По чесноку

[arbeka]

https://jlm-taurus.livejournal.com/256730.html

((Еще раз по поводу Чесноковой.

Есть некоторое печальное (?) ощущение, что нынешняя вобла обесценила многие кухонные споры
западников и славянофилов.
И "слеза ребенка", и "слеза комсомолки", все это рлкрывается паутинкой современного средневековья.

И Церковь оказалась не при делах. И "верующие" ничем от гнид не отличаются.))

Comments

[gama (from livejournal.com)]

А ведь я родилась

28 июня. Нет, Томск все-таки северный город. А потом, в сентябре, я спа-

ла на том же балкончике под покровом желтой листвы. Вот, собствен-

но, и все, что я знаю о своем месте рождения, — и то только по рассказам

мамы, а сама я, разумеется, ничего не помню. Я совершенно не знаю этого

города, он для меня совсем чужой. Так, кружок на географической карте.

И как бы без всякой связи с этим кружком, — ощущение вот этой идиллии,

переданной мне моей мамой как-то между делом, по какой-то ассоциации,

вдруг вспомнившейся ей. Увезли меня оттуда шестимесячной. И где сто-

ял этот дом, где цвели эти добрые деревья, теперь уже никто не расскажет

мне. И не знает никто.

После этого четыре года мы жили в Новосибирске, потом года пол-

тора в Татарке. И что-то около года — в Барнауле. А потом началась вой-

на. Отец ушел на фронт, а мама вместе со мной перебралась на станцию

Называевская Омской области, где жила ее родная сестра с большой

семьей и налаженным полудеревенским хозяйством. Там, когда мне ис-

полнилось 8 лет, я пошла в школу и закончила десять классов. Потом

еще два года прожила в материнском доме, не поступив два раза в ин-

ститут. И, наконец, уехала оттуда навсегда. И никогда больше не дума-

ла об этом месте, в котором прожила все-таки ни много ни мало 13 лет,

в котором прошли мои отрочество и юность, как о родине. Не было

у меня (и сейчас нет) тех чувств, которые так проникновенно описал

В. А. Жуковский:

[gama (from livejournal.com)]

Ну какие там «приметы всей земли». Даже и речонки со скрипучим пере-

возом поблизости не было. Воду качали за несколько километров, из боло-

та. Безобразный поселок (точнее, наверное, было бы употребить тут старое

русское слово «безОбразный»), стоящий на открытом месте (в географии

это называется «лесостепь»), с немощеными улицами, в распутицу превра-

щавшимися в сплошные потоки жидкой грязи, с хилыми палисадниками

перед домами и огромным выгоном, убитым коровьими копытами. Два де-

ревянных клуба, один из которых валился набок и был с этого боку подперт

двумя деревянными же балками. Закопченное депо. Масса каких-то закоп-

ченных строений вокруг него. И домишки, домишки, домишки, маленькие,

серенькие, одноэтажные, — каждый как бы замкнут в себе самом и стара-

тельно охраняет свой собственный быт и свой образ жизни.

Сколько таких рабочих поселков разбросано по необъятным просторам

нашей России. И как же убоги они все! Ну, во всяком случае, многие из них.

Но, может быть, дело тут не столько в безобразии и убожестве? Чем луч-

ше, например, бедные великорусские деревни? И домики в них такие же се-

[gama (from livejournal.com)]

Но те, кто вырос в деревне,

по крайней мере до революции, и, может быть, до Второй мировой войны, —

те имели четкое ощущение родины. Например, оно было у моей мамы, это

я знаю точно, по ее воспоминаниям, рассказам, по ее стремлению навестить

те места… Вот у меня никогда не было желания навестить свою Называевку.

А для нее ее «место рождения» было не просто точкой на карте. О, нет! Оно

отнюдь не было для нее только указанием в паспорте.

Запись в ее паспорте навсегда врезалась в мою память: «Ковенской гу-

бернии Поневежского уезда Помпянской волости село Никольское». И, что

самое любопытное, я долгое время была уверена, что и моя родина тоже там.

Хотя при этом я хорошо знала, что сама-то я родилась совсем даже не там,

а в Томске.

[gama (from livejournal.com)]

Село их называлось Никольским (после отделения Литвы в 1918 г. его

переименовали в Гегобросты), конечно же, по церкви. Оно было смешан-

ным русско-литовским. Там жил уже дед моей мамы (мой, значит, прадед).

И был он, по моим догадкам, крещеный в православную веру поляк либо

литовец, либо их потомок, так как назывался Адам, а прабабушку звали Ма-

рия, и про нее как-то мама или тетя Таня говорили, что она «плохо говорила

по-русски». Отец же мамы Петр и мать ее Анна были уже полностью право-

славными и русскими: говорили в семье только по-русски, хотя понимали

и могли объясниться по-литовски. И моя мама с сестрой своей тетей Та-

ней иногда говорили друг с другом по-литовски, когда не хотели, чтобы мы,

дети, их понимали (хотя мы их немного понимали). Конечно, их словарный

запас был уже совсем невелик, да и знали они только тот диалект, на кото-

ром в их время говорили литовцы именно в этой волости. И, между прочим,

и я от мамы научилась двум литовским песням и до сих пор могу их спеть.

[gama (from livejournal.com)]

И вот для мамы и ее родителей эта земля — село Никольское Помпян-

ской волости Поневежского уезда — была именно «землей предков»: там

жили их деды, там они были похоронены. Там у отца была своя земля и свой

собственный дом, выстроенный им самим, а может, его отцом или дедом.

Он был без трубы, топился «по-черному»: дым шел прямо в избу и вытяги-

вался через специальное окошечко над дверью. «Когда печь топится, — рас-

сказывала мама, — мы, ребятишки, головы с печки свесим, чтобы воздухом

дышать, а вверху все сине от дыму». Мама была глубоко убеждена в том,

что с тех пор мир во многом переменился к лучшему, — во всяком случае,

ее собственная жизнь, а тем не менее об этих клубах дыма вспоминала во-

все не с иронией, а с ласковой какой-то, именно вот детской улыбкой, как

о чем-то, что связано было для нее со многими родными и близкими веща-

ми. И то сказать: ведь не только этот синий дым был в ее детстве, это был

по-настоящему ее дом, с глиняным полом, деревянными лавками, большой

[gama (from livejournal.com)]

русской печью. А тем самым, я так понимала, это был и мой дом тоже. Наш

с мамой единственный реальный. А во всех остальных домах мы жили вре-

менно. Они были не наши.

И эта иллюзия, что моя родина находится тоже там, была очень сильной.

Когда мама рассказывала, как они покидали свое село в августе или сентя-

бре 1914 г. (они были беженцы Первой мировой войны): «Все уже за ворота

выехали, ребятишки за телегой побежали, а маленькие сверху сидят, я обер-

нулась — а яблонька одна стоит и на ней такие славные яблочки, почти сов-

сем созрели. Тут я вернулась, потрясла ветку, яблоки попадали, я собрала

их в подол, сколько могла, — и бегом догонять телегу. Папа ругает меня:

“Где ты бегаешь?” А мне так жалко было этих яблок, столько там еще оста-

лось!..» У меня всегда в этом месте слезы наворачивались на глаза. А в пер-

вый раз я и вовсе разревелась от переполнившего меня вдруг острого чув-

ства тоски, какой-то беспомощности: невозможности взять с собой, унести,

сохранить что-то родное, какую-то часть себя самой. Я хорошо помню этот

момент. Это было очень сильное (хотя и детское) переживание: отторже-

ние от меня Родины.

(он меня больше всех любил)

[gama (from livejournal.com)]

Мама, например, чистит рыбу и повествует между делом: «Ах, какая

вкуснятина караси в сметане. Особенно, когда сама их наловишь… Папа лю-

бил рыбу ловить в речке. У нас там речка была недалеко. Он возьмет меня

с собой (он меня больше всех любил), и вот мы с ним пойдем…»

[gama (from livejournal.com)]

Помню, когда

мама лет в шесть или в семь говорила мне: «Когда ты была совсем-совсем

маленькая, вот такая, я брала тебя на ручки и пела: “спи, моя радость, усни,

в доме погасли огни…”», — тут вдруг сердце мое сжималось от ощущения

невозвратности.

[gama (from livejournal.com)]

И сами мы, когда умрем, уйдем не в небытие, а к ним.

И не абстрактно как-то, а конкретно: мы будем лежать здесь на кладбище,

рядом с ними, и эти деревья будут так же цвести, и церковь будет звонить.

И наши внуки, и правнуки будут поминать нас в этой церкви, приходить

к нам на могилы и вспоминать нас. И «весь я не умру».

Но ничего этого нет у современного человека, в частности у меня. Все

мы похоронены будем очень далеко друг от друга: дед и бабушка по отцу —

в Питере; бабушка по матери — в Литве, а дед — в Сибири (между Тюме-

нью и Ишимом, в селе Карасульское); моя мама во Владивостоке, а отец —

на Украине. Вот как страшно разбросал людей XX век!

[gama (from livejournal.com)]

Американский социолог Чарльз Кули как-то задался вопросом: явля-

ются ли те люди, которые уже умерли, членами общества? И оказывается,

по его выводам, что являются — и не только умершие, но и вовсе никогда

не существовавшие — да-да! Они такие же члены общества, как и мы, пото-

му что они оказывают воздействие на ныне существующих людей, а тем са-

мым и на общество в целом, в определенной степени формируя его. Пока

не изгладилась всякая память о них.

[gama (from livejournal.com)]

А деревь-

ев и правда в поселке почти не было. Никто их не сажал. Местные жители

в садиках обычно разводили ягодные какие-нибудь, кустарники, цветы,

иногда овощи. А деревья — какая от них польза? Хотя все понимали, что

для общего климата, для чистоты воздуха и все такое… Но не на своей же

земле я буду их сажать, у меня ее немного.

Сделали уступку. Пусть растут. Однако через полгода опять повестка.

Мать опять пошла в сельсовет: ведь договорились же! А это другой чело-

век повестку прислал. Уломала и этого. Но через год — опять повестка: от-

нести забор, не в линию, — безобразие! Плюнули мы, разгородили. Но это

ведь не то что уплатил неправильно начисленную сумму и забыл, выкинул

из головы: подавитесь, черт с вами! Еще года два мы с мамой смотрели, как

медленно они погибают: как им ломают ветки, сдирают кору, — нашим ухо-

женным, выращенными нашими руками питомцам, — а они все пытаются

поправиться как-то, выжить. Просто сил нет смотреть на такое. Думаешь:

ну зачем мы их на эту муку посадили? Сразу надо было спилить, — и все.

А они сразу погибнуть не могли, достаточно большие уже были и сильные.

Нет, не люблю я возвращаться воспоминаниями в свою называевскую

юность, к месту, где выросла и прожила все-таки 13 лет.

[gama (from livejournal.com)]

Это я к тому, что вот вроде и свой дом, и свой сад, а все-таки нет, не свой.

Всегда к тебе могут вторгнуться, принудить, что-то уничтожить, что-то ис-

поганить. И никуда не денешься. И попробуй как-то вокруг себя среду орга-

низовать: улучшить, облагородить, — ничего не выйдет. Современный чело-

век — само имя которого «звучит гордо», который, по своему собственному

убеждению, рожден, чтобы быть творцом и преобразователем мира, — ока-

зывается очень мало что может за пределами четырех стен отведенной ему

жилплощади. И со временем все меньшее и меньшее пространство доступ-

но ему для его творчества. Пределы его личного мира неуклонно сдвигают-

ся, сужаются, как шагреневая кожа. И это такой процесс всеобщий.

[gama (from livejournal.com)]

Потом, уже в третьем и четвертом классе, я приобщилась к религиоз-

ным отправлениям праздников. В маме под влиянием войны, а также обра-

за жизни сестры — тети Тани — пробудилось религиозное чувство (она же

была из верующей семьи), и она примкнула к верующим женщинам, кото-

рые образовали своеобразную общину внутри поселка. Любительницы цер-

ковного пения, церковных текстов, знатоки служб, обладательницы книг:

псалтирей и требников, акафистов и прочего, — они все знали друг друга

и поддерживали постоянную живую связь. Был и священник. Собствен-

но, он, по-видимому, и положил начало этой общине, появившись в на-

шем поселке. Он был выпущен из заключения, — в которое попал, видимо,

за какие-то высказывания, а может, и вообще просто за то, что он священ-

ник, что было вполне в духе «безбожной пятилетки» конца [19]30-х гг., —

[gama (from livejournal.com)]

и не был призван в армию по возрасту. Место же жительства его было где-

то в Белоруссии, которая тогда была в оккупации. Это был очень хороший

священник, любивший свое дело и знавший его. Он служил добросовестно

и красиво, имел хороший слух и голос (что весьма важно в богослужении),

сам возглашал за иерея и за дьякона, читал положенные тексты и успевал

еще петь вместе с хором, в котором совсем не было мужских голосов. От-

певал и крестил он безотказно, платили ему по силе-возможности, — он ни-

когда не назначал никакой таксы и не предъявлял никаких претензий. Пос-

ле службы не отказывался посидеть со своими прихожанками, поговорить

за чаем о жизни, а иногда и перекинуться в дурака (что, конечно, вроде бы

не положено священнику, но тем не менее все ощущали его как настоящего

пастыря, и ничто не вредило его авторитету).

[gama (from livejournal.com)]

Церкви, конечно, не было (и не знаю, была ли она здесь когда-нибудь).

Службы отправлялись в избах, куда приглашали хозяева, но, в принци-

пе, вход был свободный. Народу набивалось множество: стояли в комнате,

на кухне, в сенях и даже на крыльце. Горели свечи, пахло ладаном, пронзи-

тельно печально пели женские голоса. И было такое необычное настроение

какое-то — бережно-предупредительное отношение друг к другу, желание

сделать добро, как-то услужить. К концу службы все были уже торжест-

венные и просветленные, расходились медленно, не торопясь, беседуя друг

с другом. Оставшиеся угощались, беседовали, — о самом празднике, о текс-

тах и песнопениях. Настроение праздника не сразу улетучивалось, а спада-

ло медленно, постепенно. Я почти наизусть помнила весь порядок службы.

Как-то между прочим выучилась читать по-церковнославянски и запоми-

нала множество текстов, — и потому всегда была в церкви, как дома.

[gama (from livejournal.com)]

Моя религиозность с возрастом не выдержала испытания и разруша-

лась (чтобы возродиться через много лет на другом, более солидном осно-

вании). Но что любопытно: даже когда я сама считала себя совершенно не-

верующей, я очень любила ходить в церковь. И в любом храме, на любой

службе (которую, напомню, я ведь знала хорошо) у меня возникало чувст-

во, которое бывает, наверное, у человека, вернувшегося на родину. Да, имен-

но эти (и только эти) детские воспоминания остались для меня тем миром,

в который хочется возвращаться. Вот в этом месте отец Михаил добавлял

свое «… и заключенных…», а здесь тетя Таня запевала своим тоненьким го-

лоском. И тот же запах ладана, и точно так же, как много лет назад в дере-

венском доме, при «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…» старушки

валятся на колени. И тем же жестом священник поднимает руки при воз-

гласе: «Слава Тебе, показавшему нам Свет!». Все-все, как тогда. Как будто

я снова в детстве, в кругу самых близких и родных людей. И так легко при-

ходят слезы умиления. И именно здесь, как, наверное, нигде больше в мире,

можно выплакать печаль и подумать о возвышенном, и забыть о мелких не-

приятностях и досадах, став выше их

[gama (from livejournal.com)]

Лет в 8–10 я была очень религиозна, в каком-то смысле, наверное, даже

религиознее, чем моя мама. Мама очень любила церковные песнопения,

саму службу, а для меня в какой-то момент вдруг открылась возможность

общения с Богом и ангелами; и я с ними общалась: просила их посодей-

ствовать мне в каких-то моих детских делах и заботах. Но по мере взро-

сления я почувствовала мелочность этих просьб, высказываемых к тому же

неуклюжими «своими словами», а настоящей молитве никто меня так

и не научил. Некоторое время моя религиозность оставалась чисто созер-

цательной: мне нравилось воображать евангельские эпизоды, представлять

себе тамошний мир, думать о чудесах святых и как-то участвовать в этом

всем своим воображением. Но со временем и это стало проходить. Видимо,

воображение стало терять свои буйные краски и становиться более стро-

гим, обретать границы и пределы.

[gama (from livejournal.com)]

Распалась и наша маленькая религиозная община. Уехал на запад отец

Михаил, которому дали приход где-то в Белоруссии, откуда он и был ро-

дом. Молодые женщины с приходом мужей погрузились в семейные дела.

Старушки же постепенно умирали. Прежние участницы церковных служб

иногда собирались у кого-то из своих, просто попеть церковные тексты, по-

говорить о чем-то близком. На праздники собирались и отправлялись на по-

путных машинах в Тюкалу

3

. Там была церковь и при ней священник, но очень

молодой, его только что прислали из семинарии. Я позднее познакомилась

с ним, когда приезжала на каникулы. Но как отца Михаила я не могла его

воспринимать (для меня эталоном священника был отец Михаил, не в том

смысле, что он был исключительным, а в том, что такой должен быть всякий

священник, а кто не дотягивает, тот как бы и не священник). Этого я вос-

принимала, как своего сверстника (каким он и был по возрасту), и вела себя

с ним запанибрата. И, что странно, ему это нравилось. Казалось, ему хоте-

лось сбежать ото всех и побыть мальчишкой. Мы с ним в кино ходили.

[gama (from livejournal.com)]

Про мамину родную мать — бабушку Анну — я не знаю почти ниче-

го: только размытые мамины воспоминания из полутора или двухлетнего

возраста, когда она лежала рядом с мамой и смотрела на «такое клетчатое-

клетчатое одеяло». Мать умерла, когда ей было около двух лет. Она ходила

по этому поводу радостная, потому что «маме новое платье одели». Но это

были, скорее всего, не ее собственные воспоминания, а семейное предание.

Зато своего отца — дедушку Петра — она помнила значительно лучше.

Она его любила и воспоминания ее, хотя не очень многочисленные, были

[gama (from livejournal.com)]

окрашены теплыми чувствами. То расскажет, как папа ее на рыбалку брал,

то еще какой-нибудь эпизод. Помню, как-то раз она сказала задумчиво так:

«Папа меня рукой по голове погладит, а рука у него шершавая-шершавая…»

Помню, у меня так остро сжалось сердце от этих слов. И с такой горечью

я вдруг почувствовала, что вот его уже нет — этого человека с шершавыми

руками, и никогда уже больше не будет, и эти руки никогда уже не погла-

дят меня… а ведь я его внучка. Очень пронзила меня эта мысль: ведь это же

родной мне человек, а я его никогда не видела и теперь уже не увижу. Мама

заметила*, что мои глаза наполняются слезами, нахмурилась и больше ниче-

го не стала говорить. Я уже упоминала, что она не одобряла мою чувстви-

тельность, даже в таких случаях, когда чувствительность не только уместна,

но и полезна и даже необходима.

[gama (from livejournal.com)]

И вдруг тетя Таня сказала маме: «А пом-

нишь, Ксюра, как Федор рассказывал, что его отец пешком ходил от Смоль-

ного на Сенную площадь, потому что мясо там стоило на несколько копеек

дешевле за фунт? Ведь это же очень далеко, оказывается…» — «Это дале-

ко», — ответила мама. Федор действительно об этом рассказывал, но он же

добавлял притом, что эти несколько копеек отец выигрывал себе на вы-

пивку. «Он много пил?» — «Да, он был пьющий, но отпетым пьяницей он

не был». Вот такая была ему выдана характеристика, моему деду. А работал

он всю жизнь сторожем. Но вот как-то умудрялся содержать семью, да при

этом еще время от времени выпивать. В Питер он пришел еще в XIX веке.

А отец мой родился уже в Питере, он был 1898 года рождения.

[gama (from livejournal.com)]

Бабушка Лиза со своей справлялась терпеливо и мужественно. Это, пожа-

луй, самые точные слова для описания ее жизненного пути.

Была она из того же села родом, что и семейство Пучковых. И была стар-

шая в семье (кроме нее еще трое, кажется). И вот, когда она еще была ре-

бенком, по какому-то делу отец ее был осужден и сослан в Сибирь. Семья

осталась в Литве. Через несколько лет случилось новое несчастье — умер-

ла мать, и дети остались совсем одни. Лиза оказалась главой семьи. Что она

делает, эта девочка-подросток? Она списывается со своим отцом, забирает

своих младших братишек и сестренок и едет с ними в Сибирь. Сама. Одна.

Через всю Европейскую Россию и дальше — за Урал. С малыми детьми,

по незнакомым дорогам. (Вряд ли до этого ей приходилось выезжать из сво-

его села дальше, чем на 20–30 км.) Но как-то там она добралась до Моск-

вы, а оттуда по недавно открытой Транссибирской магистрали через Ураль-

ский хребет в Сибирь. Отца они разыскали и устроились жить рядом с ним.

Но через два-три года умер и отец.

И Лиза опять собирает детей, кое-что из хозяйства, оставшегося пос-

ле отца, и отправляется назад — через всю Россию в Литву. И все эти го-

ловоломные по тогдашним временам путешествия проделала деревенская

девчушка, почти подросток, полуграмотная и совсем неопытная, но умная

и храбрая.

[gama (from livejournal.com)]

Конечно, если бы не было тети Лизы, они взяли бы бабушку к себе и что-

то придумали, хотя она и была для них всего лишь мачехой. Но тетя Лиза

существовала, и она, безусловно, обязана была заботиться о матери. Поэто-

му чувство долга у приемных дочерей не сработало: свои трудности и забо-

ты перевесили.

Мне все это казалось очень грустным, и я испытывала огромное чув-

ство вины. Ведь, как говорится, по большому-то счету, я должна бы была

прервать свое обучение (которое к этому времени действительно продол-

жалось уже, по представлениям всей моей родни, слишком долго), вернуть-

ся домой и, устроившись учителем в какую-нибудь из двух школ, взять под

опеку двух беспомощных старух, чтобы, так сказать, упокоить их старость.

Но это был бы для меня настоящий подвиг чистого самоотречения и круше-

ние всех моих жизненных планов. Свое отношение к нашему поселку я уже

описала выше, а потому совершенно понятно, что означало бы для меня воз-

вращения в него. Ну а при такой позиции своей могла ли я осуждать тетю

[gama (from livejournal.com)]

Года через два-три пришел, наконец, и ее срок. «Это я бабку довел», —

похвалялся старший внук Алик.

Для меня, конечно, это была горькая весть. Я не так уж хорошо знала ба-

бушку, но я была по-своему привязана к ней. Когда она еще только продала

свою избушку, она дала мне немного денег из своих запасов, сказав: «Купи

себе часики». Наручные часы тогда еще не были столь привычным предме-

том обихода, как теперь. Вернувшись в Ленинград, я выбрала и купила себе

часы, недорогие, но и не самые дешевые (а, впрочем, тогда они все были при-

мерно одинаковы), кирпичиком с белым никелированным корпусом. Это

были мои первые личные часы. Через пару недель у меня их украли в бане.

Я расстроилась, но со следующей же стипендии купила себе новые, точно

такие же, — просто из-за упрямства. А через какое-то время я вроде позабы-

ла, что эти другие часы куплены на мои собственные деньги и всем, кто ин-

тересовался, объясняла: бабушкин подарок. Более того, с тех пор я всегда

стремилась покупать себе именно такие часы — кирпичиком и с белым кор-

пусом. И всегда относилась к ним (и сейчас отношусь) как к бабушкиному

подарку.

[gama (from livejournal.com)]

На фотографии, сделанной еще, наверное, в Омске, отец похож на маль-

чишку: остриженный под нулевой номер с слегка оттопыренными ушами

и толстыми губами (выдвинутая нижняя губа — характерный чесноков-

ский фамильный признак, и я такую имею). Мама с коротко подстрижен-

ными волосами, гладко зачесанными назад, несмотря на очень нежный,

девический овал лица, кажется старше его (хотя на самом деле старше был

он, на полтора года — она родилась в декабре 1899 г., а он в августе 1898 г.)

из-за серьезного выражения лица. Она действительно отличалась серьез-

ностью и ответственностью. Всегда была рассудительной, спокойной. Мо-

жет быть, ей не хватало темперамента и внешней активности. Я, напри-

мер, не помню ее бурно веселящейся или скандально кричащей на кого-то.

Но и подавленной она не была, всегда сохраняла оптимистическое рас-

положение духа. И на этой фотографии, которая была, кажется, первой

в ее жизни, она как бы смотрит вперед, серьезно, но без страха, намере-

ваясь пройти жизнь достойно и ответственно. Так и прошла. Мужа лю-

била спокойной и верной любовью, всегда считая его гораздо умнее себя

(он действительно был гораздо образованнее ее, закончившей три класса

церковно-приходской школы, — и все-таки уроженец Питера, горожанин,

хоть и из семьи сторожа).

[gama (from livejournal.com)]

Отец много читал (в Питере он начинал свою карьеру подростком в ти-

пографии Адмиралтейства и хвастался, что может целую фразу легко про-

честь от конца к началу), и мама тоже приучилась к чтению. Правда, читала

она в основном романы, но читала охотно, обдумывала их и любила потом

пересказывать, если кому-то нравилось слушать.

Детей иметь они не собирались. И мое рождение предопределил не сам

по себе факт их брака, а добрая (или злая — это как посмотреть) воля ка-

кого-то врача, который 13 лет спустя отказался делать матери очередной

аборт (видимо тогда вышло какое-то постановление, ограничивающее сво-

боду абортов), о чем сама мама мне и рассказала (естественно, много лет

спустя) с некоторой долей растерянности и даже вины: «Он меня спраши-

вает вдруг:

— У вас какие-то противопоказания, болезни?

— Нет. (Мама всегда пользовалась отменным здоровьем.)

— В семье что-то не так?

— Нет, в семье все нормально.

— Тогда ступайте и рожайте.

И он выдал мне назад направление-квитанцию. Я вышла, получила свои

деньги назад и пошла домой».

Так мне удалось прийти на свет.

Но это оказалось еще не все. Хотя родилась я крупным ребенком —

4,5 кг весом — маме я не понравилась. Перед этим как раз женщина родила

пяти с половиной килограммового мальчика, и на этом фоне я показалась

маме заморышем. И на голове у меня была какая-то вдавлина, откуда по-

том выпускали воду. Мама была страшно разочарована таким неудачным

ребенком. Сестры, посмеиваясь, говорили ей: «Вам не нравится? Да что вы!

Такая славная толстенькая, беленькая девочка… Вы оставьте нам, мы забе-

рем». И мама рассказывала, что она всерьез раздумывала, не отдать ли меня

в какой-то тогдашний дом младенца. Но тут случились еще одни роды, и но-

вый ребеночек оказался весом, кажется, 3,2 кг или что-то около того. Тут

моя мама поняла, что я совсем не заморыш. И примирилась со мной.

[gama (from livejournal.com)]

Отец вроде даже не принимал участия во всех этих колебаниях, он все

предоставлял на усмотрение мамы. Думаю, ему было сильно не до того.

Шли как раз репрессии в армии, и лишь совсем недавно отца сажали

в тюрьму. Правда, обвинений ему не предъявили. Наоборот, он должен

был подписать обвинение на своего командира полка (их сразу забрали

человек 20 и мурыжили там). Он эти обвинения не подписал. Но, посколь-

ку все остальные подписали, его подпись уже не имела никакого значе-

ния: и всех вместе их выпустили. Но, конечно, никакой гарантии, что это

не повторится в будущем, не было. Поэтому и ребенок им был не совсем

ко времени. Но раз уж так получилось… Впрочем, он очень скоро привя-

зался ко мне. Подобно многим родителям, он считал меня почему-то со-

вершенно необыкновенным ребенком. (Я тихо подозреваю, что за таким

восторженным отношением к своему чаду скрывается высокое мнение ро-

дителей о самих себе. У выдающихся людей не может же родиться обыч-

ный ребенок.)