Утешение

[arbeka]

Утешение утешением

"Впрочем, не бывает жизни без проблем. В той же Москве Нейгауз снова встречает ту «дочь помещика», о которой вспоминает моя бабушка. Милицу Бородкину.

Далее передаю слово З. Н. Пастернак. «В 1925 году я родила сына – Адриана Нейгауза, а через год стала ждать второго ребенка. И тут как-то пришла Ирина Сергеевна (Асмус – Г.Н.) и сообщила мне потрясшую меня весть: Милица Сергеевна, которая была невестой Генриха Густавовича в то время, когда мы с ним познакомились, родила два года назад от него девочку. Я была в ужасе, главным образом от того, что он мог скрыть это от меня. Взяв Адика на руки, я ушла из дому. Я долго ходила с ним по городу, и мне хотелось покончить с собой и убить сына. Но чувство материнства взяло верх, мне стало жаль ребенка, и из-за него я вернулась домой. Произошла тяжелая сцена. Я горько плакала, а Генрих Густавович просил прощения. В конце концов я простила ему. После нашего объяснения он стал мягче и любовней ко мне относиться, но в отношениях появилась трещина. В 1927 году родился сын Станислав. В душе я никогда не могла забыть измены Генриха Густавовича. Она лежала тяжким камнем у меня на душе, и утешения я искала только в детях». Утешение утешением, но в 1931 году дед окончательно разошелся со своей первой женой. [Должен заметить, что на самом деле Милица Нейгауз родилась в 1929 году.] Давайте на минуту забудем о двух знаменитых пастернаковских «Балладах», посвященных деду, отцу и его брату Адриану. Давайте на секунду забудем о гениальном стихотворении «Годами когда-нибудь в зале концертной…». Давайте вникнем в саму суть конфликта. Рождается мой родной дядя Адриан. Затем – мой отец Станислав. Казалось бы, ищешь утешение в детях, так ищи. Никто ведь не мешает. Нет, женская ревнивая натура требует своего. И Зинаида Николаевна охотно подпадает под чары преклоняющегося перед ней поэта. Любит ли она его? Возможно. Даже, скорее всего. Продолжает ли любить деда? Да. Она мечется «меж двух огней», и влюбленность Пастернака перевешивает ее чувства. Конечно, и их с дедом жизни не позавидуешь. «Мы жили вчетвером в одной комнате. Дети спали за занавеской, а по другую сторону стояли два рояля. Приходили бесконечные ученики, и в доме, не смолкая, гремела музыка. Из Ленинграда приезжал гостить на две недели Горовиц (и скрипач Мильштейн) и не закрывал рояля по двенадцать часов в день. Мы иногда играли с Горовицем в четыре руки и с Генрихом Густавовичем, этим ограничивались мои занятия музыкой – заботы и радости материнства отнимали у меня все мое время. В этой комнате на Поварской мы прожили около шести лет…». Шесть лет жизни в одной комнате. Да еще несколько из них – с детьми. Я бы сошел с ума…

Интересно обратить внимание на то, как преподносит раздор между дедом и Пастернаком современная виртуальная «реальность». Полюбуйтесь на сайт http://www.classic-music.ru/fact_neigaus.html: «Нейгауз много лет дружил с поэтом Борисом Пастернаком. Когда любвеобильный Пастернак увел у Нейгауза жену, тот в ярости ударил неверного друга по голове тем, что под руку попалось, а под руку ему попался толстенный клавир оперы Мейербера «Гугеноты»... Пастернак, пошатнувшись, закрыл голову руками, а насмерть перепугавшийся за поэта, которого он считал гениальным, Нейгауз в ужасе бросился к нему с криком: «Борис, прости! Я не хотел повредить твою замечательную голову!»
https://neuhaus.mariars.com/gg/2.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

29/04 – 1931. «Зинуша, Зинуша, Зиночка моя единственная любимая! Сколько слез радости и горя я пролил, читая Твое письмо, и что я предчувствовал – не описать Тебе этого моими бедными беспомощными словами. Я так всю Тебя целиком ощутил и увидел в душе твоей, какой Ты именно и есть, какой я Тебя знаю, какой Ты живешь и всегда будешь жить, в самом потайном уголке моего сердца, — и опять, как сотни раз уже, я почувствовал, что куда бы нас не завел случай, темперамент, бес или бог, как бы ни расходились временно наши пути, — но связаны мы с тобой неразрывно, наши корни переплелись, и никакими силами не отнять нас друг у друга. У меня сердце разрывалось, когда я читал Твое письмо, от жалости, любви и бесконечной безмерной нежности, такой нежности, в которой как в море тонут все обиды, все мучения, все злые мысли, все что порочит душу и чувство… Я так мучительно ждал твоего письма, Борис ничего не привез, хотя я и понял это, но было тяжело страшно. Я еще никогда так … не мучился так, как сейчас после отъезда из Киева, — плакал ночи напролет и как от зубной боли вскакивал с постели и бегал по комнате и опять ложился и громко стонал, — этого еще никогда со мной не было – я впервые в жизни испытал такое страдание, — но не стоит об этом писать, Ты не можешь этого не знать, наше страдание и наша нежность одна и размещена она в наших двух сердцах, только моему больней, потому что оно теряет, а Твое приобрело любовь и творчество большого исключительного человека. … Борис был у меня перед отъездом в Магнитогорск, мы долго говорили, часа три, было и мучительно и минутами хорошо, когда моя боль побеждалась чувством любви и близости к нему – человеку-поэту – Пастернаку. Я ему сказал (кратко) как мне трудно достается мое пресловутое «великодушие» и как особенно страшны бывают те минуты, когда кажется что Ты, моя Татьяна, перестала ею быть, превратилась в Ольгу, и что «друг» оказался предателем и просто взял то, что я не крепко держал … Я понял что у тебя как-то духу не хватило черным по белому написать рядом со всем остальным что пишешь о том, что ты едешь на Кавказ с Борисом, дуся, я понял и не сержусь на Тебя за это умолчание, ты женщина и стыдлива стыдливостью страуса, который прячет голову в песок, и скрываясь, открывает себя всего.

[belkafoto.livejournal.com]

Но Ты могла бы все написать мне, помни, что Ты говоришь со мной как с братом или сестрой, я твой друг, я желаю тебе счастья и радости, — я бесконечно хочу полной близости, правдивости, откровенности между нами; ее было недостаточно в нашей жизни, и это мое горе, и виноваты в этом мы оба, но главным образом я. Я тебе клянусь, что вдруг я просто не смогу быть с Тобой хотя бы мало-мальски скрытным, неправдивым, после всего, что Ты и я пережили сейчас, это невозможно, Зинуша, ребенок ты мой бесценный, вот ты пишешь мне о том, что хотела бы потом когда-нибудь вернуться ко мне, и приму ли Тебя и говоришь: «Ты возмутишься этим», и вспоминаешь мою фразу о возвращении к будням после Праздника, и мою гордость, мое самолюбие и все человеческие слишком человеческие свойства. Дуся моя, ведь ты мудра мудростью человека цельного и глубоко-чувствующего и Ты тысячу раз права, что было бы преступлением, безумием, неправдой из одного только пустяка мести или оскорбленного самолюбия порвать с Тобой навсегда, вопреки моему чувству к Тебе, о котором Ты знаешь твердо, о котором знают все, потому что я не в силах его скрыть, потому что оно мною владеет, а не я им. Не то страшно, что я не захочу быть с Тобой, когда Ты этого захочешь, этого случиться не может, я с Тобой связан до смерти, я это твердо знаю, — но это страшно, страшно то, что ты еще не испытала настоящей длительной близости (этой жизни где все повседневное перемешано с чудесным) с Борисом, что я Вам всегда мешал, что Ты еще не знаешь моей «диалектики» любви к нему, и говоришь о своем будущем возвращении еще до того как Ты ушла от меня, а как далеко и как надолго Ты уйдешь, Ты ведь даже не знаешь, и что произойдет во время Твоего ухода, что в Тебе переменится, и сколько в Тебе останется от старого, Ты ничего этого учесть не можешь, ты только предрешаешь, но ведь судьба, жизнь, могут решить как раз обратное. Тут мой страх, тут ужас и боль… если я от этого не погибну, то только потому, что существует еще искусство, красота и творчество, и … они питаются страданием, как мы питаемся хлебом повседневным… помни, Дуся, не могу я свою душу от тебя оторвать, и поэтому, если можешь, если не слишком трудно, уменьши меру страданий моих. Гарри»**. «Он все знал и понимал и был радостен. Мы разговаривали без сентиментов, близко и сухо, как братья», — пишет Пастернак Зинаиде Николаевне 9 июня 1931 года. Ну что, граждане-«господа» из www.classic-music.ru, вам все еще смешно?

С этого 1931 года бабушка живет с Б. Пастернаком, дед – с Милицей Бородкиной, ставшей его второй женой. Впрочем, дружбу с Пастернаками дед сохранил навсегда