одним окном на купе

[arbeka]

((Пару раз, в давние времена, мне удалось прокатиться в очень старом вагоне.
Возможно, дореволюционном.

Но купе, в котором не одно окно, а несколько, я как-то не представляю.
Это должен быть какой-то люкс.
В старом фильме "Убийство в Восточном экспрессе" тоже, кажется, в купе было одно окно.))
................
"Наш вагон
прямо ужасный, старый, с узким коридором, одним окном на купе
и освещается свечами. Вчера вечером мы сидели в абсолютной
темноте.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Могилеву 7 ноября) — Политический переворот: староста сверг

нут, ген. Ильчанинов тоже; власть в руках большевика Кириенко

и украинского ”загша”. Они самостийники, обиделись на гетмана за

его грамоту о единой России и решили под шумок устроить такую

самостийную Украину, как им нравится: с террором, беспорядками

и прочим. До трех часов дня мы ничего не знали. Вдруг пришел

старый Крупко и с убитым видом сообщил эти новости. Мы все

собрались в моей комнате; все были ошеломлены. В это время папу

вызвал к себе генерал Ильчанинов; Крупко ушел, говоря, что зайдет

еще вечером узнать новости. Пришла Ярошинская, с которой мы за

последнее время подружились. Конечно, рассказали и ей неприятные

новости и стали совещаться: что делать? Решили ждать папиного

прихода и новостей, которые он расскажет. Скоро папа вернулся, но

известия, которые он принес, были неутешительные.

Ген. Ильчанинов подтвердил все рассказы Крупко, сказал, что

Кириенко и его помощники выпускают воззвание к крестьянам

с призывом к анархии, грабежам и погромам; эта бумажка будет

опубликована завтра утром. Ильчанинов сказал папе, что ему может

угрожать арест, и посоветовал скрыться. Что надо было делать?

Вести были очень плохи; железные дороги не ходят; эта проклама

ция — как искра в солому: по деревням опять захватят землю,

растащат все, что есть, да еще придут и сделают нам массу неприят

ностей. Для спасения от самостийников и мужиков нам оставался

один путь: перейти через Днестр. Так как вся Бессарабия оккупи-

[gama (from livejournal.com)]

рована румынами, там нам не будут страшны украинские боль

шевики.

Ярошинская ушла домой, чтобы скорее предпринять шаги

ввиду сложившихся обстоятельств, а мы собрались на совет и ре

шили приготовиться к бегству. Это было часов около пяти. Мы

сейчас же принялись укладываться, шить потайные карманы, заши

вать деньги, собирать все необходимое. Боба, не теряя ни минуты,

пошел за пропуском через мост. Хорошо, что у нас никто никогда

не теряется, а спокойно каждый делает свое дело. Правда, что у нас

уже есть навык, и когда что-нибудь случается, все остаются спо

койны и хладнокровны, как будто ничего не было. Так было и

теперь.

Так как бежать должны были мы все, а на какой срок — неиз

вестно, надо было собрать порядочно вещей, необходимых для

житья в таком отвратительном местечке, как Атаки. Около часу все

было готово; вещи уложены, план действия разработан, и все легли

спать. Вставать надо было рано, чтобы успеть скорее попасть на мост.

[gama (from livejournal.com)]

(8 ноября, Атаки, местечко против Могилева) — Сегодня был

трудный день. Первый раз в жизни мы ушли из дома, не зная, где

приютиться. Ушли, спасаясь от опасности быть пойманными нашими

врагами. Правда, мы и раньше бегали, но это было не то.*

В 8 часов все были готовы. Пили кофе, собирали последние

вещи и не очень спешили покинуть нашу Садовую 16. В 10 часов

двинулись в путь. Было грустное чувство, что мы надолго покидаем

нашу усадьбу, что без нас тут случится что-нибудь скверное. Вообще,

какие могут быть думы у людей, которым надо бежать из дома

и бросать его на милость своих врагов, Нудичка провожала нас. Она

осталась, чтобы сохранить все в прежнем виде до тех пор, как это

будет возможно. Ее меньше знают, чем нас, а в случае опасности

она должна была скрыться у соседей.

Мы двинулись в следующем порядке: мама и я в "пироге”

(это наш старый фаэтон, который все еще у нас был в Могилеве)

*) О сборах к бегству помню мало. Каждый взял, что хотел иметь при

себе: наверно, немножко белья, мыла и т.д. Ведь Могилев и Садовая ул. 16

были еще на месте, ведь мы очень скоро вернемся, ведь революция скоро

кончится! Каждый из нас взял маленький чемоданчик (или узел?) - то, что

сам мог унести. Я знаю только, что взяла мой дневник. Мне кажется, что не

взяли никаких съестных припасов. Сели, перекрестились и пошли. (Прим.

1982г.)

[gama (from livejournal.com)]

и Ольга на козлах; остальные пешком; сзади подвода с вещами.

Мороза не было; грязь была такая, что ’’пирог” скользил, и я, зная,

что мама боится, выскочила и пошла пешком. Мои резиновые боты

не боятся грязи, а Ольга и Татьяна были в сапогах. Мы избрали

кратчайший, но худший путь: по боковой, немощеной улице, кото

рая ведет к вокзалу. Сначала мама и Ольга ехали, а мы шлепали по

грязи; потом мы с папой нашли извозчика, а Татьяна, Андрей и

Боба сели на подводу и поехали все.

[gama (from livejournal.com)]

По дороге наткнулись на тяжелую картину. Вот уже несколько

дней, как в Могилев прибывают сотни и даже тысячи наших пленных

из Австрии. Все почти что больны тифом всех сортов, дизентерией,

туберкулезом в последней степени. Трудно себе представить картину

ужаснее той, которую можно было наблюдать в эти дни на вокзале:

все эти люди, полуодетые, не евшие по несколько суток, наводнили

вокзал. Почти все настолько слабы, что лежат, где упали, не могут

даже ползать; больные и умирающие, живые и мертвые, —все пере

мешалось. Люди, так долго страдавшие в плену, которых там на

рочно морили голодом и работой, чтобы побольше их не вернулось

на родину, теперь еще доползли до Могилева, чтобы умереть там.

Другие дотянутся до других, таких же чужих им мест. Страшно

подумать, сколько кругом страдания и несчастья! Что такое наши

неприятности рядом с этим?

[gama (from livejournal.com)]

Мы ехали по Пушкинской улице, мимо городского кладбища.

Еще издали я заметила небольшую кучку любопытных, стоящих

около ограды, и подумала, что, наверно, хоронят военнопленных.

Подъехав к кладбищу, мы увидели грустную и страшную картину:

вдоль ограды, плечом к плечу, лежали покойники; бесконечный

(человек 300 или больше) ряд уныло светлел среди серой, высохшей

травы кладбища; небольшая кучка людей, по-видимому носильщи

ков, ходили между трупами и несколькими подводами, стоящими

около ворот. Из-под брезентов, закрывающих подводы, торчали

ноги и огромные руки, сжатые в кулаки. На кладбище не было ни

священника, ни людей, пришедших из участья к этим несчастным.

Была только кучка ребят, смотревших с равнодушным любопыт

ством, да носильщики, исполняющие эту работу лениво и с неудо

вольствием, - как будто они не исполняли святое дело предания

земле умерших, а трудную и скучную работу. И сами мертвецы

имели заброшенный, покинутый вид, как будто бы весь мир забыл

об их существовании и нет на свете живого существа, которое попла

кало бы над их безымянной могилой.

[gama (from livejournal.com)]

Около моста уже столпилась кучка людей, которые, когда мы

подошли, сказали, что через мост никого не пускают. Мы с вещами

остались ждать, а Боба пошел узнавать. Ждали довольно долго,

потом взяли вещи и пошли на мост. За нами двинулась толпа про

мерзших евреев и несколько гимназистов и гимназисток. Несколько

солдат из украинского "запна” устремилось на нас с криками, потом

согласились пустить нас, но хотели задержать вещи. Особенно им не

понравилась корзина, которую несли наши Григорий и Данило. Они

пристали, что нужно ее осматривать, но, получив от папы некоторую

мзду (10 рублей, потом с каждым днем цена становилась все вы ш е),

оставили нас в покое.

Мы пошли дальше. Посередине моста лежит рельс — граница

между Украиной и Румынией. Тут нас встретили румынские сол

даты. Это люди не такие, как все остальные: они не понимают ника

кого языка, кроме своего; заставить себя понять невозможно.

Грубы они до того, что я еще не видела других им подобных: в этом

они перещеголяли даже нашу революционную демократию.

[gama (from livejournal.com)]

После того, как нам стал известен этот параграф, думать о воз

вращении было нечего. Мы остались ждать на мосту. Было страшно

холодно. Мимо нас каждую минуту несли на носилках умирающих

пленных; погода серая, пасмурная. Сидя на мосту на моем чемодане,

пронизываемая ледяным ветром, я в первый раз ясно почувствовала,

что у меня нет приюта, нет крыши, под которой я могу укрыться.

Все это производило тяжелое, гнетущее впечатление. Татьяна, Ольга,

Андрей, даже мама ходили взад и вперед, стараясь согреться. Я си

дела на чемоданчике, или стояла, опираясь о решетку, и не могла

заставить себя сдвинуться с места. На душе было тяжело, а холод

сделал меня совсем твердой. Время тянулось страшно медленно.

Наконец, всем моим существом овладела такая апатия, что все

казалось все равно. Под нашими ногами, на большой глубине, вели

чественно и мощно бурлил между быками холодный, зеленый

Днестр. Его движение действовало как-то успокаивающе на нервы.*

[gama (from livejournal.com)]

галантно поцеловал ей руку и обернулся к нам. Мама заговорила

с ним по-французски, объясняя наше положение: надо перейти мост,

ждем три часа, все окоченели, и т.д. Тот начал ломаться, говорил,

что граница закрыта, что пройти невозможно; наконец, с трагичес

ким жестом, разводя руками, он сказал: ”Eh bien, pour vous, Madame,

je ferme les yeux!” — фраза, которую он, наверно, говорил всем при

личным на вид людям. Тут Татьяна заговорила с румынским солда

том по-итальянски (румынский язык очень похож на итальянский).

Комендант подскочил как на рессорах и заболтал по-итальянски:

рассказал, что учился в Италии, любит ее, расспрашивал нас. Словом,

la glace etait rompue. Под его болтовню мы перешли мост, отпустили

служащих и вздохнули свободнее. В ту минуту, как мы садились на

извозчиков, через мост перешли Красовский, Лисснер и директор

Бендичанского завода. ” Здравствуйте, князь! Вот мы и за грани

цей!” — крикнул Красовский. Мы сейчас же почувствовали себя

лучше. Смеясь и шутя, все поздоровались. Теперь, в компании, эта

авантюра казалась скорее забавным похождением, которое не может

продолжаться больше двух-трех дней.

[gama (from livejournal.com)]

Сегодня с утра мы встали рано и только и думали о том, как

раздобыть доктора, как послать в аптеку. Все это так трудно здесь:

вот уже около недели, что нет мороза и идет дождь; грязь такая,

что пройти очень трудно, даже в высоких сапогах; доктор живет за

4 версты, и невозможно найти лошадь, чтобы послать к нему. С утра

Татьяна пошла за папой, который живет с Андреем довольно далеко.

Вернувшись, она принесла разные вести и слухи. Встретила по дороге

Малиновскую, которая рассказала, что сестра ее, Валевская, пере

правилась сегодня ночью, одна, на лодке, на эту сторону Днестра.

Еще вчера в городе было сравнительно спокойно; было только

ограблено магазинов двадцать на Киевской и Владимирской улице.

Сегодня же ночью начались грабежи и погромы частных домов.

Татьяна встретила Красовского, к которому сегодня как-то пере

правился кто-то. Его дом и, будто бы, наш пока целы; дом Ярошин-

ских — разграблен. По городу разыскивают оставшихся "врагов

революции". Значит, там плохо, если Зося Валевская, всем извест

ная трусиха, рискнула переправиться сюда на лодке. Ведь румыны

этого не позволяют и по таким лодкам стреляют. Не знаю, что ста

лось с бедной Ярошинской? Муж ее здесь, маленький Антося где-то

спрятан, она сама тоже где-то скрывается. Где-то моя бедная Ну-

дичка? Меня совесть мучает при мысли, что она осталась, чтобы

охранять наше имущество. Если город грабят, наш дом не может

уцелеть, все знают, кому он принадлежит. Следовательно, это только

вопрос не дней даже, а часов.

[gama (from livejournal.com)]

Сегодня начался грабеж нашего дома: начали с того, что увели

лошадей, увезли запасы пшеницы, овса, бочки подсолнечного масла,

добрались и до шкапов с платьем. Нудичка и батюшка храбро защи

щают, что могут, но, конечно, сделать ничего невозможно. Сегодня

это только начало; раз грабеж начался, остановить его уже нельзя;

хорошо еще, если дом оставят в жилом виде. Конечно, это было

неизбежно. Но теперь, как подумаешь о разных подробностях, люби

мых вещах, животных, о всем том, что составляет неразрывное

целое с нашим спокойным, счастливым житьем дом а... Дома!

У нас теперь нет такого места, которое мы бы могли назвать нашим

домом!

Я не хочу распространяться на эту тему. Слишком становится

горько, как подумаешь обо всем, что там осталось и погибло для

нас. Почему-то только нет злобы против тех людей, которые пришли

и ограбили наш дом. Мы, кажется, ко всему привыкли.

Что если бы в мирное время с кем-нибудь случилась хоть поло

вина тех несчастий, которые преследуют нас теперь? Этот человек

наверно сошел бы с ума от злости и горя.

Кроме нас, разграбили Ярошинских, Богудских и Валевских, —

все самые крупные аграрии. Богудского раз арестовали, потом

выпустили, потом опять арестовали. Теперь он сидит в тюрьме.

Ярошинский здесь и Валевский тоже.

[gama (from livejournal.com)]

Сегодня мы узнали подробности налетов на наш дом. Все это

вовсе не так страшно, как описывает Боба. Он вообще очень любит

преувеличивать.

Из самого дома ничего не утащили, кроме случайно попавших

под руку вещей: одеяла, кое-что из платья. Увели всех лошадей

и украли весь запас зерна, ограбили баню, где правда было много

хороших вещей: садовые инструменты, три или четыре двенадцати

пудовые бочки с маслом (целый капитал) и много разных других

предметов. Нудичка и батюшка храбро воюют с бандами хулиганья

и пока довольно успешно их отваживают. Эти банды приходили и за

нами, говоря, что князь и его семья уже вернулись. Они искали нас

везде, даже на чердаке и в башенке. Не знаю, что бы они сделали,

если бы нашли. Я все-таки рада, что нас там не было.

[gama (from livejournal.com)]

Мы с Ольгой были увлечены этой картиной, когда послышались

голоса, прибежала Ильчанинова и потом показалась группа офице

ров, несших носилки. Сейчас я как-то плохо помню этот эпизод.

Татьяна говорит, что я вошла в комнату, говоря ей, что несут ране

ного, но что "it is better not to look”. Я помню что-то в этом роде,

хотя советовать Тане не смотреть, тогда когда нужно было помочь,

было бы больше чем глупо. Кажется, я хотела сказать, что не нужно,

чтобы мама смотрела. Теперь я не без некоторого стыда думаю, что

тогда я все-таки "заметушилась" (т.е. переволновалась). Наверно,

нервы были очень напряжены картиной боя, которую мы только

что если не видели, то слышали и слишком ясно себе представили.

Этот раненый, бледный, окровавленный, — реальный представитель

этого перечувствованного нами боя, — завершил картину и на ка

кую-нибудь минуту лишил нас обычного хладнокровия.

[gama (from livejournal.com)]

Дочь Дембицкого тоже

переправилась, но со всякими приключениями. Она тоже переоделась

пленным, но на беду, выходя из лодки, увидела Красовского, кото

рый пошел на переправу. Это теперь самое модное место прогулок

всех ’’беглых”. Увидя знакомое лицо, Дембицкая имела неосторож

ность приподнять башлык и улыбнуться Красовскому. Тот подо

шел и хотел помочь ей выйти из лодки. Тогда солдат-румын увидел,

что тут что-то неладно; он схватил Дембицкую и потащил к себе.

”Я тащу ее к себе —румын к себе, — рассказывал нам Красовский. —

Вижу, что дело неладно, и теперь уж делаю вид, что с ней незнаком.

Бегу к коменданту, чтобы он спас ее, и по дороге встречаю Дембиц

кого и Виктора. Тут бежит с берега еврей и кричит, что ее бьют

румыны; все мы бежим обратно; Дембицкий кричит, что это его

дочь, Виктор, что это его жена. Румыны никого не слушают и шты

ком загоняют ее в лодку. Мне тоже досталось, но не сильно”, -

заканчивает свой рассказ Красовский. Залесский тоже присутствовал

при этой картине. Солдат не только ударил Дембицкую два раза

прикладом, но и выстрелил из винтовки, будто бы целя в нее. ”Я

уже собирался его драть, но видя, что ничего не выйдет, поспешил

убежать”, — рассказывал Залесский.

[gama (from livejournal.com)]

Третьего дня сюда переправилась Нудичка. Переодетая, потому

что за ней следят, она переплыла на лодке, несмотря на то, что ей

было очень страшно. Она привезла денег, немного белья, все то, что

она могла намотать на себя; главная же цель ее поездки заключалась

в том, чтобы предупредить нас, что нас все время имеют в виду; что

наша жизнь обеспечена только румынами, что если Днестр станет,

нас найдут, так как каждый товарищ в Могилеве знает наш адрес

и адрес других помещиков здесь в Атаках. Что должна была чувст

вовать Нудичка, слушая каждый день разговоры об уничтожении

нас и всех нам подобных, что она пережила за эти дни, видно по ее

лицу. Видно, что она исстрадалась душою.

Я считаю Нудичку человеком совсем необыкновенным. Если

и есть второй такой по бескорыстию и самозабвению — это вели

чайшая редкость. Если бы Нудичка относилась ко всем людям так,

как она относится к нам, она бы была святой.

[gama (from livejournal.com)]

Вот как я сегодня брала ванну, в первый раз с тех пор, как мы

живем в Атаках. Здесь это целое событие, так как, конечно, водо

проводов нет и воду нужно возить издалека в бочке. Но этим, ка

жется, никто не смущается, так как не думаю, чтобы многим пришло

в голову брать ванны. После долгих поисков нашли человека, кото

рый согласился привезти воды, и тогда только я стала надеяться, что

это будет возможно. Но когда мне сказали, что ванна готова, т.е.

вода нагрета, меня ждало некоторое изумление: оказывается, что

ванна ставится в кухне, около плиты, и тут предоставляется желаю

щим купаться. Когда я пришла в кухню, то была озадачена: там

находились 4 девки, исполняющие разные должности в этом доме,

все занятые различными работами. Что делать? В чужой монастырь

со своим уставом не суйся. Прогнать их было нельзя, поэтому je pris

mon courage a deux mains и полезла в ванну. Девки с интересом

наблюдали за этой процедурой. Это пример того, как можно опус

титься в таких условиях, как мы живем.

[gama (from livejournal.com)]

ерновицы, 7 (20) января 1919.

«Hotel Central».

Вчера провели день довольно разнообразно; все-таки тут лучше,

чем в Атаках! Татьяна, Ольга и я встали утром раньше обыкновен

ного и пошли в собор. Конечно, пока Татьяна и Ольга раскачались со

своих одров, да пока мы ходили пить кофе, — поспели только к са

мому к о щ у службы. Правда, что это и не так плохо, так как мы

ничего не понимаем по-румынски. Около десяти крестный ход

двинулся из собора. Мы пробрались в самый перед и шли чуть ли не

за самим митрополитом, среди каких-то важных здешних бюргеров

и офицеров. Прошли таким образом через весь город на Marienplatz,

где в маленьком сквере стоит крест над небольшим водоемом.

Тут святили воду. Здесь этому делу по-видимому придают боль

шое значение и сам ход на Иордан стараются сделать как можно

эффектнее. На нас, видавших лучшее, это не производит большого

впечатления, но православные жители Черновиц очень горды своей

”prozessione”. / .../

После обеда мы с мамой ходили на новую квартиру. Там все еще

вверх дном, переедем только завтра.

Вечером, к четырем часам, мама, Татьяна, Ольга, я и все Красов

ские пошли к отцу Михаилу, который накормил нас кутьей. Он мне

очень нравится. Хочу попросить его написать мне ектению по-румын

ски, чтобы можно было понимать в церкви.

Он обещал помочь найти хутор для ’’коммуны”.

[gama (from livejournal.com)]

... На этом я кончаю диктовать мой дневник. Записью 7 января

1919 года кончается 3-я тетрадь, продолжения не существует. Я об

рываю мои записи переживаний 1914-1919 гг. сознательно и без

большого сожаления.

Наше невольное пребывание в Черновицах, сначала в «Hotel

Central», а потом в нанятой нами квартире, оборвалось неожидан

ным и резким аккордом. Наша жизнь и судьба в течение нескольких

дней, или даже нескольких часов, изменились. Этой перемены мы

тогда не заметили и не поняли. Это событие я хочу кратко описать

по памяти: как ”сама судьба взяла нашу жизнь в свои руки”. А так

же сказать несколько слов о судьбе членов моей семьи, т.е. тех лиц,

которые играют такую большую роль в моих воспоминаниях: о судь

бе моих родителей, братьев и сестер.

[gama (from livejournal.com)]

Наша жизнь в Черновицах начала налаживаться. Мы подружились

с отцом Евгением Козаком, профессором православной Духовной

Академии, и с диаконом о. Михаилом Урсуляком. Оба были ярые

”старороссы” и противники австро-униатской Украины. Оба мечтали

о великой и мощной России. По протекции проф. Козака, мудрого

и добрейшего патриарха с белой бородой, нас троих — Татьяну,

Ольгу и меня — записали как ”ausserordentliche Нбгег” на курс в уни

верситете (философия и богословие). С этого момента мы были

устроены, с радостью и энтузиазмом посещали курсы. Первое время

295

нашего пребывания в Черновицах лекции читались еще на немецком

языке. Профессор Siegel читал о Спинозе. Мы все больше и больше

усваивали немецкий язык. На богословском факультете препода

вали на немецком, румынском и церковно-славянском языках.

Помню, какое удивление вызвало среди студентов-богословов,

когда Ольга начала бегло читать ”В начале бе Слово...”

[gama (from livejournal.com)]

Кроме университета, были, конечно, все работы по домашнему

хозяйству, скорее нудные и скучные. После первых попыток найти

прислугу мы решили делать все сами. ”Дома” настроение было

натянутое, нервное, все легко раздражались. Сейчас я не помню, как

развлекались наши братья. Мы же трое много бродили по городу

и везде и во всем находили возможность быть довольными и весе

лыми. Помню также несколько тяжелых болезней. Должна приба

вить, что все врачи, которых иногда необходимо было посещать,

никогда не соглашались брать платы: узнав нашу фамилию, усердно

старались помочь ”so einer hohen Familie”. Теперь, в 1982 году, это

звучит, как сказка. Были тогда времена другие, или люди? Тогда все

старались помочь ”бедным беженцам”, и наши протесты не помогали.

Потом мы часто вспоминали один ”прекрасный день” : Ольга

и я были одни дома, — не знаю, где были остальные. У Ольги был

нарыв на веке и перевязка на голове. Я сидела и читала. Вдруг зво

нок у входной двери. Редкость - к нам мало кто ходил. Ольга

пошла открывать дверь и вернулась в комнату с пожилой, хорошо

одетой дамой. ”Ah, c’est vous la petite princesse?” — спросила она.

[gama (from livejournal.com)]

Нас тогда нелегко было удивить, но то, что она нам сказала,

было ново и почти неправдоподобно. Она — графиня Helene Saint-

Quentin — училась в пансионе в Дрездене и там была дружна с одной

”princesse Sayn-Wittgenstein”. У графини было имение в дальних

окрестностях Черновиц. Она жила одна: муж ее и трое детей были

еще (после окончания войны) в Вене и должны были в ближайшее

время вернуться домой в Буковину. Приехавши по делам имения

в Черновицы, графиня остановилась в «Hotel Central», там услышала

о нас и решила разыскать родственников своей подруги. Скоро

вернулись родители и Таня. Уже шел оживленный разговор по-

французски.

Скоро, узнав нас поближе, графиня пригласила нас — трех

сестер и брата Андрея — на лето к себе в имение Жадова, в долине

реки Серет. Я не могу сейчас вспомнить все подробности. Графиня

стала часто приходить к нам и уговаривать нас переехать к ней.

Тем временем вернулись из Вены ее муж (отставной генерал 7-го

драгунского полка австрийской императорской армии), дочь Дэзи

[gama (from livejournal.com)]

(ровесница Ольги) и два сына. Теперь я с удивлением вспоминаю,

что тогда нам было ’’стыдно” признаться в нашем безысходном

положении; было стыдно быть бездомными ”беженцами”. Хотелось

перед ”чужими” спрятаться. Ведь тогда мы были одни из первых

эмигрантов в Европе.

Таким образом летом 1919 года мы попали в деревню. Деревен

ский дом, хотя и очень пострадавший во время войны (Буковина

несколько раз переходила из рук в руки), запущенный сад, лето,

лес! Для нас началась новая жизнь.

Раньше мы совсем не знали, что такое Буковина. И еще меньше

знали, что в самой Буковине существовали строгие подразделения:

соседние долины рек Серета и Прута — это были два отдельных,

особых мира. Мы попали в мир Серета — ”das Serethtal”, —сказочное

место: отроги Карпат, огромные буковые и хвойные леса, живопис

ная река Серет. Особенность этой страны —удивительная терпимость

ее жителей: румынские, немецкие, украинские (гуцульские), еврей

ские деревни жили хотя и каждая по-своему, но удивительно тер

пимо по отношению друг к другу. Почти все люди говорили на

нескольких языках.

[gama (from livejournal.com)]

В долине Серета жило, кажется, пять помещиков, некоторые

скромно, другие владели огромными имениями. Почти что все эти

помещики были или в родстве, или друш ш между собой, но были

и семейные и политические распри.

Наше появление в семье Saint-Quentin подействовало на спокой

ный Serethtal, как бомба. По несколько раз в неделю запрягалась

крестьянская ”арба” и семья возила нас показывать соседям и родст

венникам. Это была сенсация. Потом никогда в жизни я не встречала

столько гостеприимства, столько ласки и симпатии, как в чужой нам

Буковине. Нас как бы передавали из рук в руки. Всю мою жизнь

я с благодарностью вспоминаю этих таких добрых новых друзей.

Имена и названия до сего дня звучат напоминанием любви, приюта

и дружбы: имения Жадова, Слободзия (Marie Kraigher), Панка (баро

несса Marie Wassilko), Carapciu (Marie von Grigorcea), Berhomet (граф

Constantin Wassilko). Везде были друзья, везде было трогательное

гостеприимство. К тому же — настроение первого послевоенного

года. Неудивительно, что мы всем сердцем предались радости жизни.

[gama (from livejournal.com)]

Свадьба сестры моей Тани в ноябре 1920 года с сыном самого

крупного помещика в Serethtal —Konstantin Wassilko. Брак, который

обещал столько радости и счастья, принес молодым, нежно любящим

друг друга, много горя. Мой beau-frere Константин умер от рака

в 1932 году, через 12 лет после свадьбы. Он оставил Таню с двумя

маленькими детьми. После смерти Константина и тяжелой болезни

самой Тани, она и ее дети проводили каждое лето, до начала 2-й

Мировой войны, у нас в Schonstein. В сентябре 1939 года они уехали

последним поездом обратно в Бергомет. Прошло 34 года до того

дня, когда мы смогли опять встретиться, когда всей ее семье (7 че

ловек) с большими трудностями и препятствиями удалось вы

рваться из коммунистического "рая” Румынии. Вся их семья эмигри

ровала в Германию. Таня прожила последние полгода со своей доче

рью и ее мужем в Lunen, где скончалась в 1974 году. Она там и

похоронена. За эти 34 года разлуки наши жизни пошли по совсем

различным дорогам, но дружба и любовь пережили и это испытание.

[gama (from livejournal.com)]

Мама жила и скончалась у нас в Чехии, в имении моего мужа,

графа Андрея Разумовского, в марте 1927 года. Мы похоронили ее

на тихом деревенском кладбище, которое граничит с нашим садом

в Schonstein. В 1939 году мы похоронили рядом с ней брата моего

Андрея. Сестра моя Ольга, после долгих мытарств в Чехии, Франции,

Венгрии, Австрии, умерла у нас в Вене (в 1943 году) и похоронена

на русском кладбище в Вене.

[gama (from livejournal.com)]

После смерти мамы, отец мой женился на Елизавете Михайловне

Карцевой, вдове генерала Карцева, убитого в 1917 году собствен

ными солдатами. Семья Карцевых были друзьями моих родителей

в Киеве. Мой отец жил и умер (в 1934 году) на острове Капри, где

и похоронен на одном из прекраснейших кладбищ мира.

Брат мой Андрей годами жил в Бухаресте, где работал в банке

Chrissoveloni. Он женился на болгарке —Раде Дренской. Потом забо

лел лейкемией, приехал тяжело больной в Вену, где прожил еще

полгода, и умер у нас в ноябре 1939 года.