Детское лицо

[arbeka]

Детское лицо далекой войны

"Лицо войны между тем представлялось мне скорее благодушным.

Я
продавала программки на благотворительных праздниках, устраиваемых
матерью, собирала пожертвования для раненых, протягивая прохожим свой
ящичек; давали щедро, без колебаний, золотые монеты вперемешку с мед
ными копейками сыпались в ящик, и я радовалась, чувствуя, как он тяже
леет. Разумеется, мы с Наташей вязали в огромном количестве шерстяные
шлемы и шарфы, шили мешочки, куда затем складывали трутовые заж и
галки, табак, плитки шоколада и дружеские записки. Иногда приходили от
веты, написанные неуверенным почерком, в некоторых письмах нас проси
ли уточнить, замужем ли мы или девицы, что нас очень забавляло.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Летом 1915 года мы опять отправились в Проню вместе с нашими

кузенами. Товарищи брата Борис Григорьев и Павлик Самойлов тоже

провели эти каникулы с нами.

В деревнях, через которые мы проезжали на этот раз, остались одни

женщины и старики. Н а замену мобилизованным рабочим наняли креп

ких скотниц с Украины. В домиках имения поселились семьи польских

беженцев, в казармах — человек двадцать австрийских пленных. «И к

тем, и к другим вы должны быть особенно внимательны, — предуп

реждала нас мать, — потому что эти люди несчастны». Чтобы пленные

не чувствовали себя совсем потерянно, мать расспросила каждого о его

профессии и каждому нашла подходящее занятие. Австрийцы собрались

перед домом и, стоя в своих серых шинелях, слушали мою мать, на их

языке пожелавшую им провести здесь время так, чтобы потом вспоми

нать о нем без горечи.

„ Гансу, почтовому служащему, поручили доставку почты; садовнику

Йозефу — уход за садом; старый фельдфебель Каратош, чье имя ме

стные жители тут же переиначили в «Картошку», стал заведовать «ка

валерией» Прони, получив в помощники красавца Мартина. Ф ермера

приставили к молочному производству; чех Ф едор, унтер-офицер, преж

де чем стать помощником управляющего, выполнял обязанности ключ

ника, заменив на этом ответственном посту нашего славного Ивана, мужа

поварихи Насти, убитого на фронте и без особой сердечности оплакан

ного его несносной супругой. Среди тех, кого я помню по имени, был

еще сапожник Карл — ему купили верстак и все необходимые для его

ремесла инструменты. С тех пор он стал обувать всех обитателей Прони

и, кроме того, неплохо зарабатывал, обслуживая жителей деревни. Ви

нокуренный завод встал. Перегонные кубы и бродильные чаны были

опечатаны.

[gama (from livejournal.com)]

Н е то чтобы Иван Бунин особо спешил отделаться от своего бо

гатства — в нем еще жил страх перед нищетой, — но он был слаб и

беззащитен. Он вставил зубы молодой поэтессе, оплатил дорогу из Бел

града в Париж какому-то эмигранту, подписывал контракты, не читая,

рассчитывался, если нельзя было поступить иначе, за чужие обеды в

ресторане, поручал вести свои дела вероломным советчикам, и все з а

кончилось тем, что он оказался единственным Нобелевским лауреатом,

умершим в глубокой бедности. Деньги пришли к нему слишком поздно,

и славу свою он с Родиной разделить не мог. Так в самый разгар своего

триумфа Бунин был несчастлив.

[gama (from livejournal.com)]

В городе дышалось тяжело. Н а некоторых лицах читалась решимость

и спесь, другие были бесцветны и будто стерты. В Берлине я провела

два дня. Я остановилась у Владимира Набокова и его жены Веры, так

как мой брат, бывший тогда священником при русской церкви Святого

Владимира на Находштрассе, уехал с проповедью в прибалтийские стра

ны. Был конец ноября, было холодно. Происходившее в Германии раз

дражало Набоковых вдвойне — во-первых, и з-за их неприязни ко

всякой диктатуре, а во-вторых, из соображений личных: Вера Набокова

была еврейкой. Советский режим они любили не более, чем любили

русский народ, — а я, конечно, вставала на защиту последнего: мне

было непонятно, как можно в одном случае осуждать расизм, а в другом

подобный же расизм исповедовать. Набоков, страстный энтомолог, рас

сматривал, наклонившись, свою коллекцию бабочек, будто это были пер

сонажи будущего романа. В 1938 году, через несколько лет, выйдет его

роман «Приглашение на казнь» (мой самый любимый, наравне с « З а

щитой Лужина»), где впервые появится «нимфетка»; может быть, в нем

дан ключ ко всему творчеству писателя.

[gama (from livejournal.com)]

Меня окружали личности, вышедшие будто из приключенческих ро

манов. Как-то раз, в 1931 году, кто-то привел к нам совсем юного

Ивана Щ ульца. В С С С Р он был беспризорником — после гражданской

войны и голода такие дети росли, как дикари, пока не попадали в со

ветские детские дома. Иван не знал, как звали его родителей (фамилия

Ш ульц не была его настоящей фамилией), не знал даже, откуда был

родом. Он служил юнгой на советском торговом судне, прибывшем в

Антверпен, где он и решился испытать судьбу. Н а политику ему было

наплевать, он хотел повидать мир и попросил меня научить его англий

скому языку — он мечтал податься в Канаду. В ожидании он устроился

мойщиком посуды в русском ресторане. Иван был настойчив, трудолю

бив и не сомневался в том, что станет миллиардером. «У ж тогда-то вы

ни в чем не будете знать нужды!» — говорил он мне уверенно. «Н о

как же вы поедете в Канаду? У вас и паспорта нету!» — «Какой пред

рассудок!» — отвечал он. Он начинал уже что-то лепетать по-английски

и тут внезапно исчез. Месяца через два мы получили от него первую

открытку из Оттавы. Довольно коряво (он и по-русски еле умел писать)

Иван посылал нам привет и сообщал, что работу найти трудно и что

он попытает счастья в Квебеке. Вторая открытка была уже из Квебека:

«Зд есь похоже на Россию; люди набиваются в поезда и едут искать

работу в другие места». Третья открытка: «Привет из Виктории! Делать

здесь совершенно нечего. Гуляю по порту и по городу. Я приехал сюда,

думая найти здесь много кораблей, но не тут-то было. В Ванкувере

тоже работы найти не удалось, но в конце концов все устроится». Эта

открытка была последней; больше я ничего не знаю о нашем юном

предприимчивом друге с такой типичной судьбой.

[gama (from livejournal.com)]

Война докатилась сюда только по радиоволнам. Недаром среди по

сетителей «Ф лоры », для которых язык был профессией, ощущалось та

кое волнение, — многих из них взяли на работу в информационные

службы. Меня познакомили с Анной, крупной красивой девицей, полу-

эстонкой, полуамериканкой, затянутой, неведомо почему, в лосины для

верховой езды, обрисовывавшие ее внушительных размеров ягодицы.

Нахлеставшись виски, она, в сопровождении маленького «барона» М ол

ле, экс-секретаря и незаменимого помощника Аполлинера, нетвердой по

ходкой отправлялась вещать на Америку, а мой швейцарский друг

Ж ан-Пьер Порре как раз возвращался с международной станции « П а

ри - М ондьяль».