Многие в ужасе

[arbeka]

"Большая российско-украинская война идет больше трех лет.

Все это время украинцы отчаянно сопротивляются агрессии. Однако сил, кажется, остается все меньше. Журналист швейцарского издания Reportagen Шура Буртин провел два месяца в Украине, побывал в Киеве и Донбассе — и все это время разговаривал с людьми. По его наблюдению, настроения в Украине за последние полтора года заметно изменились. Украинцы массово не хотят воевать. Многие в ужасе от возможной мобилизации и пытаются скрыться от военных патрулей. На фронте не хватает солдат, военные месяцами не могут выбраться с передовой. Дезертирство стало обычным явлением. Раненых трудно вывозить — шансы выжить низкие: во многом это связано с дронами, которые убивают пехоту гораздо эффективнее, чем старое оружие. «Медуза» публикует репортаж Буртина, который содержит десятки свидетельств, описывающих атмосферу на фронте и в тылу. Это тяжелые рассказы, в которых много боли, бессилия и отчаяния.

Имена всех героев изменены из соображений безопасности. В этом тексте много мата. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.
https://meduza.io/feature/2025/03/17/otsyuda-vyhod-odin-trista-ili-dvesti

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Сейчас ТЦК — главное слово в Украине.

В начале войны никакой проблемы с солдатами у Украины не было — на фронт ушло огромное количество добровольцев. Но многие погибли, а желающих идти на войну стало сильно меньше. Сперва патрули ТЦК вручали повестки на улицах, ужесточилась ответственность за уклонение. Но это не помогло, тогда людей начали ловить силой. Тебя останавливает патруль, запихивает в бусик, везет в военкомат на медкомиссию, на которой всех признают годными. Этот процесс в народе стал называться «бусификацией» — второе самое популярное слово в стране. В тот же вечер или наутро ты уже едешь в учебку. Это военный лагерь в лесу, армейские палатки или землянки, жесткая охрана и базовая военная подготовка.

[gama (from livejournal.com)]

Полтора года назад о «бусификации» уже поговаривали, но в Киеве она не ощущалась опасностью. ТЦК подметала села и маленькие городки, а Киев еще жил расслабленной столичной жизнью. За год все поменялось. В соцсетях стали появляться видео, где тэцэкашники избивают людей, когда те пытаются вырваться, отказываются проходить медкомиссию или ехать в учебку.

По улице, петляя как заяц, бежит человек, а за ним гонятся военные, расквашенные лица, люди, выпрыгивающие на ходу из окна бусика, — сегодня это потоковый контент соцсетей. Государство обещало разобраться, но ничего не сделало, и в военкоматах начали убивать. В ТЦК погибли несколько человек. Это может показаться незначительным по сравнению с количеством погибших на фронте или от российских бомбежек. Однако население эти случаи очень демотивируют.

[gama (from livejournal.com)]

«Около 15 часов 14.03.2025 года на сборном пункте 25-летний гражданин демонстративно начал скрести себе руки ключами после того, как узнал, что признан годным к военной службе. Около 18 часов в тот же день подобные действия стеклом от разбитой бутылки повторил 32-летний военнообязанный. В обоих случаях первичную медицинскую помощь предоставили врачи военно-врачебной комиссии. Скорая помощь, прибывавшая по вызову дежурного ТЦК, констатировала факт, что угрозы жизни граждан не было. Но поскольку „мужчины“ заявляли, что лучше убьют себя, чем встанут на защиту своей страны, их доставили в психиатрическое отделение. Несмотря на то, что эти позорные акты трусости и самоповреждения распространяются в медиа как „попытка суицида“, командование Полтавского областного ТЦК и СП рассматривает их как попытку уклонения от военной службы».

Отказаться от мобилизации невозможно. По закону человек имеет право уклониться, выбрав вместо мобилизации тюремный срок, — и многие так бы и поступили. Но в реальности этой опции нет: тебя все равно отвезут в учебку, а потом на фронт.

[gama (from livejournal.com)]

Сотрудников ТЦК многие воспринимают как врагов. В Киеве и других городах популярны телеграм-каналы, где жители ежеминутно делятся информацией о замеченных патрулях. ТЦК стали много критиковать оппозиционные блогеры-эмигранты. Но системные украинские СМИ мало писали про уголовные дела против ухилянтов, убийства в ТЦК и дезертирство. Было неприлично признавать, что в стране многие не готовы служить. Риторика была: скоро победим, слава ВСУ, вся страна объединилась как кулак и так далее.

[gama (from livejournal.com)]

В этом году, приехав в Киев, я обнаружил, что мои друзья больше не пользуются метро, потому что там стоят патрули, никогда не ездят в другие города и стараются лишний раз не выходить из дома. Несмотря на эти предосторожности, за пару недель ТЦК «бусифицировал» двух моих знакомых. Оба попались на улице, провели ночь в военкомате и уже на следующий день были в учебке.

Из отрывочных сообщений, которые они присылали по воскресеньям, когда им на полчаса выдавали телефоны, можно было узнать, что там как в тюрьме: много алкашни (потому что люди посерьезнее читают телеграм-каналы) и никаких шансов выбраться. Через месяц — прямиком на фронт. Тем, кто пришел в ВСУ сам, система предоставляет некий выбор — род войск, обучение, специальность. Но если тебя замели с улицы, ты просто идешь на передовую пехотой, какое бы у тебя ни было здоровье, специальность или желание.

[gama (from livejournal.com)]

За одну неделю в феврале было несколько новостей. В Запорожье в ТЦК убили 24-летнего парня, но его мать оказалась адвокатом и начала расследовать это дело. Ядерный физик из Львова выпрыгнул на ходу из грузовика, который вез его в учебку, и сломал основание черепа (а возможно, его избили). В Хмельницком ТЦК парень умер, перерезав себе горло. В Полтавской области мужчина из охотничьего ружья застрелил тэцэкашника, конвоировавшего мобилизованных в учебку. В сети это вызвало много злорадства — патриотическая общественность требовала от СБУ выявить всех, кто писал такие комментарии, и отправить их на фронт. Были, напротив, и призывы линчевать убийцу военного.

[gama (from livejournal.com)]

Я еду в Пырятин, городок, где застрелили тэцэкашника, на суд по мере пресечения. Когда полиция заводит убийцу, я с удивлением вижу худого грустного мужчину лет пятидесяти. Его зовут Вадим, следом привозят Женю, брата его жены, которого он пытался освободить. Женя похож на Вадима, такой же худой, застенчивый и офигевший, лет 35. По виду оба интеллигентные работяги. Рядом со мной на лавке плачет бабка, мать Вадима. Я спрашиваю, почему ее сын так боялся за свояка. «Ну вы же видите, что в стране творится…»

Из речи прокурора я понимаю обстоятельства: Женю «бусифицировали», он позвонил Вадиму, они решили, что свояк поедет на машине за бусом, а на заправке поможет Жене сбежать. Не знаю, от злости или по глупости Вадим взял охотничье ружье. На заправке Вадим вышел и увидел Женю, рядом с которым стоял конвоир ТЦК Саша. Вадим поднял ружье и сказал: «Положи автомат». Но Саша не испугался, передернул затвор, поднял оружие — тут Вадим выстрелил и попал ему в живот. Саша упал на землю и застонал: «Ваня, Вань…» — видимо, звал напарника. Вадим схватил его автомат, велел Жене сесть в машину, и они уехали. Вадим сказал, что не хотел убивать военного, думал только пригрозить. Понятно, что затея с ружьем была глупой: подняв его, Вадим оказался на войне, где или ты, или тебя. Он надеялся, что тэцэкашник просто ранен, но боялся оставаться на заправке, чтобы их не застрелили. Скорая приехала через 40 минут, когда Саша уже умер, Женя и Вадим вернулись домой и стали ждать ареста. Когда за ними пришли, они сразу признали вину.

[gama (from livejournal.com)]

То, что я вижу, не похоже на то, из-за чего ругаются в блогах. Это не месть надоевшим тэцэкашникам и не злодейское убийство, которое нужно жестоко покарать; это нелепая трагедия, порожденная страхом.

У суда я вижу такси, сажусь в него, спрашиваю водителя, что он думает об этом деле.

— Ну, ситуация двоякая, — уклончиво отвечает он, — а точнее, троякая. Я честно кажучи, боюсь, что под это дело разрешат ТЦК стрелять в людей. И будут же стрелять…

[gama (from livejournal.com)]

Бегство из страны — массовое явление и крупнейший криминальный бизнес. В новостях показывают, как пограничники выволакивают из машин каких-то дядек, пытающихся подъехать поближе к границе, кладут их на землю и бьют ногами. Ведущие комментируют, типа, так ухилянтам и надо.

Я созваниваюсь с двумя парнями, которые нелегально пересекли границу Украины и теперь живут в Берлине, — Сергеем и Сашей.

— Я уже видел, как чуваки с папочками паковали людей, — рассказывает Сергей. — Захожу в магазин у дома, продавщица: «Вы тут аккуратно, они тут ходят…» Триггером стало, что менеджер, который со мной вместе работал, как-то не доехал до работы, его бусифицировали, а у него была презентация перед клиентом, он просто не явился. Типа, кольцо сужается. И я с того времени старался не выходить из дома. Я, когда выходил на улицу, старался даже по телефону не разговаривать, чтобы внимательно смотреть по сторонам, если есть какая-то опасность, передвигался осторожно. Мне очень повезло, со мной рядом жил наш сотрудник, у него была машина, и мы на работу ездили окольными путями.

[gama (from livejournal.com)]

У нас на работе была общая группа, и если тэцэкашники нагрянут, то охрана должна была написать слово, пароль, и все мужики должны были спуститься — у нас было там такое специальное подвальное помещение, спрятаться.

Я слышал, что кто-то себе инвалидность сделал, что это долгий процесс, кучу денег надо. Страшно было всем — ребятам, их женам. Но однажды я перестал бояться, пришло какое-то отчаяние, даже задор был. Я на работу ездил с топориком, с маленьким. Думаю, ну, если до меня доебутся, то хотя бы будет последнее слово за мной. А моя подруга про это услышала и говорит: «Может, ты все-таки выедешь?» Она сказала, что ее друг только что выехал и [пока] еще есть такая возможность. Плюс она мне еще денег одолжила на это, потому что у меня не было.

[gama (from livejournal.com)]

И я приехал на работу, целый день об этом думал, а потом вечером зашел в «сельпо» и увидел дедушку, который купил себе какой-то крупы, масла, бедненький. И он меня стриггерил, я думаю, боже, не хочу состариться в этой стране. Я пришел домой, открыл бутылку вина, позвонил, что я готов ехать. В последние дни у меня уже была смесь отчаяния с эйфорией.

Я проштудировал все эти блокпосты, где останавливают тэцэкашники. Они работают обычно с восьми-девяти, а мы выехали из Киева в пять утра. Нас повезла сотрудница Саши, она такая, баба прожженная, с ней было не страшно ехать. У нее красная машина, девчачья, она как-то успокаивала, что ли. Там отрезок самый страшный в [городе] Белой Церкви, очень много блокпостов, но мы ехали — пусто-пусто было, в такую рань никто не стоит, как оказалось. У меня уже такое отношение, как к игре было, знаешь, утрата всяческих надежд и иллюзий. Но было, что перед нами машину останавливают, а мы проезжаем, прям между капелек.

[gama (from livejournal.com)]

Мы приехали в [город] Умань, поселились в отеле и три дня ждали координат. Куратор связал нас с двумя парнями, сказал, вы вместе будете стартовать. Нас вывозили за восемь тысяч евро, а их — за 12, потому что у них было больше посредников и каждый наваривал в этой цепи. А пацан один с работы тоже попросил контакты этих чуваков, но воспользовался другими, говорит: «Я лучше заплачу 20 тысяч евро, зато у них надо не 20 километров, а всего два километра идти». И он прошел эти два километра, их там забрали и сразу на фронт…

[gama (from livejournal.com)]

Мне звонит уже молдовский номер и говорит: вам нужно срочно брать такси, скидывает мне локацию. Мы двумя машинами проехали 200 километров, вышли на каком-то пустыре, подождали — и подъезжает мусоровоз. А там 20 человек, мусоровоз набит молодыми парнями. Все мокрые, жарища, баня такая. Надо было сразу все с себя снять, чтобы плохо не стало. Оказалось, ребята с Одессы, они уже там два часа ехали. Там еще цепь висела железная, а на полу голые мужчины, и конденсат стекает по стенам кузова, на дне ржавая вода. А я же взял бутылку виски, говорю: «Ребята, кто хочет выпить?» Они: «Да какой выпить? Тут человеку плохо, отъезжает, в обморок падает». Когда останавливались, мы слышали голоса извне, я всех просил: «Тише, тише, заткнитесь!» — чтобы не открыли этот кузов менты.

[gama (from livejournal.com)]

Мы ехали три часа, в какую-то глушь, уже был вечер, ночь наступала. А я, когда с мусоровоза прыгал, подвернул ногу. У меня нога прям начала пухнуть и болеть. И нам дали точку, мы пошли пешком, через непроходимые леса, даже не лес, а чаща такая. Нам очень повезло, что один из ребят, такой молодой бычок, высокий, походник, шарит, как компасы работают, он скачал какую-то офлайн-карту. Он шел первый, нас предупредили, что самое важное — не отклоняйтесь от маршрута. Бесконечно эти ветки в лицо, я был полностью с расцарапанным лицом, ногами, руками. Но было как-то весело и дружно. Очень хотелось пить, мы взяли мало воды. Периодически нам попадались поля, нас предупредили, что в полях нужно бежать быстро.

Часов через пять мы вышли к самой границе. Там был такой лесок, а после — последнее поле перебежать. Мы очень долго бежали-бежали-бежали, потому что могут засечь дроны. Видели, как где-то фонари горят. А на самой границе — там такие зубы дракона, бетонные. С украинской стороны поставили, потому что Приднестровье — это российская прокси. И как только мы перебежали эти зубья, на нас сработали датчики и включились фонари, какой-то свет на нас начал светить, и побежали собаки, и приближающийся фонарик.

[gama (from livejournal.com)]

Мы стали бежать очень быстро, настолько, что я выбежал вторым, а первый пацан, который передо мной бежал, я только слышу, как он куда-то валится и кричит: «Осторожно, яма!» — а я уже падаю в эту яму, лечу. Но я как-то удачно приземлился, и тут начали все падать на меня. Ров оказался очень широкий и глубокий, где-то метра два с половиной. Все начали в него залазить, помогать выбраться на другую сторону. Первого подсадили, потом стали вытаскивать друг друга, очень быстро, потому что они приближались по бокам. Вылезли, побежали, очень технично сработали.

И дальше был лес, но все было спокойно, собаки просто гавкали где-то в соседних деревнях. С нами был парень, который постоянно отставал. Кажется, у него была какая-то болезнь, у него сил не было, с самого начала. Я, если честно, когда его увидел, подумал, что он совсем плохой. Это ему было херово в мусоровозе. И я его всячески поднимал, но когда мы перешли границу, он отстал. Я просил ребят: «Давайте его подождем». Они сказали: «Ждать никого не будем, здесь каждый сам за себя». И он остался где-то в лесу, я слышал, как он кричал нам, но мы были уже далеко. Не знаю дальше его истории.

[gama (from livejournal.com)]

Мы перешли этот лес, никаких пограничных пунктов, как-то легко стало, спокойно. И мы вышли на приднестровскую деревню — домики, речка. Глухое село, в одной хате горит свет на весь хутор, и больше ничего. Нанятые люди, которые работали в этой схеме, начали нас группами забирать, сразу напоили водой, и этот таксист говорит: «Ребята, вам повезло, перед вами шли ребята, их всех загребли украинские пограничники, там часть трое суток в болоте лежали, ждали. А, — говорит, — неделю назад отец с сыном переходили, их приднестровские пограничники обоих застрелили». Потом мы много историй наслышались, как кого-то держали в Приднестровском КГБ, пытали там.

Мы долго ехали, приехали уже практически с рассветом, у меня потерялось ощущение времени. Вокруг очень все убого, и водитель был очень пророссийский, кричал, что Украина нас обстреливает и все такое. Я ребятам показывал, что тихо, не надо ничего говорить. Он довез нас на следующую точку, там нужно было перейти границу Приднестровья и Молдовы, просто перейти через луг. Там нас встретил другой чувак, мы зашли к нему во двор, частный сектор, он завел машину, уже смотрю, молдавские номера, тоже куда-то долго вез, довозит уже в гостиницу в Кишиневе. Этим таксистам мы тоже давали по 100 долларов.

[gama (from livejournal.com)]

Там позвонил другой молдаванин, говорит: «Сейчас подъеду к тому-то месту, мне нужно ваши паспорта забрать, проштамповать». Говорит: «Ищите другое место, в гостинице вам небезопасно находиться. Я, — говорит, — буду с тобой честен, группа, которая шла за вами, ее паканули, и вся эта цепочка пока залегла на дно, не могу с ними связаться. Подождите где-нибудь дней десять».

Было очень страшно, потому что мы в другой стране, без паспортов, без ни хера. Мы с Сашей нашли дом, но недели через три нам позвонил этот чувак, сказал, что все готово, подъезжай туда-то. Он мне отдал проштампованные паспорта, поздравил меня.

Мы пошли погулять, это такое странное ощущение, когда ночью играет музыка, все веселятся. Я никогда не выезжал никуда из Украины, это вообще был мой первый выезд за границу. И Берлин оказался таким потрясающим. Один мой знакомый увидел у меня в сторис Берлин, решил написать и уточнить: «Серег, ты съебался?» Я говорю: «Да, ну не выдержал это». И он такой: «Пошел ты на хуй, не хочу вообще знать». Ну да, я не смелый человек. Я строем не хожу, приказы не выполняю и жертвовать ничем не собираюсь.

— А что ты думаешь там делать?

— Летом собирать ягоды, а зимой есть из них варенье.

[gama (from livejournal.com)]

— Те, кто выехал, они исчезли из нашей жизни, — говорит мой друг Валя. — Их нет, они потеряли для меня субъектность.

В начале войны Валя, музыкант-электронщик, успел повоевать под Киевом, но потом в неразберихе спетлял обратно на гражданку, и теперь тоже старается не заходить в метро. Объясняя, почему он не пишет нашему общему другу на фронте, Валя вздыхает: «Да не знаю, о чем говорить. Люди воюют три года, а мы тут тусуемся…» Иначе говоря, он боится, что сам тоже потерял субъектность. Все друг для друга потеряли субъектность, на смену чувства единения пришло ощущение разлада.

— В начале войны казалось, что она мобилизует в людях хорошие качества, — говорит мой друг Боря, дизайнер. — А потом оказалось, что все самое херовое в людях просыпается. Долгая война — это катастрофа для общества. Я брату рассказывал, как эти ребята свалили, а его жену это прямо завело. Такие люди в бешенство приходят со старта. Ребята сказали, что молдаване там какие-то злые ходили, и она говорит: «Да, ссыкунов нигде не любят!» Это все сразу на крике, на шипении: «А что, капитулировать перед Путиным?!» Я тоже завелся: «А с чего ты взяла, что ты можешь распоряжаться жизнями других людей? Ради того, что тебе не хочется капитулировать перед Путиным?»

[gama (from livejournal.com)]

Говорю: «Ты понимаешь, от чего люди убегают? Ты хоть видела эти видео?» Хотел ей показать — есть серия видосов от Третьей штурмовой, где по пехоте работают FPV-дронами. Там под такую веселую музычку видео с дрона, как он преследует [российских] солдат. Один дрон прилетает в человека, а над ним летает другой и снимает, как человек умирает. А солдаты эти пытаются найти какие-то способы, притворяются мертвыми. Или солдат прячется за тонким деревцем и присел, а дрон прилетел прямо ему под зад, оторвал ему жопу. И он там валяется в агонии, дышит, кровавое это все вздымается.

[gama (from livejournal.com)]

Все два месяца мы спорим с Борей, который костерит Зеленского и патриотов. В один из дней я застал Борю сильно пьяным. Он только что поглядел интервью с каким-то генералом, настаивающим на усилении мобилизации. До начала февраля Боря должен был пойти в военкомат для повторного прохождения ВЛК как ограниченно годный. Но теперь он мрачно бормотал: «Всех поубивают, твари, всех поубивают… Я решил, что не пойду ни в какой военкомат, пусть выковыривают».

[gama (from livejournal.com)]

Каждый день Боря присылает мне видео с тэцэкашниками и спрашивает, почему журналисты об этом не пишут. Меня эти видосы так не шокируют: в стране война и государство работает, как умеет. Но мне хочется понять, почему армию, в которую недавно так верили, теперь боятся как огня.

Я еду в Донбасс, чтобы поговорить с друзьями, которые пошли на фронт добровольцами — но не в первые дни, а в результате долгих раздумий. Один из них, Тарас, боевой медик, первым делом попал на неудачное наступление в Запорожской области.

— Там не было места, чтобы не было чьего-то тела. Была смесь запаха пороха, запаха твоего собственного пота, пропитанного адреналином, он воняет очень неприятно, как моча, и запаха трупов. Потом в [село Запорожской области] Работино — это была самая высокая точка, если бы мы ее взяли, мы могли бы спускаться в сторону [города] Токмака. Там приходилось буквально идти по трупам. Это был конец ноября, начало декабря, офигительно холодно. Траншеи были заполнены телами наших парней. Мы пытались вытягивать одного-другого, но это все капля в море.

[gama (from livejournal.com)]

Раньше Тарас занимался трудовыми правами, был председателем рабочего профсоюза. Я навещаю его в селе недалеко от Покровска и спрашиваю, что заставило его мобилизоваться.

— Есть такой чувак — Артем Чапай, он был автором первой петиции, которая призывала определить сроки службы для мобилизованных. Это был первый такой крик, что нам нужно знать про свое будущее, потому что иначе морально херово, солдаты ломаются. И один из его главных аргументов был о справедливом распределении обязанностей защищать это общество. И он смог до меня достучаться, я задумался: справедливо ли я поступаю, занимаясь делами в тылу, а Артем, который имеет двух детей, копает блиндажи. Солидарность ведь измеряется именно трудом, способностью прикладывать очень много усилий. Из абстрактных понятий, размышлений о судьбах родины это приобрело конкретные черты, свой вес.

Конечно, Тарас — человек необычный. Но думаю, что и для обычных готовность или неготовность воевать связана с каким-то общим ощущением справедливости. Сейчас его, кажется, все меньше.

Мой коллега-журналист Костя год назад тоже пошел добровольцем. Я решаю его навестить, увидев в фейсбуке пост, где Костя иронизирует над знакомыми, которые, сидя в Берлине, получают «контузии» в боях за чистоту украинского языка. Мол, не страдайте там так, идите лучше к нам.

[gama (from livejournal.com)]

Костя встречает меня в шахтерском поселке перед Покровском. До фронта тут далеко, людей много, работают магазины и даже кое-какие шахты. Костя говорит, что выходной отменился, сейчас повезем пацанов на позиции, он водитель экипажа дронщиков. Они запускают дальнобойные дроны, вроде небольших «шахедов», летящие на десятки километров за линию фронта.

Мы заезжаем к нему домой, выгружаем из бусика картонные коробки. Одна открывается, и я вижу сложенные валетом крылья дрона, напоминающего советскую авиамодель, только больше. И коробка, и пенопластовые крылья выглядят не очень серьезно. Потом мы забираем двух пацанов с автоматами и едем куда-то в поля.

— Это Шура, журналист, ему можно доверять, хотите сказать что-нибудь?

Виталик, молодой, лет 23, кудрявый парень, вдруг начинает очень эмоционально говорить:

— Большая часть начальства просто зарабатывает деньги, им абсолютно наплевать на жизни бойцов. Недавно людей отправили посреди дня искать лелеку, которая была утеряна. В итоге один ранен, медики поехали его подбирать, в них влетел FPV — один двухсотый, парню 19 лет, мой друг! А поспрашивайте ребят, как им командир батальона угрожал, что, если они не запустят борт, он приедет, прострелит им ноги. Сколько было этих бортов потеряно потому, что он решил запустить, а погода действительно плохая, и пилоты это понимают. А у него опыта нет, но ему похуй!

Костя через плечо укоризненно смотрит на Виталика, показывая, что тот перегибает. Проезжаем села, которые в прошлом году еще были цветущими. Теперь они серые, унылые, у каждой калитки стоит военный джип с РЭБом, улицы разбиты в кашу. Но на лавочках вместе с солдатами еще сидят бабуси. Они выглядят так, будто склеили половинки фотографий из каких-то разных времен.

В прошлом году рядом с дорогой между этими селами стояла каменная скифская баба. Помню, мы остановились, я подошел и коснулся рукой шершавой плоти. Баба была отесана очень криво, я почувствовал, что она — окно в мое далекое прошлое, что-то уже почти забытое, но все-таки бывшее именно со мной. Я чувствовал древнее желание вытесать фигуру человека, понять его загадку. Тысячи лет каменная мать смотрела пустыми глазницами, как люди в этих полях убивают друг друга. Теперь ее тут нет. Несколько месяцев назад, боясь приближения фронта, волонтеры выкорчевали бабу и куда-то увезли.

[gama (from livejournal.com)]

— К кому-то на дачу, наверное, — смеется Костя.

Наконец мы доезжаем до блиндажа у дороги, над входом на фанерке написано «занято». Где-то вокруг перестреливается тяжелая артиллерия, но до нас ей дела нет, а дроны сюда не долетают, так называемая желтая зона. Пацаны выгружаются, двое других выходят из блиндажа, садятся к нам, и мы едем назад. Я спрашиваю, что они там делали. «Родину защищали…» Солдаты объясняют, что по очереди дежурили в блиндаже, чтобы его не заняло какое-нибудь другое подразделение. Вообще-то он нужен как база для запуска дронов, но в роте пертурбация, сейчас они ничего не запускают, а просто охраняют блиндаж.

[gama (from livejournal.com)]

Отвезя пацанов, мы с Костей заходим в кафе. Оно очень дорогое, хуже, чем в центре Киева. Главная задача местного населения сейчас — выжать из солдат все, что получится. Костя рассказывает о своем военном пути. Он пошел в армию, несмотря на медотвод: после операции на головном мозге вместо части черепа у него пластина.

— Я ужасно боялся, потому что мне категорически нельзя ловить контузии, любая может быть смертельной. И ты сам подписываешься зайти в тюрягу, неизвестно насколько. Запаниковать хотелось каждую секунду — от всех этих людей, этой бюрократии. Сначала меня отправили в дешифровщики: будешь отслеживать технику, контузия тебе не грозит. Месяц — и кукуха поплыла. 24/7 ты сидишь в полностью закрытой хате, пялишься в монитор. Нечем дышать, все постоянно на взводе, друг на друга кричат. Девяносто процентов этой работы — показуха, мы просто смотрим на пустое поле. Типа, летишь по вражеской территории и ничего не находишь, потому что все прячутся. Но ты же не можешь сказать, что не нашел, поэтому начинаешь дорисовывать статистику, прикапываемся к какой-то машинке: вон едет «козел», давайте за ним следить. Вышел солдат, в магаз пошел, сигарет купил.