Отторжение

[arbeka]

((Можно молча скушать предложенную автором версию.

Можно пустить мысли в слегка ином направлении.
Для женщины гораздо важнее, чем для мужчины, иметь свой очаг.
Даже, если это 12 метровка в коммуналке. Свое. Которое навсегда.
"Мой дом моя крепость".))
..............
"И вот для мамы и ее родителей эта земля — село Никольское Помпян-

ской волости Поневежского уезда — была именно «землей предков»: там

жили их деды, там они были похоронены. Там у отца была своя земля и свой

собственный дом, выстроенный им самим, а может, его отцом или дедом.

Он был без трубы, топился «по-черному»: дым шел прямо в избу и вытяги-

вался через специальное окошечко над дверью. «Когда печь топится, — рас-

сказывала мама, — мы, ребятишки, головы с печки свесим, чтобы воздухом

дышать, а вверху все сине от дыму». Мама была глубоко убеждена в том,

что с тех пор мир во многом переменился к лучшему, — во всяком случае,

ее собственная жизнь, а тем не менее об этих клубах дыма вспоминала во-

все не с иронией, а с ласковой какой-то, именно вот детской улыбкой, как

о чем-то, что связано было для нее со многими родными и близкими веща-

ми. И то сказать: ведь не только этот синий дым был в ее детстве, это был

по-настоящему ее дом, с глиняным полом, деревянными лавками, большой
русской печью. А тем самым, я так понимала, это был и мой дом тоже. Наш
с мамой единственный реальный. А во всех остальных домах мы жили вре-
менно. Они были не наши.
И эта иллюзия, что моя родина находится тоже там, была очень сильной.
Когда мама рассказывала, как они покидали свое село в августе или сентя-
бре 1914 г. (они были беженцы Первой мировой войны): «Все уже за ворота
выехали, ребятишки за телегой побежали, а маленькие сверху сидят, я обер-
нулась — а яблонька одна стоит и на ней такие славные яблочки, почти сов-
сем созрели. Тут я вернулась, потрясла ветку, яблоки попадали, я собрала
их в подол, сколько могла, — и бегом догонять телегу. Папа ругает меня:
“Где ты бегаешь?” А мне так жалко было этих яблок, столько там еще оста-
лось!..» У меня всегда в этом месте слезы наворачивались на глаза. А в пер-
вый раз я и вовсе разревелась от переполнившего меня вдруг острого чув-
ства тоски, какой-то беспомощности: невозможности взять с собой, унести,
сохранить что-то родное, какую-то часть себя самой. Я хорошо помню этот
момент. Это было очень сильное (хотя и детское) переживание: отторже-
ние от меня Родины.
https://www.academia.edu/105875050/%D0%A7%D0%B5%D1%81%D0%BD%D0%BE%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0_%D0%92%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B8%D0%BD%D0%B0_%D0%9A%D1%81%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%9A%D0%B0%D1%81%D1%8C%D1%8F%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0_%D0%92%D0%BE%D0%B7%D0%B2%D1%80%D0%B0%D1%89%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%B2%D0%BE_%D1%81%D0%B2%D0%BE%D1%8F_%D1%81%D0%B8_%D0%92%D0%BE%D1%81%D0%BF%D0%BE%D0%BC%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%A1%D1%82%D0%B8%D1%85%D0%BE%D1%82%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%AD%D1%81%D1%81%D0%B5_%D0%BF%D0%BE%D0%B4_%D1%80%D0%B5%D0%B4_%D0%A1_%D0%A1_%D0%90%D0%BB%D1%8B%D0%BC%D0%BE%D0%B2%D0%B0_%D0%B8_%D0%95_%D0%92_%D0%9A%D0%BE%D1%81%D1%8B%D1%80%D0%B5%D0%B2%D0%BE%D0%B9_%D0%9C_%D0%A1%D0%9F%D0%B1_%D0%9D%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80_%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F_2022

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Мама рассказывала, что отец баловал меня безобразно. Как только

я чуть подросла, он брал меня на руки и давал мне играть свои карманные

часы. Я, естественно, кидала их на пол, стекло разбивалось, а отец поднимал

их, смеясь, и давал мне, чтобы я бросила их второй раз. «Что ты делаешь? —

возмущалась мать. — Нельзя так. Ты же портишь ребенка!» Но, кажется,

для отца по отношению ко мне не существовало слово «нельзя». Дескать,

пусть ребенок развивается.

Зато мама по отношению ко мне вела совсем другую линию воспита-

ния — строгую и вполне рассудительную. Она рассказывала такой эпи-

зод. Как-то я приучилась хватать и дергать ее за волосы, когда она брала

меня на руки. Она раз отвела мою руку, два, потом погрозила, но посколь-

ку я не унялась, то в следующий раз она хорошо отшлепала меня по ру-

кам. Я рыдала и возмущалась. Но эффект оказался быстрый и стабильный.

«В следующий раз, когда я взяла тебя на руки, — рассказывала мама, — ты

потянулась рукой к моим волосам, но вдруг на полпути о чем-то вспомни-

ла, остановилась и заплакала». И все. На этом мои агрессивные попытки за-

кончились навсегда.

[gama (from livejournal.com)]

Однажды, будучи уже в том возрасте, когда подросткам нравится стано-

виться в позу нонконформизма по отношению к взрослому миру, я спроси-

ла: «Мама, а много тебе приходилось лупить меня?» — «Бог с тобой, — от-

вечала мне мама (к глубокому моему разочарованию). — Тебя и лупить-то

было не за что. Посажу тебя, бывало, обложу игрушками, ты и не мешаешь

мне делами заниматься. Все вымою, выстираю, обед приготовлю, — тихо

в комнате. Спит мой ребенок, думаю себе. Пусть спит. А раз, помню, дела-

ла я, делала что-то очень долго, а ты все молчишь там у себя в комнате. Дай,

думаю, посмотрю, что там с моим дитем происходит. Осторожно так загля-

дываю в дверь и вижу: сидит мой ребенок в кроватке и очень-очень занят.

Трудолюбиво так вытаскивает ниточки из помпонов своих вязаных тапочек

и аккуратненько раскладывает их вокруг себя: одну к другой, одну к дру-

гой…» Такой вот аналитический склад ума проявился у меня с самого детст-

ва. И спокойный, рассудительный нрав.

В результате ли маминого воспитания или по причине такого приро-

жденного темперамента я очень рано научилась быть одна, заниматься

сама с собой. И очень любила «думать», т. е. что-то фантазировать про себя.

Мама не слишком поощряла эти мои фантазии, считая их обычным врань-

ем, что и приучило меня не высказывать их вслух. И это имело еще то по-

ложительное значение, что я всегда точно знала, где мои фантазии, а где ре-

альный мир, и никогда не путала их между собой, что с детьми, а иногда

и со взрослыми случается. Но внутренний мир у меня какой-то был, отлич-

ный от действительного. В чем он в ту пору заключался, я сейчас не смо-

гла бы сказать, даже приблизительно, но он существовал.

[gama (from livejournal.com)]

Одно из самых первых моих воспоминаний — это наша комната в Ново-

сибирске. Там было две кровати: родительская у стены под окном и моя

в противоположном углу. Над моей кроваткой висел маленький коврик

(скорее, это была скатерть с маленького столика) — такой желтый в сере-

дине с какими-то цветами, а по периметру зеленый. Засыпала я всегда дол-

го, любила лежать, закрыв глаза, или, если было светло, смотреть на свой

коврик и путешествовать по нему мыслями: от одного цветка к другому

или по зеленой ленте периметра, как по лугу, расцвечивая эти свои пу-

тешествия какими-то фантазиями. Иногда меня клали на родительскую

кровать — вот тут уж было раздолье! Над кроватью родителей висел ков-

рик темно-красного цвета с какими-то цветами, листьями и винограда-

ми по углам. И в них так было хорошо бродить мыслями и фантазиями.

Я даже любила лежать в постели и «думать» — это было одно из любимых

занятий. Такие романтические воспоминания из этого самого раннего мое-

го периода остались у меня.

Помню маму, стоящую в раме открытого окна и напевающую негромко:

«Море спит, прохлада веет, спят на рейде корабли» (удивительно, но у этой

песни я запомнила слова. Впрочем, текстуальная память у меня всегда была

хорошая.)

[gama (from livejournal.com)]

Исаак Дунаевский - Марш водолазов

YouTube · My Melody

Más de 3,9 mil visualizaciones · hace 6 años

3:26

По дали морей Пути кораблей – Там всегда Ждут труда Водолазов. Припев: Море спит, прохлада веет, Спят на рейде корабли… В голубом краю ...

[gama (from livejournal.com)]

Беспамятство на лица осталось во мне на всю жизнь, что весьма мне

ее осложняло. При второй встрече я могу не узнать человека, с которым

уже познакомилась. Потом его лицо начинает как-то вычленяться и запо-

минаться. Но стоит человеку довольно долго не появляться в поле моего

зрения, как лицо его и весь внешний облик опять начинает для меня рас-

плываться в контур и терять очертания. Правда, если общение было интен-

сивное, то даже после долгого перерыва память восстанавливается доволь-

но быстро. Но если даже хорошо знакомый мне человек вдруг встретится

со мной в непривычном месте, неожиданно, мне нужно некоторое время,

чтобы осознать, кто это ко мне обращается.

Правда, нужно здесь оговориться: я забываю лица и внешний вид,

но не человека. Человека я помню, даже если хотя бы раз поговорила с ним

(т. е. раньше помнила, сейчас-то уже склероз начал развиваться).

[gama (from livejournal.com)]

А еще произошло очень важное изменение: в мою жизнь вдруг вошел

отец. Конечно, он всегда был при нас (или мы при нем), но от меня он

был где-то далеко. А тут вдруг появился совсем рядом: стал разговаривать

со мной (и я разговоры эти поддерживала, некоторые запоминала), иногда

вместе гуляли.

Конечно, я подросла и стала вполне пригодна для общения, чего раньше,

по-видимому, не было. Но мне кажется, что было и еще одно обстоятельст-

во, от меня не зависящее: отец стал как будто менее озабоченным и более

живым и веселым. Сейчас я понимаю, что это было связано, скорее всего,

с ослаблением репрессий (был уже 1939 г.) или с отдалением нас от их эпи-

центра. Тогда-то я, естественно, ничего этого не понимала, просто ощущала

5

Татарка — село в Черлакском районе Омской области России.

[gama (from livejournal.com)]

Как я уже рассказывала, отец мой был сыном петербургского сторожа.

Стало быть, из самых низов. Но он активно поднимался вверх, лет в 15–

16 он уже работал наборщиком в типографии Адмиралтейства. Для этого

нужно было обладать определенным уровнем грамотности, уметь работать

со словом и с текстом. Шла война (Первая мировая) и призывной возраст

для отца приближался. Тогда его*** отец забрал его из наборщиков и устро-

ил в военное артиллерийское училище, уповая на то, что если война через

года три и не кончится, то, по крайней мере, призыв в армию для сына хоть

немного отодвинется. Там он и проучился года 2, а может больше. Эти годы

включали в себя приход к власти Временного правительства, потом боль-

шевистский переворот. Училище продолжало спокойно существовать как-

то на обочине. Но в 1918 г., когда Юденич

6

шел на Петроград, большевики

мобилизовали все, что было возможно, и артиллерийское училище во всем

своем составе было отправлено на фронт. (Кажется, у Сельвинского

7

есть

такое стихотворение «Курсанты танцуют венгерку» — о праздничном вече-

ре накануне отправки на фронт. Очень выразительное стихотворение — так

остро в нем ощущается эта холодная ночь над городом, нависшая атмосфе-

ра будущих катаклизмов и трудных дорог, неустойчивости, непредсказуе-

мости: «Курсанты танцуют венгерку, идет восемнадцатый год»

8

.

[gama (from livejournal.com)]

Отец воевал против Юденича, потом был на польском фронте, там попал

со своей частью в плен, держал вместе с другими голодовку, когда начался

обмен пленными. «Папа рассказывал, — передавала мне мама уже во время

войны, — как он голодал тогда в плену. “В животе, — говорит, — что-то как

будто горячее лежит. Ты переворачиваешься с боку на бок, и оно там внут-

ри тоже передвигается…”» Их обменяли и распределили по действующим

частям. Отец отправился на восточный фронт, но, как я уже повествовала,

не доехал до него, сломал ногу и был оставлен при Омском гарнизоне.

По окончании гражданской войны он был уже кадровым офицером

и так и пошел по этой линии. В тридцатые годы он был опытным военным

и, конечно, не мог не понимать, что те аресты, которые в это время происхо-

дили в армии, были чистым безрассудством (с точки зрения безопасности

страны) и политической, государственной безответственностью (не говоря

уже о моральной стороне дела). Мама рассказывала, что он часто прихо-

дил домой расстроенный, «брюзжал», ходил из угла в угол и даже ругал-

ся. Мама смертельно боялась этого и кричала, чтобы он «прикусил язык».

[gama (from livejournal.com)]

И я представляю, в каком она была ужасе, когда отца забрали по делу о под-

писании обвинения против командира полка. Она ходила к нему в тюрьму,

плакала и умоляла его: «Ну подпиши ты им эту бумагу, ведь ты его все рав-

но этим не спасешь, а тебя самого посадят… Все почти подписали, не имеет

для него значения эта твоя подпись» — «Для него, может, и не имеет, — от-

вечал отец, — для меня имеет. Принеси мне в следующий раз чайник, здесь

посуды нет никакой…» Когда следователь показал ему все 19, кажется, под-

писей, уже стоявших под обвинением, он ничего не сказал, но своей подпи-

си не поставил.

Меня уже во взрослом состоянии очень сильно интриговал этот во-

прос: почему же он все-таки не подписал, хотя от его подписи ничего уже

не зависело. Понятно, что он отстаивал здесь уже не столько его (обви-

няемого), сколько себя. Но не жизнь свою, а достоинство — не хотел по-

зволить унизить себя, загнать в угол, поставить на колени. Потому что

когда тебя против воли с риском для жизни заставляют совершить пре-

ступление, это нельзя рассматривать как настоящее преступление. Но это

страшное унижение. Он, видимо, обладал довольно сильной непереноси-

мостью к унижению. Но страшно даже подумать, на что он себя обрекал.

Это же просто счастливый шанс ему выпал, может быть, один из тысячи,

что его отпустили.

[gama (from livejournal.com)]

Еще один рассказ мамы, немного из другой оперы: «Однажды из сосед-

ней комнаты (они, видимо, жили в коммунальной квартире тогда, меня еще

не было) увели командира одного. Я его мало знала. Дверь осталась откры-

той. На другой день я вошла туда, постояла у порога. Все было разбросано,

перевернуто. Книги валялись на полу. И одна книжка прямо у порога, я на-

гнулась, подняла ее. “Военные записки Дениса Давыдова”

9

. Я взяла почи-

тать. Подумала, если спросят, отдам. Но никто не спросил…» Спрашивать

было некому. Я так и вижу ее, стоящую неуверенно в комнате, среди оскол-

ков разрушенной жизни. Был человек — и нет его. И сердце так сжимается

от непонятной, но острой тоски. Зачем нужно было хватать и уничтожать

человека, который имел большую библиотеку, читал книги по специально-

сти и, значит, был неплохим профессионалом? Что он — пойдет бомбы ме-

тать против вождей народа или взбунтует свою маленькую часть и двинет-

ся на столицу?

[gama (from livejournal.com)]

— несколько плиток шоколада и что-то еще вкусное. Мама встречала

поезд на станции, и пока он стоял, разговорилась с солдатиком. Спросила

его, как к отцу относятся там. И получила восторженный ответ: «Вы знае-

те, товарищ Чесноков такой прекрасный командир, он очень опытный… Раз

мы сидели во время обстрела на передовой в блиндаже, вдруг как ухнет ря-

дом, нас и засыпало. Мы перепугались страшно и кинулись откапываться.

И вдруг Чесноков как крикнет: “Тихо! Не двигаться, лежать всем”. И тут

мы услышали гул: над нами шли танки. Страшно подумать, что было бы,

если бы мы вылезли в этот момент наверх. А так вот живы все остались…»

Отец прошел всю войну, как говорится, «от звонка до звонка», без единого

отпуска и только раз был легко ранен.

[gama (from livejournal.com)]

По некоторым отзывам и свидетельствам, отец был прекрасный слу-

жака: знающий, добросовестный, исполнительный. Грамотный и опыт-

ный артиллерист (а артиллеристы, как известно, интеллигенция армии),

но замкнувшийся в своем профессионализме и упорно, как рак, уползав-

ший от всяких идеологических и политических инициатив и мероприятий.

В партию он все-таки вступил, но перед этим проходил в кандидатах что-то

года четыре, пока политрук ему не сказал: «Либо ты вступаешь, либо мы вы-

водим тебя из кандидатов. Сколько можно тянуть?» Политрук не знал, что

там был еще один нюанс: отец уже раз вступал в партию, где-то на фронтах

гражданской, когда все они вступали целыми частями. Но поняв, что ему

не миновать плена, он свой билет закопал в землю, как, наверное, и все дру-

гие. Это тоже имело, должно быть, значение. Вероятно, он боялся, что этот

факт его «двоеженства» может всплыть неожиданно. Но все обошлось. Тем

не менее он держался в «пассиве». Поэтому карьеру делал крайне медлен-

но. За двадцать лет службы дослужился только до майора. Как раз в Татар-

ке, помню, я слушала, как он что-то рассказывает маме: капитан Сергеев то,

а полковник Викентьев то-то… Я спросила: «Папа, а ты кто?» Он сразу по-

нял вопрос и сказал мне: «Твой папа майор. Понимаешь, май-ор. А раньше

папа был капитан. Знаешь песню: “Жил на свете капитан, он объездил мно-

го стран…”» — «Что ты ей рассказываешь? — вмешивается мама. — Она же

ничего не понимает». Действительно, все эти слова для меня звучали, как

абракадабра. Но я их запомнила очень точно, даже интонацию могу сейчас

воспроизвести.

Перед самой войной отец получил звание подполковника, а войну окон-

чил полковником. И это в то время, когда в результате репрессий наверху

возникли зияющие пустоты и было очень много вакансий. Люди делали го-

ловокружительные взлеты. Он двигался потихоньку и этим, по-моему, был

даже как-то доволен. Во всяком случае, я помню его в Татарке каким-то мо-

лодым (хотя ему было уже 40) и веселым.

[gama (from livejournal.com)]

А вот с матерью я не помню таких разговоров, которые врезались бы так

в память. Она была все время рядом, как часть мира, к которому непосред-

ственно примыкала. Это было мое место в мире. Все время рядом, но как-

то выше моего роста. То она разговаривает на улице с какой-то знакомой

женщиной, а я внизу на тротуаре выкладываю узор из веточек, то мы с ней

на демонстрации, стоим где-то на бульваре (известно, что участники де-

монстрации не столько идут, сколько стоят), и опять она с кем-то говорит,

и разговор идет где-то выше меня. И вдруг я вижу горбатенькую старушку

и громко кричу: «Мама, мама, посмотри, какая бабушка!» Мать резко дер-

гает меня за руку и приказывает: «Замолчи сейчас же!» — «Почему?..» —

«Замолчи, я сказала. Нельзя так говорить про людей!» При этом она ниче-

го не объясняет. Просто по ее реакции я вижу, что нельзя, ни в коем случае.

И так запоминаю на всю жизнь.

[gama (from livejournal.com)]

В Татарке у меня было настоящее детство, т. е. такое, какое и должно

было быть у ребенка: отец, мать, спокойная атмосфера в квартире, куча ро-

весников в том же доме, горка, снежная баба…

Впрочем, этот период продолжался немного еще и в Барнауле, куда мы

приехали, кажется, весной 1940 г.

Сороковой год люди моего поколения (и более старшего) очень ча-

сто вспоминают в идиллических тонах: мирное время (последние месяцы,

[gama (from livejournal.com)]

Я подрастала, и отец много говорил со мной, читал мне детские книж-

ки. Помню, как он сидит на диване после работы (или в воскресенье это

было), веселый и довольный и декламирует мне наизусть: «Дело под вечер

зимой, и морозец знатный, по дороге столбовой едет парень молодой, ям-

щичок обратный»

14

. Он много знал наизусть. Потом в школе вдруг выясни-

лось, что я знаю это стихотворение целиком*, и я никак не могла вспомнить,

откуда же я его знаю. Детская память — это вообще потрясающий феномен.

[gama (from livejournal.com)]

Но тут все кончилось.

В Барнауле нас застала война.

День начала войны я помню хорошо. С утра (это было воскресенье, отец

был свободен) мы все трое пошли в парк. В парке было пустынно и тихо,

не играла музыка (как обычно по выходным), и людей было очень мало

(видимо, такие же, как мы, с утра не слушавшие радио). Мы остановились

возле деревянной танцплощадки, она была совершенно пуста, и мне вдруг

захотелось влезть на деревянный помост и побегать там. Но мама меня

не пустила: «Не надо, доченька. Видишь, площадка закрыта, может быть,

она неисправна, провалишься еще там где-нибудь». Побродив по парку, мы

спокойно и неторопливо возвращались домой. Из подъезда, который пред-

шествовал нашему, выбежала женщина и что-то крикнула. Я не слышала,

что именно, поскольку и не прислушивалась специально: какое мое дело

до того, о чем говорят эти взрослые, явно о чем-то неинтересном. Но, види-

мо, реакция родителей вдруг обеспокоила меня, и я услышала следующую

фразу: «Да утром же объявили. Все давно в штабе уже…»

Мы поднялись домой. Отец переоделся, что-то взял с собой и ушел

в штаб. Конечно, ни он, ни мама, ни я не знали, что он ушел из нашей* жиз-

ни навсегда. Мама рассказывала, что поздно вечером он забежал домой еще

раз, взял чемоданчик, который мама ему привычно собрала. Я уже спала.

Он постоял над моей кроваткой, поправил одеялко, осторожно поцеловал,

чтобы не разбудить. И уехал.

И проснулась я утром уже безотцовщиной.

[gama (from livejournal.com)]

Но никто ничего не знал еще. Недели три или чуть больше отцу предсто-

яло пробыть в лагерях, где вновь мобилизованные обучались началам воен-

ного искусства, а потом уже со вновь сформированной частью отправлять-

ся на фронт. Помню, как мама кому-то говорила с надеждой: «Может, он

до фронта и не доедет. Может, к тому времени война уже кончится…» Пред-

ставления о войне были в тот момент самые сумбурные. С одной стороны,

что может она на днях кончится, а с другой, готовились к бомбежкам, я пом-

ню заклеенные крест-накрест бумагой окна, темные плотные шторы, учеб-

ные тревоги — ко всему этому относились серьезно. В Барнауле!

Понятно, что война была для меня чем-то абстрактным. Телевизо-

ров тогда вообще еще не было, кинохроники появились позднее (а может,

я с ними познакомилась позднее, уже в Называевской). Взрослые слушали

радио и читали газеты. Читать я могла уже вполне бегло. Но только я ничего

не понимала, потому что не знала слов, т. е. не самих слов, а их смысла. Пом-

ню, я стою на лестничной площадке, а снизу поднимается женщина с газе-

той в руках. Она обращается ко мне: «Лялечка, ты ведь умеешь читать?» —

«Умею» — «И по-газетному умеешь?» — «Да. Умею» — «Тогда прочитай

мне, пожалуйста, вот этот кусочек». Я беру газету и начинаю громко, отчет-

ливо читать: «От Советского информбюро…» — а сама про себя думаю: «Ка-

кие странные слова я читаю. Что это такое — информбюро?» Но прочитала

[gama (from livejournal.com)]

Появились первые беженцы, начались уплотнения. К нам в квартиру

вселили двоих. Это была тетя Шура со своей дочкой, которую звали тоже

Валей. Отношения были вполне дружественные, даже немного родствен-

ные. Кажется, у них кто-то тоже был на фронте. Вале было лет 18–19, и она

казалась мне очень взрослой. Она с удовольствием возилась со мной, брала

меня с собой, помню, на урок музыки.

От отца пришли первые письма уже с фронта. Вот, наверное, из само-

го первого, от 28 августа 1941 г.: «Ксюра… обо мне меньше всего беспокой-

тесь, а беспокойся больше о себе и о дочурке — этой маленькой шалунишке.

Она сейчас скажет: “Я не маленькая”»

15

. Составить какое-либо представле-

ние о том, что там происходит, по его письмам было невозможно: «Все хо-

рошо. Не беспокойтесь. Дочурку береги»

16

.

[gama (from livejournal.com)]

Гораздо больше говорит фотография, присланная нам весной 1942 г.

(на фотографии дата — 7 апреля 1942 г.): он сразу и сильно постарел, лицо

одутловатое, под глазами мешки, поредевшие волосы, всегда раньше акку-

ратно подстриженные, небрежно зачесаны назад, глаза усталые и запавшие.

Потом из учебников я буду узнавать, какие прошли тяжелые бои под

Москвой осенью 1941 г. и какую важную роль в них играла артиллерия,

усиленная в тот момент новым изобретением — «катюшами». И о тяже-

лом отступлении весной и летом 1942 г. И о Сталинградской битве. А тог-

да я получала от папы картинки: холм, поросший травой и кустами, а внут-

ри него помещение (видны бревна наката и ступеньки, ведущие вниз): «Вот,

дочурка, в этом блиндаже папа часто сидит, когда свободен, читает газеты

и раза по 3, по 4 перечитывает твои письма с картинками» (это от августа

1941 г.)

17

. Лес, верх землянки, звездное небо с луной посередине, у землян-

ки стоит человек и смотрит в бинокль вверх («Как твой папа ночью наблю-

дал полное лунное затмение» — от 10 марта 1942 г.). Два условных дерева

и между ними человек в полушубке и ушанке («Это папа в полушубке и ва-

ленках, а мороз ух, какой! Градусов 40. Сибирский, не иначе»

18

— от 21 мар-

та 1942 г., маленькая записочка в пол-листика, написанная и нарисован-

ная простым карандашом, как и предыдущие). Еще землянка внутри холма,

кругом пушки, а внутри папа сидит, изображенный очень условно, но вид-

но, что в валенках, и пояснение: «Папина квартира» (от 24 марта 1942 г.)

19

.

[gama (from livejournal.com)]

От 1943 г. у меня остались три рисунка, аккуратно перерисованных с от-

крыток и раскрашенных по-своему. И те приходятся на первую половину

года, но и на эти картинки я смотрю с нежностью. Это все еще был мой папа,

единственный, самый родной, который меня любил. Со второй половины

1943 г. приходят только типографские открытки, а сами письма становят-

ся все реже. Это понятно: во-первых, отец ощущает, что я взрослею, и пе-

рестает обращаться ко мне, как к совсем маленькому ребенку, а во-вторых,

он просто стал отвыкать от нас. Потом там, на фронте он нашел себе новую

жену и больше к нам в семью не вернулся.

Мы переписывались с ним еще и после войны, уже зная о его новой се-

мье. Он помогал нам безотказно. И даже в университете я еще писала ему:

о своих делах, ученье, о том и о сем, но никогда о чувствах. Тот, который вы-

зывал во мне живые дочерние чувства, остался там, в 1942–1943 гг., когда

шла война, когда было трудно; когда мы с мамой бережно перекладывали

[gama (from livejournal.com)]

Я очень страдала, когда узнала, что он оставил нас. Но потом как-то все

ушло в прошлое, я была молода и жила полной жизнью, а мама продолжала

с ним переписываться, иногда просила у него денег, и он присылал. Много

семей разрушила война, и мы, конечно же, не лучше и не хуже других. Хо-

рошо, что он хоть не погиб и дано ему было дожить свою жизнь до конца.

А для меня новая жизнь началась с августа 1941 г., когда к нам в Барнаул

приехала тетя Таня. Она помогла маме запаковать вещи в два сундука и не-

сколько чемоданов, и мы отправились в Называевскую, где мне предстояло

прожить 13 лет.

[gama (from livejournal.com)]

Мама приготовила меня к 1 сентября, нарядила и даже произнесла прочув-

ствованную речь: «Вот, доченька, — сказала она, — твое детство и кончи-

лось. До сих пор ты могла гулять и играть, когда хотела и где хотела. И вста-

вать могла, когда хотела. А теперь нет. Теперь ты будешь по утрам вставать

рано, позавтракаешь и в школу. И так на всю жизнь. На всю жизнь…» —

повторила она, и голос ее дрогнул. Даже я растрогалась, хотя совершен-

но не так воспринимала факт поступления своего в школу. Но и тетя Таня

тоже повторила: «Да, теперь уж это на всю жизнь…» — и тоже вздохнула, как

будто вспомнила что-то из своего детства. А мне хотелось в школу.

Мама отвела меня туда, и, поскольку двери были еще закрыты, а дети

стояли во дворе, мама и оставила меня с ними, сама же пошла домой, где

ей что-то нужно было делать. Но минут через 20 я вернулась вслед за ней

и объяснила, что «меня не взяли». Некоторое затруднение возникло с тем,

чтобы добиться от меня, почему же меня «не взяли». А просто тогда по зако-

нодательству было положено принимать детей в школу с восьми лет, мне же

было только 7. Мама озадачилась, а потом сказала: «Вот и хорошо. Еще го-

дик погуляешь». И я погуляла еще годик.

[gama (from livejournal.com)]

Дело в том, что семья тети Тани была устроена по со-

вершенно иному принципу, чем наша «ядерная». Начать с того, что в ней

было шестеро детей: самый старший Анатолий был с 1921 г., вторая по воз-

расту — Юля была с 1923 г., оба они были уже в армии: Анатолий по возрасту

подлежал призыву, а Юля была по профессии телефонистка и, как владею-

щая военной специальностью, тоже подлежала мобилизации. Дома остава-

лись четверо: Виктор (1925 г.) и Тамарка (1927 г.) и еще двое самых млад-

ших — Эдику было, когда мы приехали, что-то лет пять (он был с 1937 г.),

а Валерка и вовсе еще больше ползал, чем ходил (с 1939 г.). Перерыв меж-

ду четвертым (Тамара) и пятым (Эдик) ребенком в 10 лет был обусловлен

тем, что муж тети Тани Иосиф Владиславович (а в быту дядя Юзеф, он же

«батька») где-то в самом конце [19]20-х в одной подвыпившей компании

как-то неудачно перефразировал одну строку из международного пролетар-

ского гимна (он добавил: «А кто был всем, тот стал ничем»), и в результа-

те ему пришлось принять участие в историческом событии той эпохи — со-

здании Турксиба (Туркестано-Сибирской железной дороги). Хотя Турксиб

он (с другими такими же пламенными энтузиастами) построил в рекордно

короткое время (так что западный мир долго не мог прийти в себя от удив-

ления — какие мы умеем развивать темпы!), тем не менее домой он вернул-

ся не сразу.

[gama (from livejournal.com)]

Кроме того, на девочек падает гораздо больше работы, чем на мальчиков,

ибо мальчики по традиции не обязаны заниматься домашней работой, ко-

торая и составляет основной контингент всех дел, осуществляемых в повсе-

дневном домашнем быту. Мальчики включаются в тяжелые работы, на поко-

се и еще кое-где, а девочки должны крутиться по хозяйству с утра до вечера.

Все это мне совсем не нравилось. Я была уже достаточно сильно ис-

порчена своим городским воспитанием, своим положением единственно-

го ребенка в семье, привычкой к независимости и свободе. Я решительно

не позволяла старшей кузине и даже самой тете Тане «командовать» собой

и обижалась, когда по отношению к моим младшим кузенам применялись

почему-то совершенно иные критерии оценки, чем ко мне (то, что девочку

принято оценивать в домашнем хозяйстве иначе, чем мальчика, я не пони-

мала). Я воспринимала это как несправедливость.

[gama (from livejournal.com)]

она часто вела со мной отвлеченные беседы, иногда до-

вольно длинные, не всегда мне понятные, потому что она говорила со мной

всегда, как со взрослым человеком, — такая у нее была манера. Даже с са-

мыми маленькими она никогда не сюсюкала, не употребляла каких-то «дет-

ских» слов. Помню, как она берет на руки Вольку, который было раскричал-

ся, а тете Тане что-то было нужно делать. Мальчик утих и, закинув головку,

смотрит вверх: «Да, да, — говорит мама, — потолок-то давно уж белить нуж-

но…» — это как бы от его имени, что вызывает комическое впечатление. Она

всегда терпеливо выслушивала, что я хочу сказать ей по поводу прочитан-

ных книг, полученных впечатлений, услышанных высказываний, — и вноси-

ла свою аналитическую лепту. И сама делилась со мной планами на будущее.

Уже в это время, а позже и гораздо чаще мы обсуждали с ней, сколько у нас

денег и на что мы их потратим. Я, таким образом, оказывалась партнером

мамы в ее хозяйственных делах. Это имело то важное, как я теперь понимаю,

последствие, что я никогда не просила маму настойчиво, дескать, купи мне

то-то или то-то безотносительно к сумме денег, которую предстояло на это

затратить, а также к наличию их у нас или отсутствию. Я всегда точно (иног-

да даже точнее мамы) знала, сколько их у нас есть и что мы можем себе по-

зволить. А начиналось все с таких вот совершенно отвлеченных разговоров,

в которых между тем вырабатывалось единомыслие между нами.

[gama (from livejournal.com)]

Однако я маму слушалась, как это ни странно. Потихоньку, в охотку,

подражая старшим (что очень любят делать дети), я научилась многим ви-

дам работ, которые городским детям моего возраста были недоступны и не-

известны. Так я, например, в 7 лет уже поливала овощи на огороде, таская

воду из кадки, которая всегда стояла возле колодца (из нее поили скот).

Путешествуя на огород и обратно, я что-то себе воображала, иногда даже

бормотала что-то под нос и намечала себе: вот еще этот кусочек я полью,

еще одну лунку огурцов. Никто меня не заставлял, не принуждал, счита-

лось, что я так играю. Ни Тамарка, ни тетя Таня вообще не воспринимали

эту мою деятельность как труд. Они постоянно указывали маме, что я «ни-

чего не делаю». Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что для своего возраста

я делала не так уж и мало: во всяком случае, польза от моей поливки была.

Конечно, когда тетя Таня встречала меня, волочащую ведерко на огуречную

грядку, она поощряла и говорила: «Вот молодец! Ох, как Лялечка у нас ра-

ботает!», а потом опять жаловалась маме, что я ничего не делаю.