Я тороплюсь

[arbeka]

Я тороплюсь

"Я тороплюсь написать эту небольшую книгу, пока годы не заслонили от меня живого Набокова,

пока шествует еще "путем своим железным" век, который был и его и моим веком, пока Россия его и моего детства кое-как еще мерцает в моей памяти через все уродливые наслоения, засыпающие ее уже шестьдесят лет. Мало осталось людей, знавших молодого Набокова, бывших свидетелями его появления в русской литературе, его восхождения к мировой славе. Еще меньше осталось людей, бывших с ним в близких и дружественных отношениях, - думается, их никогда не было очень много. После славы и фортуны, ею принесенной, поклонников у Набокова стало не счесть, друзей - может быть, меньше, чем раньше.

Читая статьи и книги, о нем написанные за последние двадцать лет его жизни, интервью, им данные, удивляешься и делается как-то не по себе. Почти все они показывают не только уважение, которого его талант вполне заслуживает, но и какое-то подобострастие - как будто вопрошающие и пишущие не стояли, а предстояли, и не перед писателем, а перед каким-то тираном из тех, которых сам Набоков ненавидел. Казалось, что и самому Набокову в последние годы нравился этот страх перед ним и что он старательно выращивал для любопытных маску, собственной ли волей или по чьему-то совету надетую.
ЗИНАИДА ШАХОВСКАЯ
В ПОИСКАХ НАБОКОВА

[Впервые книга вышла в Париже в издательстве "La Presse Libre" в 1979 году.

Княжна Зинаида Алексеевна Шаховская родилась 30 августа/12 сентября 1906 года в Москве. Представляла литературный журнал "Благонамеренный" (1926), основанный ее братом Д. А. Шаховским (будущим архиепископом Иоанном). Во время второй мировой войны участвовала во французском и бельгийском Сопротивлении. С 1941 г. редактор Французского информационного агентства в Лондоне. В 1945 - 1948 г. военный корреспондент в Германии, Австрии, Греции, Италии. С 1949 г. в Париже. Сотрудник Международной федерации киноархивов (1951 - 1952), главной редакции французского радиовещания (1961 - 1964), русской секции французского радио и телевидения (1964 - 1968). Кавалер ордена Почетного Легиона и офицер ордена Искусств и Словесности. Главный редактор газеты "Русская мысль" (1968 - 1978). Печаталась также под псевдонимом Жан Круазе. Скончалась 11 июня 2001 года в старческом доме в Сент-Женевьев де-Буа под Парижем.]

Приношу искреннюю признательность всем, кто помог мне своими воспоминаниями о Владимире Набокове, проф. Рене Герра, давшему мне возможность ознакомиться со сборником "Гроздь" и указавшему некоторые нужные мне даты, а также Н. Д. Шидловской и В. А. Допера, много потрудившимся над рукописью этой книги.
https://web.archive.org/web/20091220090541/http://nabokovandko.narod.ru/shahovskaya.html

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Любитель не только парадокса, но и мастер камуфляжа, запутыванья следов, нагромождающий камни преткновения перед своими исследователями, он как будто и посмертно желал бы ускользнуть - как личность - от любознательности или любопытства следующих поколений. С радостью бы уничтожил, думается мне, все свидетельства о нем, кроме своего собственного - литературного или, может быть, жены, ставшей на долгие годы его alter ego.

Я принадлежу к тем, которые верят, что жизнь писателя неотделима от его творчества, что они необходимо складываются вместе как "пузэль" и что нельзя понять его произведения, игнорируя его биографию.

Как представить себе или объяснить себе творчество Достоевского, не приговоренного к смертной казни, не бывшего на каторге, не страдавшего от падучей?..

Это не литературоведческая работа, никакой системы в моей книге искать не надо [Утешаюсь шутливым замечанием одного американского писателя: "Методология - последнее прибежище непродуктивного ума".].

[gama (from livejournal.com)]

Проф. Альфред Аппель в своей статье, напечатанной в Т. L. S. (Times Lit. Supl.) уже после смерти писателя, отмечает набоковское "пристрастие к правде". Эдмунд Вильсон, хорошо знавший Набокова и его произведения, пишет обратное: "Он любит говорить вам неправду и заставить вас в эту неправду поверить, но еще больше он любит сказать вам правду и заставить думать, что он лжёт". Определить правду довольно легко - это нечто сказанное с желанием обмануть, но есть ли что-либо двусмысленнее правды, к которой примешана ложь? Вот тут если не моральный изъян Набокова, то его психологический выверт.

[gama (from livejournal.com)]

У меня имеются 64 письма Набокова ко мне и несколько копий его писем к другим, его юношеские шуточные стихи, эпиграммы, рассказы людей, знавших его в России и в эмиграции.

Вскоре после того, как я стала редактором "Русской мысли", в ней появилось объявление, что Набоков хотел бы приобрести не только первые издания своих книг, но и письма, им написанные. Если бы я была уверена, что его письма ко мне, просто дружеские и никак ни его, ни меня не компрометирующие, будут сохранены в его архиве, я бы, может быть, правда не без сожаления, ему их вернула. Но я не могла избавиться от предположения, что они будут уничтожены как слишком откровенно раскрывающие его предамериканское существование и вообще его демистифицирующие. Ходят слухи, что черновики своих рукописей он тоже уничтожил, не желая, вероятно, обнажать метод своей писательской работы. Недаром в предисловии к переводу "Евгения Онегина" Набоков пишет: "Художник должен был бы безжалостно уничтожать свои рукописи после их напечатанья, дабы они не могли ввести в заблуждение академическую посредственность и позволить им думать, что, изучая забракованные (отброшенные) тексты, они смогут раскрыть (размотать) тайны гения". Тайны гения не только по черновикам, но и вообще разгадать невозможно, но как восхитительно, как умилительно видеть черновики Пушкина, перечеркнутые поправками, украшенные рассеянными рисунками, - свидетельства его размышлений и его мастерства

[gama (from livejournal.com)]

Письма - чудные островки для причала памяти, и я задумала построить мою книгу о Набокове вокруг его писем, напечатав их целиком и снабдив их моими воспоминаниями и примечаниями. По существующим ныне законам это оказалось невозможным, и мне пришлось перестраивать мой план. Оттуда и название - "В поисках Набокова", игравшего при жизни и посмертно играющего с читателями в прятки. После личного общения с писателем так заманчиво интересно находить его в его произведениях, узнать его в разных "арлекинных" одеяниях, распутывать клубок нити и хоть иногда находить выход из лабиринта, им придуманного, что я и стараюсь сделать.

Знаю, Владимир Набоков заранее ненавидел и презирал всех, кто будет о нем писать - без его присмотра и руководства, - награждая их эпитетом "академические ничтожества", но цена славы и признания всегда одна и та же. Человек перестает принадлежать самому себе, он становится общественным достоянием, и вряд ли бы какой-либо писатель, а Набоков в особенности, предпочел бы забвенье посмертному интересу к нему и его творчеству

[gama (from livejournal.com)]

Знакомство наше с Владимиром Набоковым началось в 1932 году. Не будучи родственниками, мы состояли в то время в свойстве. Сестра моя Наташа была первой женой композитора Николая Набокова. Лето 1932 года "мои" Набоковы проводили в маленьком именьице "Ода" в Колбсхейме, недалеко от Страсбурга. У них гостили моя мать и Владимир и Вера Набоковы. По просьбе Якова Моисеевича Кулишера, кажется, бывшего тогда председателем Клуба русских евреев в Бельгии, я передала еще незнакомому мне Владимиру Сирину предложение этого клуба устроить ему вечер чтения в Брюсселе и Антверпене. Первое имеющееся у меня письмо В., в котором он, понятно, обращается ко мне по имени и отчеству, выражает его принципиальное согласие и просьбу передать устроителям, что ему было бы приятно, если бы условия были улучшены - если бы Клуб согласился дать ему 50% чистого сбора плюс оплата дороги туда и обратно. Письмо было из Колбсхейма за два дня до его отъезда в Париж, где он собирался пробыть месяц и где тоже намечался его вечер в начале ноября.

250 фр.

[gama (from livejournal.com)]

В. не всегда датировал свои письма, и не все почтовые штемпели ясно отпечатаны, но по открытке Набокова Кулишеру видно, что он хотел бы приехать 25 ноября 1932, а уехать в Берлин 28 ноября. В Париже оказалось, что ввиду "убогого" нансеновского паспорта (выражение Набокова) бельгийское консульство отказало ему в визе, и В. обратился к моей матери, вернувшейся в Брюссель, с просьбой посодействовать ему и похлопотать о высылке ему разрешения на въезд телеграммой - что и было сделано. Я предложила ему остановиться у нас. Не все подробности этой первой встречи запомнились, но общее впечатление совсем свежо - такое она доставила нам удовольствие, - число же подтверждается открыткой Кулишера, на которой помечено: 250 фр. Антверпен 26.11.32. Сумма, конечно, не менее убогая, чем паспорт.

[gama (from livejournal.com)]

Высокий, кажущийся еще более высоким из-за своей худобы, с особенным разрезом глаз несколько навыкате, высоким лбом, еще увеличившимся от той ранней, хорошей лысины, о которой говорят, что Бог ума прибавляет, и с не остро-сухим наблюдательным взглядом, как у Бунина, но внимательным, любопытствующим, не без насмешливости почти шаловливой. В те времена казалось, что весь мир, все люди, все улицы, дома, все облака интересуют его до чрезвычайности. Он смотрел на встречных и на встреченное со смакованьем гурмана перед вкусным блюдом и питался не самим собою, но окружающим. Замечая все и всех, он готов был это приколоть, как бабочку своих коллекций: не только шаблонное, пошлое и уродливое, но также и прекрасное, - хотя намечалось уже, что нелепое давало ему большее наслаждение.

[gama (from livejournal.com)]

Того, что называлось - не в ироническом смысле слова - барством, на мой взгляд, в Набокове не было, как не было ничего и помещичьего или, скажем, московского, то есть старорусской простоты. Он был очень ярко обозначенной столичной, петербургской "штучкой".

Тенишевское училище в Петербурге было известно своим либерализмом - оно не было сословным - и своим прекрасным образовательным уровнем, но оно все же было наиболее дорогим в России, так что в сущности все-таки привилегированным, и в В. очень ощущалась принадлежность к богатому классу.

[gama (from livejournal.com)]

Была у него врожденная элегантность, на которую сама бедность отпечатка не накладывает. Некто, знавший его в Берлине, мне рассказывал, что там до его женитьбы "Набоков всегда был чистым и аккуратным", "никогда не забывал подрезать бахрому на штанинах", "от работы не бегал, гонял на велосипеде куда-то за город, чтобы давать уроки". Казалось, подвяжись В. за неимением пояса веревкой, все нашли бы, что он это сделал нарочно.

Гуляя с В. по улицам, сидя с ним с кафе, мы присутствовали и участвовали в занятной игре соглядатайства. В. все замечал и все определял, подменяя видимое воображаемым. Глядя на фонари, только что зажегшиеся на бульваре - четыре белых, посредине один желтый, - "четыре соды, одно пиво". Во всяком случае, так удачна была первая встреча, что мы сразу перешли на имена, отбросив отчества, а впоследствии и на "ты".

[gama (from livejournal.com)]

В декабре этого же 1932 года я была в Берлине проездом в Прибалтику, куда меня послал большой бельгийский иллюстрированный журнал "Ле Суар Иллюстре", и остановилась в очень маленькой квартире Набоковых на Несторштрассе. В. и жена его приняли меня не только дружественно, но прямо по-родственному.

Эти тридцатые годы были особенно тяжелы для Набоковых. Жить в гитлеровской Германии было невыносимо не только по материальным обстоятельствам, не только по общечеловеческим, но и по личным причинам. Вера была еврейкой. Податься было некуда.

Как трудно было в Германии, намекает одна приписка В. от 10 апреля 1934 года. (Жена его через месяц ждала рождения ребенка.) "В общем предпочитаю фиолетовые чернила, хотя они ужасно маркие". Это, конечно, напоминание об известном эмигрантском анекдоте. Какой-то эмигрант, возвращающийся в СССР, условился со своим другом, остающимся на Западе, что все, что будет неправдой, будет им написано красными чернилами. Через несколько месяцев друг получил письмо. В нем черными чернилами было рассказано о райской советской жизни, "одного здесь не хватает, самого пустякового, это красных чернил".

[gama (from livejournal.com)]

На обратном пути в 1932 году из Прибалтики я остановилась в Праге и навестила мать В., которую он так любил и о тяжелом положении которой он так горевал, - маленькую, хрупкую старую даму, живущую действительно в очень стесненных обстоятельствах. Что-то в ней еще оставалось от прежней избалованности.

В Брюсселе у нас часто бывал, одно время даже жил младший брат В., Кирилл, молодой поэт, безнадежно затерянный в сложности быта и которого В. - его крестный отец - отечески опекал, иногда возлагая на нас часть этой опеки. Во многих письмах просит он нас то устроить куда-то Кирилла, то побранить его за несерьезное отношение к ученью, то одолжить ему денег - которые он нам отдаст при встрече, то купить башмаки...

[gama (from livejournal.com)]

Позднее, в первый год оккупации, встречу я в Париже и другого его брата, Сергея, о котором В. нам не говорил и с которым как будто не имел ничего общего, хотя и Сергей был весьма культурным человеком. Крупный, мешковатый, заикающийся, несколько напоминающий прустовского Шарлю, Сергей, с которым я успела подружиться за эти несколько месяцев, прекрасно знал языки и, не в пример В., любил и понимал музыку. Он совершенно не интересовался политикой, и ничто даже в разгар войны не предвещало его трагического конца в Берлине незадолго до победы союзников. О судьбе его ходят разные версии, он как будто работал - жить надо было - переводчиком в немецком радио и как-то обмолвился, что война Германией будет проиграна. По другой версии, более вероятной, так как за первое "преступление" его могли послать в лагерь, но вряд ли бы приговорили к смертной казни, - какой-то убежавший из плена английский летчик, которого Сергей знал в Кембридже, попросил у него убежища, и соседи донесли. Отрубили ли ему голову или расстреляли - неизвестно...

Живя не в одной стране, уж не так часто, конечно, виделись мы с В., тем более что не только у Набоковых, но и у нас были одинаковые материальные ограничения, чтобы не сказать одинаковая бедность, и путешествия давались нелегко. Благодарно удивляюсь и посейчас, что, несмотря на свою невероятную литературную загруженность - он говорил, что писал иногда в день по 15 - 20 страниц, случалось, и в ванной комнате на доске, положенной на ванну, за неимением удобного письменного стола, - обремененный заботами, переговорами с издателями, турне с "чтениями", В. успевал мне писать длинные и обстоятельные письма в продолжение восьми лет.

[gama (from livejournal.com)]

В Брюсселе существовал "Русский клуб", члены которого культурными запросами не страдали, и, кроме политических, узкоэмигрантских докладов, насколько помню, никто не устраивал других, за исключением, как раз в тридцатых годах, Евразийцев, дружно ненавидимых той же русской общественностью. Евразийцы устраивали лекции Бердяева, Вышеславцева, Карсавина, обычно сопровождавшиеся протестами несогласных слушателей. Иногда доклады читались у нас на дому, как, например, профессором Экком, специалистом по русскому средневековью. Его за "левые" взгляды тоже не любила русская общественность. Чисто литературные доклады и чтения устраивались и в Брюсселе, и в Антверпене Клубом русских евреев, в те времена от русской культуры себя не отрывающих и ее почитающих

[gama (from livejournal.com)]

Зато в Бельгии, которая вообще очень радушно и благородно приняла первую эмиграцию, было у нас много друзей в политических, литературных, художественных, научных и светских кругах, и поэтому нам, ставшим впоследствии бельгийскими гражданами, было не так трудно помочь Набокову в устройстве чтений, докладов и в частных домах, и в общественных залах. Всюду он был принят с энтузиазмом, международность его была приятна европейцам. По-французски он говорил хорошо, хотя и небезупречно, доклады были подправляемы французами.

[gama (from livejournal.com)]

Читал В. великолепно, но всегда читал, имея перед собой свою рукопись, с интересными интонациями, но никак не по-актерски, с очень характерным жестом, левая рука к уху. Поэтому я особенно люблю фотографию 1937 года, о которой В. написал: "Посылаю вам лучшую из моих морд".

[gama (from livejournal.com)]

По-русски читал В. раза два-три у нас в нашей гостиной. Народу было не много, дискретно, пришедшие внесли кто сколько мог за абстрактный билет. Помнится, что одна очень красивая дама, имеющая модную мастерскую, прослушав отрывок из "Приглашения на казнь" в 1939 году, воскликнула: "Но ведь это сплошной садизм!"

[gama (from livejournal.com)]

Устраивали мы такие же неофициальные чтения для В. по-французски у наших друзей Фиренс-Геваерт. Поль Фиренс, профессор истории искусства и позже главный смотритель всех королевских музеев, был женат на француженке Одет де Пудраген, праправнучке мадам Ролан. Он в молодости был близок со всеми французскими писателями, поэтами и художниками эпохи между двух войн, богатой талантами, а также и с немецкими, итальянскими, испанскими знаменитостями, как Карло Сфорца, Евгенио Д'Орс, Жан Кассу. Принимали Фиренсы радушно и международно.

[gama (from livejournal.com)]

В этом же 1936 году русское зарубежье подготовляло к 1937 году празднование столетия смерти Пушкина. В ответ на мое приглашение приехать в Брюссель с чем-нибудь "пушкинским" В. пишет, что он задумал французскую речь о Пушкине "особенного рода, с международными точками опоры и блестящими виражами", а осенью того же года, из Берлина, что это будет не рассказ, "а фейерверк праздничных мыслей на бархатном фоне Пушкина", и предупреждает, что чтение предполагается на час или немного больше.

Для этого пушкинского торжества была нанята уже зала в "Palais des Beaux Arts", и оказалась она набитой до отказа. Это был действительно фейерверк, и перед ним несколько померкли более академические пушкинские торжества. Называлась эта виртуозная вещь "Le vrai et le vraisemblable" - "Правда и правдоподобие". Она выйдет по-французски в "Nouvelle Revue Fran?aise" 1 марта 1937 года. К этому же пушкинскому году бельгийское издательство и журнал "Journal des Po?tes", сотрудницей которого я была, поручило мне редактировать небольшой сборник "Hommage ? Pouchkine" - статью и антологию. Он вышел вовремя и стал теперь библиографической редкостью. С благодарностью вспоминаю старших собратьев: М. Гофмана, Г. Струве и В. Вейдле, согласившихся прислать мне статьи, над переводами стихов потрудились, кроме Роберта Вивье и его жены (русской татарки, матери известного теперь вулканолога Гаруна Тазиева), а по подстрочникам и другие бельгийские поэты, да двое русских - В. и я. В. перевел "Стихи, сочиненные во время бессонницы" с одним все же "руссизмом", но зато рифмованные. Должна была участвовать и Марина Цветаева, к этому времени переведшая "Пир во время чумы", но она отказалась по свойственной ей непреклонности - хотела все или ничего, - а все было слишком длинно для сборника. После выхода "Hommage ? Pouchkine" В. мне пишет: "Твой пушкинский сборник великолепен"

[gama (from livejournal.com)]

Начиная с 1933 года В. мне часто пишет о прочтенных им книгах. Читал он, по-видимому, чрезвычайно много. Сообщая, что он только что прочел несколько книг "женского пола", он дает им свою оценку. В те времена только что появившийся роман Екатерины Бакуниной "Тело" вызвал смелостью своих физиологических описаний бурю в зарубежье. В. пишет, что автор "Тела" словно "моет пол aux grandes eaux, шумно выжимая - дочерна мокрую - половую тряпку в ведро, из которого затем поит читателя". Об "Орланде" Вирджинии Вульф: "Это образец первоклассной пошлятины". В Кэтрин Мэнсфилд его раздражает "банальная боязнь банального и какая-то цветочная сладость".

[gama (from livejournal.com)]

Посреди своей собственной неустроенности в целом ряде писем В. пишет мне о знакомой ему барышне голландке, прося приискать ей хорошего жениха, просит благодарить Фиренсов, кланяться Замятину, у нас гостившему, - "он пресимпатичный", беспокоится о здоровье Анатолия Штейгера, только раз у него побывавшего в Берлине и снова попавшего в санаторий, - просит его адрес, чтобы ему написать. С Буниным находит общение приятным - только что приехав в Париж, В. "уже сидит с подвыпившим Иваном Алексеевичем". Он настаивает, чтобы я познакомилась с Фундаминским, но не разу не поминает Алданова, который Сирину, как и многим другим, немало помогал.

Как-то уехав от нас и забыв оставить на чай нашему Баронкину, он пишет о своей забывчивости и просит ему дать 10 фр. "из оставленных" (он иногда оставлял нам часть полученных денег, до востребованья). Узнав о смерти моего свекра, В. немедленно пишет нам свое соболезнование и вспоминает "милейшего, очаровательного старика", с типично набоковской внимательностью к жестам: "Мне так живо запомнилось, как он мирно сидит у стола и медленно уминает в пальцах папиросу, прежде чем ее закурить".

Для меня дар благодарности - одно из мерил благородства, и этот дар в то время у В. был в избытке. После первой встречи он пишет, что очень полюбил нас троих. Если я долго ему не пишу, просит "отыскать место на письменном столе", чтобы написать ему, или справляется, почему я его забыла. Ему хочется моего "почерка и многоточий". Признается: "Знаете, по-настоящему скучаю о вас (а у меня маловато таких, по которым скучаю)", благодарит нас за все "чудесное", что мы для него сделали, в другом письме "за восхитительную заботу о нем" или "как мне было хорошо у вас и как я благодарен вам за все ваши ангельские хлопоты (почти хлопанье крыл)"...

[gama (from livejournal.com)]

Могут подумать, что Набоков был с нами мил, потому что в нас нуждался, но это не так. Материально будучи бедны сами, мы помочь Набокову не могли, а хлопоты о нем и о его писательских делах были нам никак не тягостны. Он в наших глазах был не только талантливейшим писателем, но и человеком, ставшим близким другом. И вот из-за того, что мы так хорошо его знали, нам были совсем не понятны разговоры писательской братии о его холоде, сухости и равнодушии, в сущности, об его бесчеловечности.

Почти во всех письмах ко мне В. пишет и о своих литературных делах. В письме от сентября 1934 года В. сообщает, что он только что кончил новый роман "Приглашение на казнь". В одном, без даты, предполагаю, что оно от 1935 года, он сообщает, что его "жизнь загромождена" очень сложным переводом "Отчаяния" на английский язык. Перевод этот заказан и должен быть сдан английскому издательству до Рождества. "Ужасная вещь - переводить самого себя, перебирая собственные внутренности и примеривая их, как перчатки". В процессе этой работы он чувствует в лучшем словаре "не друга, а вражеский стан" и тут же прибавляет, что он где-нибудь применит придуманное им выражение "он был не словоохотлив, как словарь".

[gama (from livejournal.com)]

В 1936 году В. выражает опасение, что его следующий роман, заглавие которого удлинилось на одну букву и стало не "Да", а "Дар", огорчит меня, так как первоначальное утверждение превратилось "в нечто цветущее, даже приапическое".

По поводу рассказа "Весна в Фиальте" (о нем В. писал мне так: "Очень языческое - вам не понравится"), по-видимому, распространился слух, что автор будто бы вывел в этом рассказе знакомых мне людей, и В. просит опровергать эту сплетню его "собственным возмущением" и как всегда подчеркивает, что он выдумывает, а не описывает существующее. Он рад, что мне понравился его "кругленький рассказ" "Облако, озеро, башня", только что появившийся в "Современных записках" и который я считаю одним из самых удачных обличений "цузамен марширен" (хождения в ногу). Случается, он бранит "поганенькую добролюбовщину" эмигрантской критики, но признает, что хуже нее "дикое ликующее мещанство, до которого в России со времени бездарного Белинского докатилось наливное яблочко русской мысли". Ему противна вся советская беллетристика, включая, конечно, А. Толстого и Л. Леонова.

Настолько безоблачны были мои отношения с В. все эти годы, что даже не только мои соображения или мои толкования его творчества его не сердят, но и моя критика...

[gama (from livejournal.com)]

Тут следует сказать, кем был для меня тогда Сирин-писатель. Он был почти моим современником, всего на семь лет меня старше (девять лет разделяют его самого от поколения Пастернака), но он успел закончить в России среднее образование, а я там успела только его начать: это довольно существенно, не менее существенно и то, что он на семь лет дольше меня жил в России. Я сразу же ощутила его превосходство перед всеми "молодыми" эмигрантскими писателями, считая, что никого равного ему среди нас нет, и, смолоду взяв за правило никогда не руководствоваться ни модой, ни оценкой присяжных критиков, выделила Набокова по своему собственному вкусу. Но, почувствовав и предчувствуя, какое место займет он в русской литературе, а следовательно, и во всемирной, я оставалась свободной от безоговорочного поклонения ему. Кое-что беспокоило меня в Сирине - и обозначившаяся почти сразу виртуозность и все нарастающая насмешливая надменность по отношению к читателю, но главное - его намечающаяся бездуховность. Чего-то мне в его произведениях не хватало, где-то был провал. Во французском, скажем, писателе такого же порядка я бы этого не усмотрела, но я судила о Сирине как о писателе русском - поэтому мне и было понятно бунинское зоркое определение Набокова как "чудовища". Русскую большую литературу от западной всегда отличало что-то существенное, отличались и русские читатели от читателей западных. Они требовали не только художества, но именно тех добрых чувств, о которых неосмотрительно выразился Андре Жид, что из них не делают хорошую литературу. Наиболее любимыми писателями России испокон века и до нынешнего времени, как видно по Солженицыну, были именно те, кто добрым чувствам придавал художественную форму.

[gama (from livejournal.com)]

В 1936 году В. мне напоминает: "Единственное важное - это то, хорошо ли написана книга или плохо, - а что до того, прохвост ли автор или добродетельный человек - то это совершенно неинтересно". Надо сказать, что в этом я была с ним совершенно согласна, будучи уверена, что гениальность и злодейство вполне совместимы и что добродетель таланта никому не прибавляет. Несогласие наше лежало в другом, не в человеческих особенностях автора, а в том - есть ли в его произведении тот внутренний стержень, без которого оно не больше, чем игрушка.

Совершенно случайно, как бы предчувствуя, что и в будущем В. все больше будет входить в мир небытия, я, которая никогда не оставляла себе копии моих писем к нему, переписала пассаж одного из них от 1934 года, в котором я, сознаюсь, очень косолапо, выразила ему тогда мои соображения и даже опасения, напоминая, что от искусства может идти и искусственность, что ему не равнозначно, и что не следует писателю украшать свое творчество только внешним. Искусство не может осилить темы и тезы смерти. Время распыляет все, что не соответствует вечности, т. е. Богу. "Если нет стержня и основы, то и украшать будет нечего, потому что украшенья вокруг пустоты держаться не будут", и прибавила, что "это только ловкость рук".

На это В. ответил мне весьма кротко:

"Да, я остаюсь при своем мнении: грешен, люблю литературу и не терплю примеси к ней". Он просит меня не сердиться "на закоренелого язычника"

[gama (from livejournal.com)]

В этом же письме, до крайности откровенном и которое могло бы стать опасным для наших отношений потому, что тут дело касалось самого для него дорогого, его писательской сущности, я также попыталась объяснить ему, как и его жене, причину, затрудняющую мне вполне дружеское общение с В. Е. Между нами существовала какая-то натянутость. Вот что я написала тогда В. "Что касается Веры - то пусть она меня простит, но мне кажется, что оскорбленная гордость держит ее на цепи". В. в ответ пишет, что он не понимает, что это за гордость и что за цепь? Письмо мое написано в 1934 году, "Дар", несомненно один из самых биографических романов, выходит в 1935 г. Там есть такая фраза о Зине: "В ней была черта, стеснявшая его: ее домашний быт развил в ней болезненно-заостренную гордость".

Чувствительность жены к своему происхождению перешла понемногу и на Набокова. В Париже он объяснил советскому писателю, что он не может вернуться в СССР, "потому что ему важно, как написано, а не что написано". В 1952 году в своем письме к проф. Парри (в переводе с английского А. Парри в "Новом русском слове" 9 июля 1978 года) Набоков писал: "Кто бы ни был автор, мой подход к нему всегда определенно литературный. Я не интересуюсь политическими аспектами, политическими взглядами или же случайным значением этих взглядов для ситуаций текущего дня".

Однако проф. Аппель в своей статье в Tim. Lit. Supl. № 1140 от 7 октября 1977 года пишет: "Молодой Набоков стал вдвойне чувствительным к зловредности антисемитизма". "Раз в Европе он ударил кого-то за lapsus lingua?, впоследствии он более тонко протестовал в своих американских произведениях"

[gama (from livejournal.com)]

Аппель упоминает об одном инциденте в университетских кругах США и не сомневается, "что набоковская ненависть к Эзре Паунду основывалась на фашистских и антисемитских мнениях этого поэта". В данных случаях эмоции оказались сильнее принципов. Мне помнится, что на одном из собраний ассоциации международных критиков в конце 70-х годов в Барселоне проф. Джоун Броун сделал доклад об Эзре Паунде. Присутствующие советские критики Г. Брейтбурд, И. Сучков, Ал. Михайлов, В. Озеров заявили протест: творчества фашистского поэта упоминать было нельзя. Но Набокову в таком лагере как будто бы делать нечего...