и с лакеями

[arbeka]

и с лакеями это самое

"Пушкин, например, впервые умер как раз в 1830 году,
весной. Свидетельство о смерти подписано великим диагно
стом Белинским:

«Итак, тридцатым годом кончился или, лучше сказать,
внезапно оборвался период Пушкинский» так как кончился
и сам Пушкин, а вместе с ним и его влияние; с тех пор
почти ни одного бывалого звука не сорвалось с его лиры».
Положим, Белинский был тогда не особенно еще велик:
первокурсник-второгодник, — но и студенты успевающие,
а также не студенты, как-то все вдруг почувствовали, что
перестали ожидать новых текстов Пушкина как событий
своей жизни. Хотя он и оставался, без всякого сомнения,
первым поэтом, но для новых взрослых сделался не инте
ресен, — а это ведь и есть, считайте, смерть. О, разумеется,

https://imwerden.de/pdf/lurie_izlomanny_arshin_2012__ocr.pdf
.....................


Жизнь — как и должно быть, если агентура не халту

рит, — подтвердила его правоту. Пушкин тогда сколько-то

ещё пробыл в Москве (и сильно проигрался) — уехал-таки

на Кавказ (там проигрался в пух) — в конце сентября воз

вратился в Москву (продулся опять), в октябре отправился

в Малинники и Павловское, к дамам Вульф, с ноября жил

в Петербурге (играя ночи напролёт, и всё несчастливо) —

и вот Великим постом прибыл снова в Москву, — а огром

ный карточный долг гнался за ним по пятам.
............................
Судя по всему, Пушкина пасла шайка шулеров — про

фессионалов и любителей. Некто Лука Жемчужников. Не

кто Огонь-Догановский. Некто Великопольский. Известный

граф Толстой. И другие. Одному только Луке Пушкин был

должен тысяч 5, а всем вместе — как бы не 40. Впрочем,

они охотно принимали его векселя, соглашались (разумеет

ся, под солидный процент) на уплату по частям; иной раз

давали отыграться (особенно если он ставил рукопись), а то

и ссужали (опять же под процент) тысячей-другой.
.......................
К Страстной неделе 1830 года имущество Пушкина (не

считая одежды) составляли: два перстня на пальцах (талис

ман Волшебницы и подарок Гения чистой красоты) и об

руч — золотой, с яшмой — на правом предплечье, под ру

башкой. Ну и крестик на шее.

Плюс надежда, что сумасшедший Смирдин купит, как

обещал, оптом все нераспроданные книги (прошлогодние

два тома «Стихотворений», отдельные главы «Онегина» и

проч.) — и копирайт на четыре года. 30 тысяч — жаль,

что в рассрочку, но всё-таки — постоянный доход: 600 р.

каждый месяц — в сущности, совсем недурно — да толь

ко не для человека, у которого в номере (гостиница Коппа;

Глинищенский пер., между Тверской и Большой Дмитров

кой) на полу валяется черновик письма к неизвестному

(к этому самому, небось, Огонь-Догановскому): Я ни как не

в состоянии, попричине дурных оборотов, заплатить вдруг

25 тыс.

Был ещё договор с Погодиным: как только тираж «Мо

сковского вестника» дойдёт до 1200 экз. — сразу Пушкину,

как ведущему сотруднику, — 10 тысяч р. Тираж доходил

покамест (чёрт знает, почему) — хорошо если до 120. Боль

ше пары тысяч не перехватить.

Положение — похуже, чем у Хлестакова в Действии

первом.
...................
Поговорим о материальных средствах; я придаю им

мало значения. Моего состояния мне было до сих пор доста

точно. Будет ли достаточно для женатого? Я не потерплю

ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения,

чтобы она не бывала там, где ей должно блистать и развле

каться. Она вправе этого требовать. Чтобы сделать ей угод

ное, я готов пожертвовать всеми моими вкусами, всем, что

я страстно люблю в жизни, самим существованием моим,

совершенно свободным и богатым приключениями. Одна

ко, не будет ли она роптать, если положение её в свете не

будет столь блестяще, как она заслуживает и как я того

хотел бы?»

Ну и заключить фразой неубиенной:

«— Таковы, отчасти, мои опасения. Трепещу при мысли,

что вы найдёте их вполне благоразумными».

Гордиев такой бантик из колючей проволоки. Успокой

те меня, попечительная мать. Возобновите в моей памяти

хотя бы одну причину, по которой самая приятная для

юной красавицы участь — выйти без любви за человека

без денег.
........................
Н. И. Гончарову не умиляли т. н. страсти мужчин, но

уж фантазии девиц — не занимали вовсе; и посоветоваться

с петербургской тетушкой она не могла — ввиду отсутствия

мобильной, междугородной, вообще телефонной связи. Вре

мени не было, Пушкин уплывал из рук. Старинной фами

лии; высшего общества; известен государю; почти наверное

не злой; ах-ах, ниже ростом! какие нежности при нашей

бедности; ах-ах, ногти красит и не стрижёт! говорят —

игрок; говорят — волокита; а вокруг-то ангелы без вредных

привычек так и вьются, не правда ли?

Впоследствии Пушкин с Натальей этой Ивановной даже

подружился ненадолго, вместе выпивали: пьющая была;

когда его спрашивали: с чего это он забрал к себе её до

черей, он добродушно отвечал: а она всё пьет и с лакеями

это самое
.....................
Перейдём к тому, что ты мне говоришь

по вопросу о том, что я могу тебе дать. Ты знаешь состоя

ние моих дел. Правда, у меня тысяча душ, но две трети

моего имения заложены в Воспитательном Доме. Олиньке

я даю около 4000 р. в год. У меня остаётся из имения, до

ставшегося мне по разделу с моим покойным братом, 200

душ совершенно чистых, — и их я передаю тебе в твоё пол

ное и совершенное распоряжение. Они могут дать 4000 р.

ежегодного дохода, а со временем, быть может, дадут тебе

и больше. — Мой добрый друг!» — и проч.

Ну вот, почти и приплыли. Эти 200 совершенно чистых

душ м. п. с жёнами и детьми населяли, как оказалось,

сельцо Кистенёво, Тимашево тож, Алатырского (потом Сер-

гачского) у. Нижегородской губ. Располагавшееся — надо

же! — близ самого села Болдина. Что и требовалось дока

зать. Души же надо, сверив со списком, принять на месте.

(И Cholera morbus уже показалась в низовьях Волги. Бол-

динская осень неизбежна.
.......................
Заложить в Опекунском совете — 200 р. за штуку —
и за вычетом срочных выплат останется как раз на при
даное (11 тысяч) и на первый год счастия (17 000). Имен
но такой он представлял себе расходную часть семейного
бюджета, — и надо признать, что это была реалистичная
оценка. Даже в Петербурге, даже с большим семейством
и квартирой на Мойке такой суммы хватило бы на впол
не безбедную жизнь. Другое дело — доходы, но при любом
раскладе (оскудеют вольные хлеба — поклонимся Хозяину)
дефицит планировался сравнительно небольшой.
«Взять жену без состояния — я в состоянии, но входить
в долги для её тряпок я не в состоянии».
Но не тут-то было: вошёл, и входил всё глубже, и через
шесть лет стоял уже на отметке минус 130 000. Практиче
ски — в точке невозврата. На краю дефолта, по русски —