и с лакеями

[arbeka]

и с лакеями это самое

"Пушкин, например, впервые умер как раз в 1830 году,
весной. Свидетельство о смерти подписано великим диагно
стом Белинским:

«Итак, тридцатым годом кончился или, лучше сказать,
внезапно оборвался период Пушкинский» так как кончился
и сам Пушкин, а вместе с ним и его влияние; с тех пор
почти ни одного бывалого звука не сорвалось с его лиры».
Положим, Белинский был тогда не особенно еще велик:
первокурсник-второгодник, — но и студенты успевающие,
а также не студенты, как-то все вдруг почувствовали, что
перестали ожидать новых текстов Пушкина как событий
своей жизни. Хотя он и оставался, без всякого сомнения,
первым поэтом, но для новых взрослых сделался не инте
ресен, — а это ведь и есть, считайте, смерть. О, разумеется,

https://imwerden.de/pdf/lurie_izlomanny_arshin_2012__ocr.pdf
.....................


Жизнь — как и должно быть, если агентура не халту

рит, — подтвердила его правоту. Пушкин тогда сколько-то

ещё пробыл в Москве (и сильно проигрался) — уехал-таки

на Кавказ (там проигрался в пух) — в конце сентября воз

вратился в Москву (продулся опять), в октябре отправился

в Малинники и Павловское, к дамам Вульф, с ноября жил

в Петербурге (играя ночи напролёт, и всё несчастливо) —

и вот Великим постом прибыл снова в Москву, — а огром

ный карточный долг гнался за ним по пятам.
............................
Судя по всему, Пушкина пасла шайка шулеров — про

фессионалов и любителей. Некто Лука Жемчужников. Не

кто Огонь-Догановский. Некто Великопольский. Известный

граф Толстой. И другие. Одному только Луке Пушкин был

должен тысяч 5, а всем вместе — как бы не 40. Впрочем,

они охотно принимали его векселя, соглашались (разумеет

ся, под солидный процент) на уплату по частям; иной раз

давали отыграться (особенно если он ставил рукопись), а то

и ссужали (опять же под процент) тысячей-другой.
.......................
К Страстной неделе 1830 года имущество Пушкина (не

считая одежды) составляли: два перстня на пальцах (талис

ман Волшебницы и подарок Гения чистой красоты) и об

руч — золотой, с яшмой — на правом предплечье, под ру

башкой. Ну и крестик на шее.

Плюс надежда, что сумасшедший Смирдин купит, как

обещал, оптом все нераспроданные книги (прошлогодние

два тома «Стихотворений», отдельные главы «Онегина» и

проч.) — и копирайт на четыре года. 30 тысяч — жаль,

что в рассрочку, но всё-таки — постоянный доход: 600 р.

каждый месяц — в сущности, совсем недурно — да толь

ко не для человека, у которого в номере (гостиница Коппа;

Глинищенский пер., между Тверской и Большой Дмитров

кой) на полу валяется черновик письма к неизвестному

(к этому самому, небось, Огонь-Догановскому): Я ни как не

в состоянии, попричине дурных оборотов, заплатить вдруг

25 тыс.

Был ещё договор с Погодиным: как только тираж «Мо

сковского вестника» дойдёт до 1200 экз. — сразу Пушкину,

как ведущему сотруднику, — 10 тысяч р. Тираж доходил

покамест (чёрт знает, почему) — хорошо если до 120. Боль

ше пары тысяч не перехватить.

Положение — похуже, чем у Хлестакова в Действии

первом.
...................
Поговорим о материальных средствах; я придаю им

мало значения. Моего состояния мне было до сих пор доста

точно. Будет ли достаточно для женатого? Я не потерплю

ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения,

чтобы она не бывала там, где ей должно блистать и развле

каться. Она вправе этого требовать. Чтобы сделать ей угод

ное, я готов пожертвовать всеми моими вкусами, всем, что

я страстно люблю в жизни, самим существованием моим,

совершенно свободным и богатым приключениями. Одна

ко, не будет ли она роптать, если положение её в свете не

будет столь блестяще, как она заслуживает и как я того

хотел бы?»

Ну и заключить фразой неубиенной:

«— Таковы, отчасти, мои опасения. Трепещу при мысли,

что вы найдёте их вполне благоразумными».

Гордиев такой бантик из колючей проволоки. Успокой

те меня, попечительная мать. Возобновите в моей памяти

хотя бы одну причину, по которой самая приятная для

юной красавицы участь — выйти без любви за человека

без денег.
........................
Н. И. Гончарову не умиляли т. н. страсти мужчин, но

уж фантазии девиц — не занимали вовсе; и посоветоваться

с петербургской тетушкой она не могла — ввиду отсутствия

мобильной, междугородной, вообще телефонной связи. Вре

мени не было, Пушкин уплывал из рук. Старинной фами

лии; высшего общества; известен государю; почти наверное

не злой; ах-ах, ниже ростом! какие нежности при нашей

бедности; ах-ах, ногти красит и не стрижёт! говорят —

игрок; говорят — волокита; а вокруг-то ангелы без вредных

привычек так и вьются, не правда ли?

Впоследствии Пушкин с Натальей этой Ивановной даже

подружился ненадолго, вместе выпивали: пьющая была;

когда его спрашивали: с чего это он забрал к себе её до

черей, он добродушно отвечал: а она всё пьет и с лакеями

это самое
.....................
Перейдём к тому, что ты мне говоришь

по вопросу о том, что я могу тебе дать. Ты знаешь состоя

ние моих дел. Правда, у меня тысяча душ, но две трети

моего имения заложены в Воспитательном Доме. Олиньке

я даю около 4000 р. в год. У меня остаётся из имения, до

ставшегося мне по разделу с моим покойным братом, 200

душ совершенно чистых, — и их я передаю тебе в твоё пол

ное и совершенное распоряжение. Они могут дать 4000 р.

ежегодного дохода, а со временем, быть может, дадут тебе

и больше. — Мой добрый друг!» — и проч.

Ну вот, почти и приплыли. Эти 200 совершенно чистых

душ м. п. с жёнами и детьми населяли, как оказалось,

сельцо Кистенёво, Тимашево тож, Алатырского (потом Сер-

гачского) у. Нижегородской губ. Располагавшееся — надо

же! — близ самого села Болдина. Что и требовалось дока

зать. Души же надо, сверив со списком, принять на месте.

(И Cholera morbus уже показалась в низовьях Волги. Бол-

динская осень неизбежна.
.......................
Заложить в Опекунском совете — 200 р. за штуку —
и за вычетом срочных выплат останется как раз на при
даное (11 тысяч) и на первый год счастия (17 000). Имен
но такой он представлял себе расходную часть семейного
бюджета, — и надо признать, что это была реалистичная
оценка. Даже в Петербурге, даже с большим семейством
и квартирой на Мойке такой суммы хватило бы на впол
не безбедную жизнь. Другое дело — доходы, но при любом
раскладе (оскудеют вольные хлеба — поклонимся Хозяину)
дефицит планировался сравнительно небольшой.
«Взять жену без состояния — я в состоянии, но входить
в долги для её тряпок я не в состоянии».
Но не тут-то было: вошёл, и входил всё глубже, и через
шесть лет стоял уже на отметке минус 130 000. Практиче
ски — в точке невозврата. На краю дефолта, по русски —

Comments

[gama (from livejournal.com)]

То же самое и с водевилем: карте — место, тронул —
ходи, судьба — индейка. Вот некоторые полагают, что то
гда, рокового 6 апреля 1830 года, Пушкин, как Германн
в «Пиковой даме», обдёрнулся: а если бы велел извозчику
вместо Большой Никитской катить, как обычно, на Пресню,
то (даже оставляя в скобках, что Екатерина Ушакова люби
ла стихи Пушкина и даже вроде бы в него была влюблена),
по крайней мере, не так скоро попал бы на счётчик.

[gama (from livejournal.com)]

помните Николая Бо

рисовича: мы с вами застали его как раз на рабочем месте:

в VII главе «Былого и дум».

Возглавляемая им Экспедиция была, так сказать, сво

бодной административной зоной: бюрократические порядки

XIX века на неё не распространялись (точнее, Н. Б. плевать

на них хотел), — сюда и в 1820 году всё ещё можно было

записать канцеляристом восьмилетнего ребёнка. Понятно,

не с улицы, а ежели, к примеру, малыш приходится, так

сказать, воспитанником гвардии капитану и кавалеру Ива

ну Алексеевичу Яковлеву, с которым в своё время, ещё в

Петербурге, доводилось и жжёнку пить, — и вообще тогда

Яковлев и Юсупов вращались в одном кругу. Классовая со

лидарность плюс общечеловеческие ценности: капитанский

воспитанник — статус, прямо скажем, ниже плинтуса,

Иван же Алексеевич прихварывал; случись что, незакон

ному наследнику, начав с нуля, карабкаться в дворянство

пол жизни. А «Колокол» кто будет издавать?

Так что Герцен, не проведя на службе ни часа, был уже

губернским секретарём, когда (в 1829 году) решил посту

пить в МГУ на дневное, хотя для таких, как он, мелких,

но перспективных (т. е. со связями или с деньгами) служа

щих предусмотрены были краткосрочные вечерние курсы:

отсидите положенное число лекций, сдайте экзамены (своим

же репетиторам: 20 р. профессору за урок) — и карьера от

крыта до самого горизонта; спешите, как говорится, делать

добро. На что ему, Герцену, и указали в университетском

Совете; дескать, вам, юноша, в другую дверь — и вам же

лучше, там лестница не такая крутая, быстрей взберётесь,

куда стремитесь; а в студенты чиновников не принимают;

не положено. Но юноша желал во что бы то ни стало овла-

32

[gama (from livejournal.com)]

Тут-то князь Юсупов и оказал услугу

освободительному движению.

«Он позвал секретаря и велел ему написать отпуск на

три года. Секретарь помялся-помялся и доложил со страхом

пополам, что отпуск более нежели на четыре месяца нельзя

давать без высочайшего разрешения.

— Какой вздор, братец, — сказал ему князь, — что тут

затрудняться; ну — в отпуск нельзя, пиши, что я коман

дирую его для усовершенствования в науках — слушать

университетский курс.

Секретарь написал, и на другой день я уже сидел в ам

фитеатре физико-математической аудитории»

[gama (from livejournal.com)]

Вот каков был князь Юсупов. Своих не сдавал и отка

за не терпел. Дядюшку Пушкина (не родного, не Василья

Львовича, а супруга Елизаветы Львовны — Сонцова), — тот

тоже служил в Экспедиции — он лет пять тому предста

вил к пожалованию в камергеры. А Сонцов был всего лишь

статский, что ли, советник, — выше камер-юнкера ему не

полагалось — камер-юнкера и дали. Юсупов — неслыханное

дело — направил протест: Сонцов будет в камер-юнкерском

мундире выглядеть комично — слишком толст! Император

Александр — тоже небывалая вещь — уступил.

[gama (from livejournal.com)]

Потому что Николай Борисович имел его бабушку. То

есть наоборот. (В Архангельском, в одной из зал, висела,

пока император Павел не отобрал, картина, на которой

Юсупов и Екатерина II были запечатлены в прикиде Апол

лона и Афродиты. Интереса к делу Н. Б. не утратил и на

девятом десятке: для большого чувства содержал балерину,

для обмена веществ — крепостной мюзик-холл со стрип

тизом, не чурался и случайных связей; одной барышне,

какой-то Вере Тюриной, не далее как в позапрошлом году,

предлагал, по слухам, 50 тысяч.)

[gama (from livejournal.com)]

Не думаю, впрочем, что Ю*** осмелился бы изложить её

с такой же безбоязненной прямотой. Тут Аристипп напо

минает нам, скорей, С. В. Михалкова.

«...Кто-то осуждал его за то, что он живёт с гетерой. “Но

разве не всё равно, — сказал Аристипп, — занять ли та-

36

кой дом, в котором жили многие, или такой, в котором ни

кто не жил?” — “Всё равно”, — отвечал тот. “И не всё ли

равно, плыть ли на корабле, где уж плавали тысячи людей

или где ещё никто не плавал?” — “Конечно, всё равно”. —

“Вот так же, — сказал Аристипп, — всё равно, жить ли

с женщиной, которую уже знавали, или с такой, которую

никто не трогал”»

[gama (from livejournal.com)]

Не желали взять в толк. Даже Вяземский на минуту

взбурлил:

«Пушкин <...> пишет послание к Юсупову. Ах! он про

клятый! Неужели после того будет он тою же рукою тре

пать и невесту свою?»

«Литературная газета» с «Посланием» вышла 26 мая, до

Москвы добралась вряд ли раньше ЗО-го.

[gama (from livejournal.com)]

Вот и воспроизведём. Прямо по журналу. Верней, по тет

радке с приложением к нему — «Новый живописец обще

ства и литтературы». (Время было такое, — некогда пошу

тил В. Ш., — что литература писалась через три т. Ещё и

пару ятей — для колорита — сохраним.)

№ 10. Май 1830. Печатать позволяется. Москва, Июня

2 дня 1830 года. Ценсор Сергей Глинка.

УТРО В КАБИНЕТЪ ЗНАТНОГО БАРИНА.

Подлецов, секретарь князя Беззубова (входит в ком

нату с портфелем). Двенадцатый! А его сиятельство ещё

изволит почивать! Заспался что-то сегодня... видно, где-

нибудь зашалиться изволил (улыбается) — а пора бы

перестать, кажется, и не под лета... (Испугавшись, осмат

ривается во все стороны.) Экой я дурачина! говорю так

громко и не подумаю, что здесь стены слышат! (Громко.)

Слава Богу! Его сиятельство так свеж, бодр и при высо

ких душевных качествах отличён от Бога и телесною кре

постью...

[gama (from livejournal.com)]

Нет, любезный! стара штука:

нынче знают расчёт очень хорошо! Честный секретарь берёт

ныне, по крайней мере, 10 процентов на сто, а побессовест

нее — так в старых претензиях только 10 процентов остав

ляют просителю. И не справедливо ли требование? Ведь

дела приказные составляют имение секретарей и судей;

что ж за имение, если оно и десяти процентов не даёт?

Про взятки мы читали — правда, давно — у Капни

ста, вскоре прочитаем у Гоголя, далее везде. Но вот эту-то

идею — буквально эту: что государство есть частная соб

ственность бюрократии — приписывают, если не ошиба

юсь, Карлу Марксу и ещё восторгаются: какой мыслитель

пронзительный! как рентгеновским лучом по загнивающе

му капитализму полоснул! Однако на дворе лето 1830 года,

Маркс осенью пойдёт в первый класс гимназии Фридриха-

Вильгельма в городе Трире. Ау, Карлуша! Привет из Бело

каменной! Успехов в учёбе

[gama (from livejournal.com)]

Подлецов. Ваше сиятельство! пощадите, помилуйте!

Князь. Извольте, сударь, требовать отставки, или я

вас выгоню. — Уф! Ванюшка! веди меня... мне надобно

отдохнуть...

(Уходит, поддерживаемый Камердинером.)

Подлецов (стоит долго в задумчивости). Итак —

десять лет ползанья, поклонов, грехов, и что наградою!

(В отчаянии бежит вон.)

Камердинер (входит с другой стороны). Ушёл? По

делам бездельнику! Любовь Ивановна согнала секретаря,

а я, Иван Иванович, поставлю на его место другого! Барин

прибит девчонкою, дела отложены до завтра, а просителям

я пойду сказать, что его сиятельство занят и не может

никого допустить к себе. Неужели у многих бар так про

ходит утро в кабинете? (Смеётся.) Не знаю! мы люди

тёмные...

Воображаемый занавес.

Имени автора в журнале нет, но почему-то все и так зна

ли, что автор — Николай Полевой. Гадали, прогуливаясь по

бульварам и вдоль прудов: не подошлёт ли князь Юсупов

[gama (from livejournal.com)]

Юсупов никаких противоправных действий себе не по

зволил, а накатал телегу в инстанции. Те отреагировали

моментально: турнули Сергея Глинку из цензоров, лишив

даже пенсиона. (Глинка знал, что это рано или поздно слу

чится, — был, говорят, лучшим цензором в мире: якобы

подписывал всё не читая. Но тут не так: Полевого-то фелье

тон в «Телеграфе» он, безусловно, прочёл, а Пушкина сти

хи в «Литгазете» — сам признавался после — не успел.

Вот и пропустил личность — чуть ли не ФИО Знатного

Барина. А перескажи Подлецов пушкинское послание не

так близко к тексту — фиг бы Юсупов доказал, что Без

зубов — карикатура на него. Прочие аргументы — вроде

того, что имена собачек идентичны, — всерьёз не работали,

а тут не отопрёшься: в сатире выведен тот самый человек,

которому посвящено послание, — а оно слишком известно

кому посвящено.