умолила директора дать ей на руки командировочное удостоверение, добралась до Осташкова и забрала маму, Исая Борисовича и Настю с собой. Это чудо и спасло их от смерти. Мелекесс тогда был захолустным райцентром с населением меньше пятнадцати тысяч, но с библиотечным фондом Ленинградской публичной библиотеки.

В лагере в 1940 году Исай Бенедиктович перенес тяжелую пневмонию, закончившуюся вспышкой туберкулеза легких; усилился и эндартериит. В свои 56 лет он выглядел стариком и фактически стал полуинвалидом.

[gama (from livejournal.com)]

Ранней весной 1945 года у И. Б. произошло сильное обострение туберкулеза легких, едва не стоившее ему жизни. Однако он оправился и через год после окончания войны решил поселиться поближе к Москве. Паспортные ограничения оставались в силе, он не мог жить ближе ста километров от Москвы и по совету друзей выбрал для жительства Малоярославец. Тяга к Москве была у И. Б. обусловлена неугасавшей надеждой на сотрудничество с издательствами, желанием хоть иногда бывать в большом городе, а кроме того, после войны в Москве оказался и самый близкий его друг (и двоюродный брат), профессор Александр Гаврилович Гурвич, до войны живший в Ленинграде.

[gama (from livejournal.com)]

Переезд в Малоярославец дал Исаю Бенедиктовичу и маме передышку. Его надежды на оплачиваемую литературную работу отчасти оправдались. Он получил заказ на перевод «Перикла» Шекспира. Были приняты к переизданию переводы «Венецианского купца» и «Юлия Цезаря». Теперь уже под его именем был напечатан и немецкий перевод «Пира во время чумы».

В Москве удавалось бывать нечасто. Приезды эти были нелегальными, так как по тогдашним правилам паспортные ограничения не допускали ночевки в Москве, а дорога от Малоярославца до Москвы занимала четыре часа, так что обернуться в один день было просто невозможно. Все же, несмотря на немалый риск, он приезжал, изредка ходил в театр, на концерты, встречался с небольшим числом верных друзей.

Посещение издательств в поисках работы было для И. Б. очень тягостным: за десять-пятнадцать лет после высылки из Ленинграда всюду появились совсем новые люди, которым имя И. Б. уже мало что говорило, а его малоярославецкий адрес говорил очень много. В ту пору Малоярославец наполовину был заселен людьми с паспортными ограничениями, то есть уже отбывшими сроки наказания.

В 1949 году среди этой категории малоярославецких жителей опять начались аресты. Число их все возрастало, и 27 марта 1951 года И. Б. снова арестовали. Ему было уже 66 лет. Тюрьмы в Малоярославце не было, и его отправили в Калугу. Снова он провел в тюрьме семь месяцев, был допрошен один раз и снова без суда осужден на ссылку сроком на десять лет по статье 7-35, по которой проходили «социально-опасные элементы». Никакого конкретного преступления ему не инкриминировали. Местом ссылки была определена Джамбульская область Казахстана.

В Джамбул И. Б. привезли этапом. На дорогу ушло больше трех недель. Областное управление НКВД не сочло возможным оставить его в областном городе и отправило в село Михайловку, центр Свердловского района, в шестнадцати километрах от Джамбула. В Михайловку из Малоярославца немедленно приехала и мама. 1952 год они встречали уже вместе. Перебралась в Казахстан и я, от греха подальше.

Михайловка – степное безлесное село. Улицы засажены тополями и карагачами. Домики одноэтажные, саманные, при каждом – виноградник, огород, низкорослые фруктовые деревья. Вдоль улиц арыки. Село огибает река Талас, за рекой степь и в отдалении горы. Зимы там снежные, но без больших морозов и недолгие, летом сильная жара. Население, по тогдашним меркам для Казахстана, было большое – три-четыре тысячи жителей. Коренное население состояло из потомков семиреченских казаков, оставшихся там после покорения Туркестана, и казахов.

Здоровье И. Б. было совершенно расстроено тюрьмой и этапом, и все же никогда не виданная им ранее Азия – природа, быт, «смесь одежд и лиц» – первое время очень занимала его. От культурной жизни на этот раз он был отрезан полностью. В Михайловке не было даже постоянного электрического освещения – маленькая гидростанция на Таласе работала от случая к случаю.

[gama (from livejournal.com)]

Рассказ Нины (продолжение)

Среди жителей Михайловки собеседников у И. Б. не было. Он завел приемник на батарейках. Через жалкую районную библиотеку выписывал книги из Москвы, из Ленинской библиотеки. Заказы выполнялись медленно, но в конце концов книги приходили, и библиотекарша, нарушая правила, выдавала их на дом. Потихоньку переводил. Денег за эти переводы платили немного, но это была работа, которая давала иллюзию продолжения профессиональной жизни и отвлекала от раздумий. В 1953 году, после смерти Сталина, срок ссылки И. Б. был сокращен до пяти лет – он должен был освободиться в марте 1956 года.

В конце ноября 1953 года внезапно умерла мама. Исай сразу сдал, его невозможно было узнать. Я написала прошение в НКВД о переводе отчима в Алма-Ату, где в то время жила сама.

[gama (from livejournal.com)]

Рассказ Нины (окончание)

Время шло, ответа не было. Еще пять месяцев Исай прожил в Михайловке один. Хозяйство его вела соседка, жена ссыльного грека, помогавшая им, еще когда мама была жива. Исай заставлял себя читать и продолжать перевод пьесы Кальдерона «Никто не хранит тайну»[25]. В начале мая наконец НКВД выдало разрешение на переезд Исая Бенедиктовича в Алма-Ату по состоянию здоровья. Он выехал сразу же. К сожалению, было уже поздно. Отчим не прожил в Алма-Ате и двух месяцев: умер 29 июня 1954 года. Хоронила его я одна. Смотрела на его высохшее лицо, когда-то полное жизни и радости. Кому и зачем нужны были его и мамины страдания? Ради какой цели были загублены жизни моих самых близких людей, никому никогда не причинивших зла?.. Я стояла над гробом; слезы текли по моим щекам.

[gama (from livejournal.com)]

Я опять забежала на много лет вперед. Мне надо вернуться в 1931 год, но у меня перед глазами мама, отчим и Нина – такие, какими я их помню и буду помнить всегда. Их интонации, их улыбки и даже их почерк… Пожалуй, закончу эту страницу последним маминым письмом, которое смогло проскользнуть сквозь железный занавес перед самым его закрытием. Оно датировано маем 1936 года и сейчас лежит передо мной на письменном столе.

Моя любимая Женя!

Доченька, хотя я сейчас в кровати, мне нездоровится, я хочу тебе написать. Я болела всю зиму и до сих пор не оправилась. История с Ниной убьет меня. Она собралась замуж за Льва Семеновича Понтрягина, слепого математика из Москвы. Он академик и очень знаменит. Когда она только успела с ним познакомиться?.. Говорят, у него было много женщин, но Нина ничего не хочет слышать.

Помнишь наши беседы за ужином? Теперь она отдалилась от нас. А сейчас вообще уехала, скорее всего в Ленинград. Возможно даже, что она уже вышла за него замуж, но нам об этом не напишет. Видишь, моя дорогая Женя, нет мне покоя. Когда я смотрю на фотографию Габи – Эрик сделал портрет и вставил его в рамку, – у меня текут слезы и я не могу остановиться. Этот портрет стоит у меня на тумбочке, рядом с кроватью. Извини за грустное письмо, но мне больше некому излить свою печаль.

Целую, мама.

Нина так и не вышла замуж, никогда. Много лет спустя, когда она приехала к нам в гости в Англию, я пыталась расспросить ее, что произошло между ней и Понтрягиным и почему расстроилась свадьба. Она явно не хотела говорить об этом и ушла от разговора, сменив тему.

[gama (from livejournal.com)]

Лев Семёнович Понтря́гин (21 августа [3 сентября] 1908, Москва, Российская империя — 3 мая 1988, Москва, СССР) — советский математик, один из крупнейших математиков XX века,

Личная жизнь складывалась у Льва Понтрягина непросто. Очень много сделавшая для своего сына мать ревновала его к другим женщинам, относилась к ним весьма критично. Из-за этого Лев Понтрягин не только поздно вступил в брак, но и в обоих браках терпел тяжёлые испытания. Он был дважды женат, первый раз супругу выбрал по рекомендации матери, второй раз самостоятельно. Детей в браках не было.

Первая супруга — Таисия Самуиловна Иванова, биолог, поженились в 1941 году, развелись в 1952 году. Никогда до того не писавший никаких диссертаций Понтрягин написал для жены кандидатскую диссертацию по морфологии саранчи и очень переживал по поводу её защиты. После успешной защиты женой диссертации Лев Семёнович решил, что может развестись «с чистой совестью».

Вторая супруга — Александра Игнатьевна, врач по профессии, поженились в 1958 году. Вторую жену Понтрягин любил, уважал и был к ней очень привязан[38].

По воспоминаниям учеников Понтрягина, он был необыкновенным другом. Он не просто соглашался помочь — чужие проблемы он усваивал, как свои, всё время думал, как разрешить их, пробовал различные пути, не жалея ни сил, ни нервов, не боясь испортить отношения с влиятельными лицами[17]. В борьбе с физическим увечьем формировался его характер. Он не пользовался приспособлениями для слепых — к примеру, книгами с особым шрифтом. Ещё студентом лекции в университете он не записывал, а запоминал и потом ночами, лёжа в постели, курил и, восстанавливая услышанное в памяти, продумывал их. Предпочитал ходить один, без помощи других, падал, ушибался, у него постоянно были рубцы и ссадины на лице. Не боялся экспериментов в жизни. Так, в 1950-е годы он под руководством Е. Ф. Мищенко научился кататься на лыжах и полюбил лыжные прогулки, потом при участии В. Г. Болтянского научился кататься и на коньках, плавал на байдарке[17][19].

Могила Понтрягина на Новодевичьем кладбище Москвы

Лев Понтрягин сумел полностью избежать психологии в чём-то неполноценного человека (из близко знавших его никто никогда не думал о нём как о слепом). На это же указывал и такой тонкий барометр, как его отношение к женщинам и их отношение к нему[17][39].

Переболев туберкулёзом и хроническим воспалением лёгких, в 1980 году по настоянию жены стал вегетарианцем и «почти сыроедом»[38]. В 1983 году утверждал: «Только [вегетарианская] диета помогла мне»[38].

В конце жизни написал подробные мемуары «Жизнеописание Л. С. Понтрягина, математика, составленное им самим», в которых дал характеристики многим учёным и оценки событиям, свидетелем и участником которых он был, в частности делу Лузина.

[gama (from livejournal.com)]

Нам удалось снять две комнаты недалеко от института, чуть выше по склону. Наш хозяин был слепым массажистом, с голландской женой и дочкой двух с половиной лет. Я была безмерно удивлена, когда девочка обратилась ко мне: «Добрый день, фрау доктор Пайерлс». Позднее, когда Руди стал профессором, в Швейцарии ко мне обращались «фрау профессор доктор…».

[gama (from livejournal.com)]

Довольно большая и приятная гостиная располагала к вечерним беседам. Спальня была на чердаке, но она не отапливалась. Нам разрешалось пользоваться хозяйской кухней и туалетом. Зимой на чердаке было холодно, поэтому мы раздевались в гостиной и бегом в спальню, под одеяло. Вместо грелки приспособили большую стеклянную бутылку. Однажды утром мы забыли отнести ее вниз, она замерзла, а стекло лопнуло с громким треском. На полу в спальне осталась ледяная копия бутылки, которая долго не таяла.

[gama (from livejournal.com)]

Свидетельство о браке, выданное нам в Ленинграде, вызвало переполох в швейцарской полиции. Они его не признали даже после того, как мы перевели его на немецкий и заверили в немецком консульстве в Цюрихе. Такая вот полиция… Правда, они обещали провести расследование. Однажды днем, когда я была дома одна, зашел офицер полиции и устроил мне настоящий допрос. Что я делаю днем, где мы ужинаем, бегает ли мой муж за девушками – все это его живо интересовало. Но когда он узнал, что Руди получает пятьсот франков в месяц, быстро закруглился, собрал свои бумажки, попрощался: «До свидания, фрау доктор Пайерлс» – и ушел. По-видимому, скромная зарплата Руди и положение в Федеральном технологическом институте его (офицера) удовлетворили. Больше мы о них не слышали. Год спустя, когда мы покидали Швейцарию, расследование еще не было закончено.

[gama (from livejournal.com)]

Довольно скоро я поняла, что работу в Цюрихе мне найти не удастся. На любое рабочее место тут же находились десятки претендентов, говорящих как на местном диалекте, так и на «высоком» немецком. Знание цюрихского диалекта было очень важным условием. В 1938 году, когда Австрия была присоединена к Германии, Паули автоматически стал немецким гражданином. Опасаясь депортации в концлагерь, он обратился с прошением о швейцарском гражданстве. Прошение было отклонено из-за якобы недостаточного знания цюрихского диалекта. Великий Паули… Правда, после войны, когда Паули получил Нобелевскую премию, швейцарцы вдруг передумали и выдали ему паспорт.

В качестве свадебного подарка тетушка Руди прислала нам чек на довольно большую сумму. Вечером за ужином мы решали, что с ней делать. «Давай купим мотоцикл», – предложила я. «Ты что, это же прямой путь к самоубийству», – возразил Руди. После обсуждения еще нескольких вариантов сошлись на том, что лучше всего потратить деньги на парижские каникулы.

[gama (from livejournal.com)]

Эта была моя первая встреча с Парижем. Потом я бывала там много раз, но первое впечатление осталось самым острым. В последний день я купила себе ярко-красный плащ, а потом мы зашли к моим родственникам, Розе Львовне и Лулу. Я их хорошо помнила по Петрограду и сразу узнала, хотя они сильно изменились. Иоакима Самуиловича Каннегисера уже не было в живых. Ах, как обрадовались мне Роза Львовна и Лулу! Перебивая друг друга, они поведали нам, как буквально по клочкам собирали по всей Европе сохранившиеся стихи Леонида. Их набралось страниц на тридцать-сорок. В 1928-м им удалось издать в Париже тоненькую книжку под названием «Леонид Каннегисер», в которую вошли лирика Лени и воспоминания о нем Марка Алданова и еще двух-трех друзей. Это все, что от него осталось.

…Не исполнив, Лулу, твоего порученья,

Я покорно прошу у тебя снисхожденья…

Кстати, ярко-красный плащ отобрали на границе бдительные швейцарские таможенники. За него нужно было заплатить пошлину, вдвое превышавшую его цену в Париже.