arbeka

/"Она в семье своей родной казалась девочкой чужой"/

((Поначалу, эти детские воспоминания мне показались реконструкцией более позднего времени.
Я, скажем, свое детство помню очень плохо. Скорее, совсем не помню.

Но, к счастью для заинтересованных читателей, ученая дама с поразительной точностью описывает свои
детские труды и дни.
Указывая пальцем на тех, кто был виноват в ее бедствиях.))
.................
"Дело в том, что семья тети Тани была устроена по со-

вершенно иному принципу, чем наша «ядерная». Начать с того, что в ней

было шестеро детей: самый старший Анатолий был с 1921 г., вторая по воз-

расту — Юля была с 1923 г., оба они были уже в армии: Анатолий по возрасту

подлежал призыву, а Юля была по профессии телефонистка и, как владею-

щая военной специальностью, тоже подлежала мобилизации. Дома остава-

лись четверо: Виктор (1925 г.) и Тамарка (1927 г.) и еще двое самых млад-

ших — Эдику было, когда мы приехали, что-то лет пять (он был с 1937 г.),

а Валерка и вовсе еще больше ползал, чем ходил (с 1939 г.). Перерыв меж-

ду четвертым (Тамара) и пятым (Эдик) ребенком в 10 лет был обусловлен

тем, что муж тети Тани Иосиф Владиславович (а в быту дядя Юзеф, он же

«батька») где-то в самом конце [19]20-х в одной подвыпившей компании

как-то неудачно перефразировал одну строку из международного пролетар-

ского гимна (он добавил: «А кто был всем, тот стал ничем»), и в результа-

те ему пришлось принять участие в историческом событии той эпохи — со-

здании Турксиба (Туркестано-Сибирской железной дороги). Хотя Турксиб

он (с другими такими же пламенными энтузиастами) построил в рекордно

короткое время (так что западный мир долго не мог прийти в себя от удив-

ления — какие мы умеем развивать темпы!), тем не менее домой он вернул-

ся не сразу.

Кроме того, на девочек падает гораздо больше работы, чем на мальчиков,

ибо мальчики по традиции не обязаны заниматься домашней работой, ко-

торая и составляет основной контингент всех дел, осуществляемых в повсе-

дневном домашнем быту. Мальчики включаются в тяжелые работы, на поко-

се и еще кое-где, а девочки должны крутиться по хозяйству с утра до вечера.

Все это мне совсем не нравилось. Я была уже достаточно сильно ис-

порчена своим городским воспитанием, своим положением единственно-

го ребенка в семье, привычкой к независимости и свободе. Я решительно

не позволяла старшей кузине и даже самой тете Тане «командовать» собой

и обижалась, когда по отношению к моим младшим кузенам применялись

почему-то совершенно иные критерии оценки, чем ко мне (то, что девочку

принято оценивать в домашнем хозяйстве иначе, чем мальчика, я не пони-

мала). Я воспринимала это как несправедливость.
.............

она часто вела со мной отвлеченные беседы, иногда до-

вольно длинные, не всегда мне понятные, потому что она говорила со мной

всегда, как со взрослым человеком, — такая у нее была манера. Даже с са-

мыми маленькими она никогда не сюсюкала, не употребляла каких-то «дет-

ских» слов. Помню, как она берет на руки Вольку, который было раскричал-

ся, а тете Тане что-то было нужно делать. Мальчик утих и, закинув головку,

смотрит вверх: «Да, да, — говорит мама, — потолок-то давно уж белить нуж-

но…» — это как бы от его имени, что вызывает комическое впечатление. Она

всегда терпеливо выслушивала, что я хочу сказать ей по поводу прочитан-

ных книг, полученных впечатлений, услышанных высказываний, — и вноси-

ла свою аналитическую лепту. И сама делилась со мной планами на будущее.

Уже в это время, а позже и гораздо чаще мы обсуждали с ней, сколько у нас

денег и на что мы их потратим. Я, таким образом, оказывалась партнером

мамы в ее хозяйственных делах. Это имело то важное, как я теперь понимаю,

последствие, что я никогда не просила маму настойчиво, дескать, купи мне

то-то или то-то безотносительно к сумме денег, которую предстояло на это

затратить, а также к наличию их у нас или отсутствию. Я всегда точно (иног-

да даже точнее мамы) знала, сколько их у нас есть и что мы можем себе по-

зволить. А начиналось все с таких вот совершенно отвлеченных разговоров,

в которых между тем вырабатывалось единомыслие между нами.

Однако я маму слушалась, как это ни странно. Потихоньку, в охотку,

подражая старшим (что очень любят делать дети), я научилась многим ви-

дам работ, которые городским детям моего возраста были недоступны и не-

известны. Так я, например, в 7 лет уже поливала овощи на огороде, таская

воду из кадки, которая всегда стояла возле колодца (из нее поили скот).

Путешествуя на огород и обратно, я что-то себе воображала, иногда даже

бормотала что-то под нос и намечала себе: вот еще этот кусочек я полью,

еще одну лунку огурцов. Никто меня не заставлял, не принуждал, счита-

лось, что я так играю. Ни Тамарка, ни тетя Таня вообще не воспринимали

эту мою деятельность как труд. Они постоянно указывали маме, что я «ни-

чего не делаю». Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что для своего возраста

я делала не так уж и мало: во всяком случае, польза от моей поливки была.

Конечно, когда тетя Таня встречала меня, волочащую ведерко на огуречную

грядку, она поощряла и говорила: «Вот молодец! Ох, как Лялечка у нас ра-

ботает!», а потом опять жаловалась маме, что я ничего не делаю.
Мне кажется, что моя «производственная деятельность» совершенно
не воспринималась как труд просто потому, что не сопровождалась криком,
тычками и слезами. Если человек чего-то очень не хочет делать, а его застав-
ляют — вот это и есть «работа», а если он что-то делает играючи, какой же
это «труд»? В принципе, это правильное умозаключение, потому что слово
«труд» и происходит от слова «трудно». Но «делаю» я что-то или «ничего
не делаю» все-таки должно было бы выражаться в предметных показателях
(перетащенных ведерках воды, политых грядках или лунках — ну и так да-
лее), — это даже я понимала. Но нет, никто этого не желал замечать, и обо
мне с подачи и при активном участии моей кузины и ее ближайших под-
ружек начала складываться легенда как о «балованном ребенке», «мами-
ной дочке», «Лялечке». Лялечка — так называл меня папа, когда был еще
с нами, и вкладывал в это слово много нежности. А теперь этому моему име-
ни был придан иронический и уничижительный смысл. Все это я восприни-
мала как несправедливость. И, естественно, настраивалась неприязненно.