Склоняясь к тому

[arbeka]

Склоняясь к тому, чтобы взять любовника

((В старые крепостнические времена, когда автор мог позволить себе писать о любовных
записках 14 летней проказницы.))
..............
"Первый фрагмент известен под своими начальными сло
вами: „Гости съезжались на дачу..."


Он состоит из трех
глав, написанных в период между осенью 1828 и началом
1 8 3 0 г.30 В первой главе некий испанский гость и молодой
человек по фамилии Минский ведут разговор о русских
нравах, появляется молодая мятущаяся дама Зинаида Воль
50
ская, а также делаются намеки на зарождающийся м еж ду
нею и Минским роман. Две другие главы носят отрывочный
характер: во второй Минский читает записку от Зинаиды,
из записки становится ясно, что Зинаида в него влюблена;
в третьей возобновляется диалог меж ду испанцем и Мин
ским.
Автор-повествователь этого фрагмента столь ж е прони
цателен, как и автор „Арапа Петра Великого". Ему удается
на нескольких лишь страницах раскрыть сложный характер
своей героини. В возрасте пяти лет потерявшая мать и ос
тавленная безразличным отцом на попечение француженки
и учителей, она в четырнадцать лет пишет любовные записки
своему учителю танцев; этого оказывается достаточно, чтобы
убедить ее отца в необходимости немедленно „вывозить в
свет" свою дочь. Выйдя вскоре замуж за богатого молодого
человека — Вольского, она принимает у себя весь город и
шокирует высший свет своими выходками, получая от этого
удовольствие. Склоняясь к тому, чтобы взять любовника,
она обсуждает возможные кандидатуры со своим наперс
ником Минским и, как и следовало ожидать, оказывается
в его объятиях. Не встречая ответной любви, она, чтобы
привлечь к себе внимание, становится неразборчивой в зна
комствах, но по-прежнему „душе Зинаиды все еще было
14 лет" (VIII, 39). Такому поведению сопутствует чувство
вины и неполноценности, на чем Пушкин особенно заост
ряет внимание. Входя в гостиную на даче, она ничего не
замечает, она отказывается принимать участие в беседе, она
досадует, ее лицо „изменчивое как облако" (VIII, 38), ее
рассеянность, кажется, свидетельствует о том, что она по
глощена своими заботами. Вздрогнув, она пробуждается к
действительности (VIII, 38) и направляется на балкон, где
проводит остаток вечера наедине с Минским, что шокирует
хозяйку и гостей.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В отмененном первоначальном варианте белового авто
графа Пушкин еще откровеннее подчеркивал эмоциональ
ность Зинаиды. „Ее живые движения" окончательного ва
рианта в первоначальном были „ее беспокойные движения"
(VIII, 38, 536), вместо фразы „она встала" было начато „с
нетерпением" (VIII, 38, 536), а мужчина, беседующий с
51
княгиней Г.г в черновом варианте говорил о Зинаиде: „Смот
рю на нее как на лунатика, который спит и идет по кровле;
и хочется, и не смеешь ее разбудить" (ѴІИ, 537; вычеркнуто
из конечного варианта). Возможно, Пушкин смягчил пасса
жи, описывающие переживания Зинаиды, из опасений, что
она может показаться слишком неполноценной и потерять
привлекательность. Еще более вероятно, что возможность
смягчения он почувствовал, когда нашел более тонкий спо
соб донести до читателя задуманное.

[belkafoto.livejournal.com]

первоначальном слое
белового автографа Зинаида, войдя в гостиную, искала Мин
ского, а ее беспокойство было вызвано его отсутствием.
Исключение этой детали из окончательного варианта обер
нулось большим выигрышем, так как непосредственная при
чина тревоги Зинаиды была устранена и создавалось впе
чатление общего ее душевного смятения. Такое изменение
позволило смягчить тональность остальной характеристики.

[belkafoto.livejournal.com]

То, что
известно о дальнейших планах романа, составленных Пуш
киным, подтверждает его намерение продолжать в том ж е
духе; трагедия Зинаиды должна была развиваться следую
щим образом: брошенная Минским, который ушел от нее
к молоденькой девушке, только начавшей выходить в свет,
она должна была пуститься в скандальное любовное при
ключение с нелюбимым человеком (VIII, 554).

[belkafoto.livejournal.com]

Заглавие „Пиковая дама", вероятно, восходит к неболь
шому роману шведского романтика Класа Йухана Ливийна
„Пиковая дама, повесть в письмах, найденных в Данвике"
(„Spader Dame, en Berättelse i Bref, Funne pa Danviken"),
напечатанному под псевдонимом Нарта (Hiarta) в 1 8 2 4 г. и
переведенному на немецкий язык Фридрихом Генрихом
Карлом бароном де Ламотт-Фуке под заглавием „Пиковая
дама: Сообщения в письмах из дома умалишенных" („Pique-
Dame: Berichte aus dem Irrenhause in Briefen", 1826).

[belkafoto.livejournal.com]

Но теснее всех „Пиковая дама" связана с романом, к
которому нам еще придется вернуться при анализе симво
лической структуры пушкинской повести, а именно с ро
маном „Красное и черное" („Le Rouge et le noir") Стендаля.
Как мы знаем, Пушкин прочел этот роман вскоре после
21 8
его выхода на французском языке: в одном из писем он
сообщал, что „очарован" („enchanté") этим произведением,
в другом писал, что это „хороший роман, несмотря на фаль
шивую риторику в некоторых местах и на несколько заме
чаний дурного вкуса" (XIV, 166, 172). Одна из деталей
романа (пачка образцов любовных писем, которые Жюльен
Сорель механически переписывает и передает госпоже де
Фервак) могла подсказать Пушкину мысль о характере пи
сем Германна к Лизавете. Более важное сходство меж ду
Жюльеном и Германном обнаруживается в том, что у обоих
страсть сочетается с расчетом73

[belkafoto.livejournal.com]

Мы часто воспринимаем его, как у ж е отмечалось,
глазами Лизаветы, а не повествователя, что придает неко
торый комический оттенок сверхъестественному в его ха
рактеристике. На каждом шагу подчеркивается, что при виде
героя молодая женщина испытывает необычный испуг: когда
она видит его впервые, „стоящего неподвижно и устремив
шего глаза к ее окошку" (VIII, 234), его поза предполагает
позу гипнотизера; два часа спустя, случайно выглянув в ок
но, она видит его на том ж е месте; после обеда она воз
вращается и ищет его глазами с „чувством некоторого б ес
покойства"; два дня спустя она „испугалась, сама не зная
чего", увидев, как он стоит у подъезда дома, „закрыв лицо
бобровым воротником", сверкая из-под шляпы черными гла
зами (VIII, 234); в ней развивается способность чувствовать
его приближение (VIII, 235), словно меж ду ними существует
телепатическая связь; когда она видит его у дверей кареты,
он передает ей записку, пока она не успевает „опомниться
от испугу"; дерзость Германна „ужасала ее" (VIII, 237), а
безрассудность второго его письма столь ж е сильно ее пу
гает (VIII, 238); романтический образ, создавшийся в ее
воображении, „пугал и пленял" ее; когда Германн приходит
в ее комнату, она говорит с ним „испуганным шепотом" и
„с ужасом" (VIII, 244) слушает его рассказ — и все это
реакция на ухаживания незначительного, эмоционально не
уравновешенного молодого человека, которому уготовано
оказаться в сумасшедшем доме. Чтобы ни у кого не оста
валось сомнений относительно комического характера си
туации, повествователь появляется перед читателем собст
венной персоной и делает свое замечание о банальности
этого литературного типа — „пошлое лицо" (ѴІП, 244).
Сатира, сопутствующая ночи, зиме и колдовству, не при
влекала Пушкина. Мягкая ирония, как замечали неоднократ
но исследователи, более соответствовала его поэтическому
темпераменту. Но тема и настроение „Пиковой дамы" неу
молимо требовали, чтобы он если и не создавал ярко выра
женных сатирических портретов, то по крайней мере изрядно
сдабривал повествование иронией. Ни один из трех главных
персонажей повести не вызывает восхищения, а потому их
судьба не несет ощущения трагедийности происходящего;
Пушкину нужен был промежуточный эффект — меж ду
страшным и комическим. Комический элемент сопутствует
в первую очередь образу Лизаветы — может быть, потому,

ее „игра", по мотивации не чище игры Германна

[belkafoto.livejournal.com]

стливый конец.
Хотя в середине второй главы повествователь и разра
жается трогательной тирадой по поводу незавидного положе
ния, в котором находится несчастная demoiselle de compagnie,
скоро он опускается на реалистический уровень, объясняя,
что „она была самолюбива, живо чувствовала свое положе
ние и глядела кругом себя, с нетерпением ожидая избави
теля" (Ѵ1П, 234). В этом свете ее страх перед Германном —
не трепет девы перед романтическим героем, а просто опа
сение, что этот герой в конечном счете не станет ее „из
бавителем". Соглашаясь на свидание с ним, она рискует
своей репутацией в надежде приобрести мужа; ее „игра",
как заметил один исследователь, по мотивации не чище игры
Германна85. Холодная неискренность ее первой записки к
Германну показывает, как в неясной ситуации она взвеши
вает „за" и „против". Самое смешное место в повести —
это сцена, в которой Лизавета через бойкую маленькую
служанку модистки получает от Германна второе письмо и,
заявляя, что оно адресовано не ей, со злостью его рвет.
Поняв, что Германн обманул ее ожидания, она прибегает к
обычной морализаторской фразеологии, которой пользова
лась, возвращая ему нераспечатанное письмо; она сокруша
ется по поводу того, что стала невольной помощницей убий
ства своей „благодетельницы" (ѴІІІ, 245),— вряд ли такая
характеристика подходит к вздорной старой карге, от чьих
благодеяний Лизавета пыталась бежать.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще одно осложнение связи меж ду темами „алчность —
разрушение" и „любовь — чувственные наслаждения" воз
никает из-за неопределенности взглядов самого Германна.
Слушая анекдот Томского, он, вероятно, формирует свое
представление о чувственности графини. Взвешивая мысль
о возможности плотской близости с графиней, Германн,
вероятно, исходит из смутного предположения, что она уз
нала тайну трех карт, проявив благосклонность к Сен-Ж ер
мену, а в более поздний период своей жизни, вероятно,
передала эту тайну Чаплицкому в обмен на его благосклон
ность. В этой схеме плотская любовь служит средством
узнавания тайны или, в конечном счете, обогащения. Однако,
когда Германн оказывается перед домом графини, он обра
щает внимание на стройные ножки молодых красавиц, вы
ходящих из элегантных экипажей, что символизирует иное
представление о плотской любви: не как о средстве по
лучения богатства, а как о предмете вожделений, который
можно получить с помощью богатства.

[belkafoto.livejournal.com]

На этом, может подумать читатель, увлечение Гер
манна Лизаветой закончилось, но образ девушки возникает
в его воображении снова, когда призрак говорит Германну:
„Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на моей
воспитаннице Лизавете Ивановне..." (VIII, 247). Для Герман
на это может означать, что либо чувственное удовлетворе
ние ждет его после того, как он выиграет на три карты;
либо его долг состоит в том, чтобы отблагодарить Лизавету
за ее помощь в проникновение тайны; либо, наконец, что
он должен заплатить за сделанное им, женившись на ж ен
щине, которую не любит.
Эта неопределенность, кажется, преднамеренна. Изобра
ж ение Пушкиным отношений Германна и Лизаветы есть его
высший успех в искусстве раскрывать смысл ассоциативно.
Присутствие Лизаветы не играет определяющий роли- в сю
жете: ведь Германн мог найти и другой способ, чтобы про
никнуть в спальню старухи. Но без Лизаветы все усилия
Германна раскрыть тайну трех карт были бы простым по
236
мешательством или алчностью, что свело бы повесть к обы
денному происшествию. Хотя мы и не можем с полной
уверенностью сказать, на самом ли деле он любит ее, уж е
само соединение алчности и способности к любви возвы
шает алчность, и по одной только ассоциации поступки Гер
манна как бы облагораживаются.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда параллели расходятся в противоположных направ
лениях и образуют контрасты. После возвращения двух ж ен
щин с бала мы видим, как три служанки раздевают графиню,
а затем нам сообщают, что Лизавета, вернувшись домой,
„спешила отослать заспанную девку, нехотя предлагавшую
ей свою услугу,— сказала, что разденется сама" (VIII, 243).
Ситуации, в которых служанки помогают раздеваться, па
раллельны. Но вскоре они становятся контрастными. Гер
манн мог бы быть в комнате Лизаветы, мог бы сам раздевать
красивую молодую женщину, но, движимый алчностью, ко
торую бессильна утолить любовь, он меж ду сомнительной
магией старухи и любовью девушки выбирает первое и ста
новится свидетелем „отвратительных таинств" туалета графини.
Чепец с розами откалывают с головы старухи, а Лизавета
остается одетой, символически нетронутой, и по-прежнему
с цветами в волосах, когда Германн наконец входит к ней
в комнату. Она сама себе объясняет поведение Германна
на языке контраста меж ду любовью и алчностью: „...всё это
было не любовь! Деньги,— вот чего алкала его душа!" (VIII,
245). Но вскоре контраст сглаживается: образ Германна,
пожимающего „холодную, безответную руку" (VIII, 245) Ли
заветы, возникает снова, когда на похоронах старая ключ
ница целует „холодную руку" (ѴПІ, 247) своей покойной
госпожи.

[belkafoto.livejournal.com]

Присутствие в отношении Германна к старой графине
эдипова элемента очевидно из мысли Германна стать лю
бовником старухи и, опосредованно, из упоминания архи
ереем „жениха полунощного". На то ж е самое указывает
и соблазнительная привлекательность графини даж е в ста
рости, картины из ее юности, подчеркивающие ее притяга
тельность, и параллели между нею и Лизаветой, разруша
ющие различия между матерью и другими женщинами.
Однако самый интересный аспект эдиповых отношений со
стоит в желании Германна выведать „тайну" матери.
Отмечалось, что характер Германна раскрывается уж е в
самом начале повести, когда он наблюдает за игрой других
людей, пытаясь узнать их секреты, а сам при этом ни разу
не выдает своих чувств, оставаясь лишь зрителем106. Мно
гократное упоминание ширм также подразумевает скрыт
ность (хотя на этот раз и безотносительно Германна): гра
финя в своем будуаре удаляется за ширму после разговора
с внуком, еще одна ширма упомянута при описании комнаты

[belkafoto.livejournal.com]

Характерно, что Германн, направляясь в кабинет
графини, заходит за третью ширму — в ее спальне. Его
подглядывание за раздеванием графини, его страстное вы
маливание тайны имеют как религиозные, так и сексуальные
коннотации. Попытка выведать тайну жизни — это всеоб
щий сыновний грех человечества, за который Адам и Ева
были изгнаны из райских кущ. Раскрытие тайны является
также центральным элементом в масонском обряде посвя
щения, основанном на легенде о Хираме-Авии, главном ар
хитекторе храма Соломона, убитом рабочими за то, что он
не пожелал открыть им тайное слово107.

[belkafoto.livejournal.com]

Эту мысль
Пушкин изложил в своих „Замечаниях о бунте" для Нико
лая I: „Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство
ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но
и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было откры
тым образом на стороне правительства. Пугачев и его со
общники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону,
но выгоды их были слишком противуположны" (IX, 375).
И далее: „Разбирая меры, предпринятые Пугачевым и его
сообщниками, должно признаться, что мятежники избрали
средства самые надежные и действительные к своей цели.
Правительство с своей стороны действовало слабо, медлен
но, ошибочно" (IX, 3 7 5 — 376). Эти смелые слова были об
ращены непосредственно к царю. Они свидетельствуют о
том, что Пушкин прекрасно понимал, что бунты 1 7 7 3 —
1 7 7 4 гг. были вызваны социально-политическими условиями
и, для того чтобы избежать подобного в будущем,— а он
надеялся, что это удастся,— нужно изменить эти условия.
2 5 8
В „Истории Пугаева" Пушкину удалось полностью вы
разить те мысли, которые он пытался сформулировать в
незавершенных „Истории села Горюхина" и „Дубровском".
В „Истории Пугачева" он достиг совершенства и как сти
лист-прозаик. Главная стилистическая особенность „Истории
Пугачева" заключается в том, что Пушкин не просто до
словно цитирует источники, но и позволяет языку очевидцев
и документов воздействовать на язык повествователя, тща
тельно отбирая наиболее яркие и живые выражения. Пуш
кинский принцип отбора экспрессивных слов и выражений
очевид-нее всего продемонстрирован в неопубликованной
работе Р. В. Овчинникова, в которой документы приводятся

[belkafoto.livejournal.com]

Другое важное изменение, проливающее свет на то, как
развивалась мысль Пушкина, касается даты отставки стар
шего Гринева. Первоначально Пушкин написал 176 2 год
(ѴПІ, 858), что могло бы соотноситься с указом Петра III
от февраля 176 2 г., согласно которому дворянство осво
бождалось от обязательной государственной службы. Но
если вспомнить, что старший Гринев был связан с графом
Бурхардом Христофором Минихом, одно время президентом
Военной коллегии, упоминаемым в том ж е абзаце, то в этой
дате можно увидеть указание на то, что Гринев, подобно
Миниху, сохранил верность Петру III во время дворцового
переворота в июне 176 2 г., когда Екатерина II лишила сво
его мужа трона. Такая деталь придала бы особый характер
дружеским отношениям молодого (Петра!) Гринева с Пуга
чевым, выдававшим себя за Петра III.

изменить 1762 год на неопределенную дату

[belkafoto.livejournal.com]

Сохранившийся в ру-
26 2
копией подсчет Пушкиным возраста молодого Гринева (VIII,
928) указывает на то, что главной причиной, побудившей
Пушкина изменить 1762 год на неопределенную дату —
17 — в окончательной редакции (VIII, 279), было то об
стоятельство, что либо старший Гринев должен был женить
ся до выхода в отставку в 1762 г., либо молодому Гриневу
к моменту Пугачевского восстания, в 1773 г., никак не
могло исполниться восемнадцати лет.

Корсакова несколько удивило ж е лание Пушкина напечат

[belkafoto.livejournal.com]

Корсакова несколько удивило ж е
лание Пушкина напечатать роман анонимно, и он задал ему
ряд вопросов, однако в конечном счете одобрил текст, сде
лав лишь несколько незначительных изъятий (такие, как
сцена, в которой солдаты капитана Миронова не знают, где
правая, а где левая сторона, и перед каждым поворотом
кругом, чтобы не ошибиться, осеняют себя крестным зна
мением — VIII, 299, 921; и упоминание о том, что прави
тельственные войска отбирали у крестьян все, что тем уда
лось спасти от Пугачева,— ѴІП, 364, 925). 1 ноября Пушкин
читал отрывки из „Капитанской дочки" в доме Вяземских23.
В конце концов Пушкин все ж е решил опубликовать ее в
своем журнале, и 22 декабря она вышла в свет без имени
автора в четвертой книге „Современника" за 1 8 3 6 год24.
Изучение многочисленных источников, проведенное Пуш
киным для „Истории Пугачева", дает о себе знать буквально
в каждой строке „Капитанской дочки". Высказывалось пред
положение, что прототипом Белогорской была Татищева кре
пость, где бунтовщики зверски убили всех офицеров и где
„изрубили" ж ену коменданта (IX, 19)25. В собирательном
образе капитана Миронова, судя по всему, нашли отражение
черты комендантов многих крепостей, но особенно много
он почерпнул из рассказов Крылова о своем отце. Комен
дантом крепости Нижне-Озерная, о казни которого без упо
минания имени говорится в шестой главе, был майор Харлов

[belkafoto.livejournal.com]

„Капитанская дочка" появилась на свет в результате дол
гой работы, и ее „рождение" было не легким. Каким ж е
оказался этот результат? Вынося суждение об эстетических
достоинствах романа, прежде всего следует ответить на воп
рос, удалось ли автору добиться художественного единства
различных деталей и фактов, взятых им из истории.
Несмотря на то что события романа разворачиваются в
самом центре кровавого бунта, в нем на удивление мало
жестокости и насилия. Во время бурана Гринев видит про
роческий сон, который предвосхищает грядущую резню, но
сбывается этот сон отнюдь не буквально. Правда, Швабрин
довольно серьезно ранит его на дуэли, но эта рана оказы
2 6 5
вается для него едва ли не благом, ибо, очнувшись, он
обнаруживает, что о нем нежно заботится Маша. Первая
явная жестокая деталь — это изуродованное лицо башкир
ца, которого захватили в плен солдаты капитана Миронова
незадолго до осады крепости. П охожие свидетельства ж е
стоких правительственных репрессий представлены нашему
вниманию в начале десятой главы, когда Гринев на пути в
Оренбург увидел группу колодников, а затем, в одиннадца
той главе, был поражен изуродованным лицом Хлопуши. Но
все эти лица были изуродованы задолго до описываемых
событий и служат как бы напоминанием о жестокостях
прошлого, так ж е как и участие капитана Миронова в ту
рецкой и прусской кампаниях, которое воспринимается как
предание давно минувших дней32. В настоящем ж е, как толь
ко изувеченный башкирец открывает рот и показывает об
рубок языка, пытки и допрос немедленно прекращаются;
более того, Гринев-повествователь спешит смягчить впечат
ление от этой сцены размышлениями о прогрессивных из
менениях, произошедших с тех давних жестоких времен.
Сцена неприкрытого насилия, живо описанная автором, по
является только в седьмой главе, где изменники казаки пе
ребрасывают через частокол крепости отрубленную голову
оставшегося верным правительству калмыка Юлая. Это со
бытие служит как бы прелюдией к самой жестокой сцене
„Капитанской дочки" — казни капитана Миронова, Ивана
Игнатьича и Василисы Егоровны. Мотив отсечения головы
возникает вновь в самом конце романа, где нам рассказы
вают о том, как Пугачев кивнул Гриневу перед тем, как
ему отрубили голову, но это уж е не живая сцена, свиде
телями которой мы становимся, а далекая история, событие,
о котором нам просто сообщают.
Казнь Мироновых приходится точно на середину романа
и действительно занимает в нем центральное место. Но как
неприкрытое описание жестокости и насилия она выглядит
странно обособленной в общем контексте этого повество
вания, тональность которого — в отличие от „Истории Пу
гачева" с ее натуралистическим изображением предательст
ва, разгула и жестокости — колеблется между легкой
иронией и столь ж е легкой сентиментальностью. Пожалуй,
главный вопрос при оценке романа заключается в том, впи
сывается ли этот трагический рассказ о казни в общий
комический тон повествования.

Пушкин убрал даж е этот колоритный штрих

[belkafoto.livejournal.com]

и упрощенный
характер Маши. Это чувствительная, добродетельная, скром
ная девушка, которой не позволено иметь какие-либо че
ловеческие слабости и недостатки. В рукописном тексте
шестой главы Гринев говорит, что Маша ревновала его к
Харловой, когда красивая жена коменданта Нижне-Озерной,
гостя у Мироновых, долго с ним беседовала (ѴІП, 878), но
впоследствии Пушкин убрал даж е этот колоритный штрих
в изображении характера героини.

„Я было"

[belkafoto.livejournal.com]

Он и в самом деле вместе с
капитаном Мироновым и Иваном Игнатьичем предпринимает
вылазку за стены крепости, но напуганный гарнизон не бро
сается в атаку вслед за офицерами. „В эту минуту мятеж
ники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан
умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног,
но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость.
Комендант, раненый в голову, стоял в кучке злодеев, ко
торые требовали от него ключей. Я бросился было к нему
на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и свя
зали кушаками" (VIII, 324). „Я было" — это словосочетание
удачно выбрано Пушкиным для описания действий Гринева:
он хотел было стать гвардейским офицером, готов был про
ходить суровую службу в крепости, хотел было преподать
урок злодею на дуэли, хотел было до последней капли крови
защищать свою возлюбленную, но всякий раз что-то мешает
ему это сделать.

[belkafoto.livejournal.com]

Более того, Пугачев —
это далеко не только воплощение зла, даж е в описании
самой Цветаевой это самый обаятельный персонаж романа.
Обаяние Пугачева подводит нас к другому, связанному
с этим, вопросу — о романтических элементах в изобра
жении его характера. Можно поверить, что он мог, как
д$лал это реально существовавший Пугачев, даровать жизнь
не изменившему присяге офицеру в благодарность за ока
занную ему услугу. М ожно поверить и в то, что он мог
пригласить к себе этого офицера в надежде переманить его
на свою сторону. Но никак нельзя поверить в то, что он
мог позволить этому офицеру вернуться в лагерь против
ника, мог посылать ему подарки, радушно принять его вто
рично, несмотря на весьма подозрительные обстоятельства
прибытия офицера в его лагерь, и мог бросить свой лагерь,
войска, осаду и все прочее только ради того, чтобы спасти
возлюбленную офицера, простив его обман, да к тому ж е
предложить себя в качестве посажёного отца на свадьбе и
поведать ему самые сокровенные свои мысли. Привлека
тельным образ Пугачева делают именно эти совершенно
нереалистические детали: он предстает в романе похожим
на орла из калмыцкой сказки, которую рассказывает Гри
неву, одиноким богатырем, которого, вероятно, предадут его
ж е соратники, никем не понятым героем, ищущим дружбы
с человеком, родственным по духу56. Величие его в том,
что он обречен с самого начала и понимает это. Насилие,
учиненное им, вроде бы искупается его смертью в заклю
чительном абзаце романа. Но искупается ли на самом деле?
Такой взгляд на Пугачева явно противоречит насмешливому,
но одновременно любовному, дружески-снисходительному
отношению повествователя к жертвам Пугачева. До сцены
казни единственные романтические штрихи в романе — это
напыщенная рыцарственность Гринева, изображаемая круп
2 77

приводящего нас в смуще ние

[belkafoto.livejournal.com]

Важнее всего то, что Гринев никогда не смог бы ж е
ниться на Маше, если бы не началось восстание и не были
бы убиты ее родители, так как отец Петра постарался бы
перевести его в другое место и продолжал бы противиться
его желанию жениться. То, что внешне ужасает Гринева,—
казнь его будущих тестя и тещи — становится для него
самым большим благодеянием62. С психологической точки
зрения роман можно рассматривать как историю яростного
бунта молодого человека против отеческой узды, но с одной
важной деталью — он не обагрил свои руки кровью. За
него это делает Пугачев и как бы вместо него несет нака
зание. Поскольку Пугачев убивает Мироновых, Гриневу не
приходится поднимать руку на своих родителей.
Разумеется, подобная интерпретация не решает вопроса
об отсутствии единства между различными способами изо
бражения в романе. Как ни интерпретировать „Капитанскую
дочку", сцена казни будет звучать диссонансом. Но если
принять во внимание то, как в романе передается психо
логия, нам придется признать, что отсутствие единства —
это отражение в художественной форме поисков Пушкиным
нового, более сложного и даж е приводящего нас в смуще
ние содержания.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на пробелы в хронологии и схематический ха
рактер многих частей, „История Петра" обладает качества
ми, соответствующими представлениям Пушкина об идеале
объективного исторического повествования. Документиро
ванные факты, критическая оценка источников и основа
тельные выводы следуют одни за другими в плотно спле
тенном тексте. Если появляются субъективные суждения:
„с похмелья, видно" (X, 198); „сам он был странный монарх"
(X, 241); „тиранский о том закон" (X, 245),— то ясно, что
это вводные замечания, сделанные для себя, а не для вклю
чения в окончательный текст. В таком историческом тексте
повествователю не нужно было надевать на себя маски,
кроме единственной — беспристрастного, отстраненного ле
тописца. Фактические детали передают весь уж ас той эпохи.
Люди в плену умирают с голоду; людей пытают, им выре
зают языки, отсекают пальцы; мы видим, как им отрубают
головы, как их колесуют. После подавления стрелецкого
бунта вдоль всей дороги от села Алексеевского до Москвы
стоят стрельцы, добровольно положив головы на плахи и
умоляя о прощении (X, 25). Главным зрелищем в триум
фальном марше после победы служит плененный предатель,
которого везут на телеге с виселицей, обвешанной кнутами
(X, 29). Отмечается, что царевич Алексей во время допросов
сначала писал показания твердой рукой, а затем, после кну
та,— дрожащею (X, 246).

[belkafoto.livejournal.com]

Однако при более при
стальном рассмотрении эти внешне легковесные записки пу
тешественника оказываются достаточно сложно структури
рованными. Ю. Н. Тынянов заметил, что тот образ, в котором
повествователь „Путешествия" предстает перед читателем,
имеет двойной иронический смысл: это не Пушкин, а ря
довой русский дворянин, выносящий свои суждения в со
ответствии с представлениями о жизни, характерными для
его сословия (например, касательно черкесов); он граждан
ский человек, с недоумением и растерянностью наблюдаю
щий военные действия, предвосхищая ощущения Пьера Без
ухова на Бородинском поле4. Война, которая издалека могла
казаться героической, в его описании распадается на про
заические детали. В основном ж е „Путешествие в Арзрум"
можно рассматривать как выставление в смешном виде ро
мантической тематики: исследователи отметили, что некоторые
лирические стихотворения Пушкина о Кавказе представлены
здесь в прозе5, а упоминания ранних поэм Пушкина, на
пример „Кавказского пленника", носят почти пародийный
характер6. Однако, пересказывая прозою свои поэтические
произведения, Пушкин обретает более гибкий прозаический
язык, смещающийся ближе к поэзии7. Наконец, как указала
одна исследовательница, эти записки путешественника струк
турированы таким образом, что динамизм путешествия и
статический характер описаний создают некий парадокс8.
По жанру к „Путешествию в Арзрум" близок небольшой
рассказ „Кирджали" (1834)9. Имя героя, которым и назван

[belkafoto.livejournal.com]

Последнее из неоконченных беллетристических произ
ведений Пушкина известно под редакторским заглавием по
имени героини, Марьи Шонинг (1835). Оно начинается с
переписки между Анной Гарлин, бывшей служанки в доме
Шонингов, и Марьей, у которой только что умер отец, не
оставив ей ничего, кроме долгов по уплате налогов в казну
города Нюрнберга. За письмами — всего их три — следует
изображенная от третьего лица сцена аукциона, на котором
Марья теряет все, что было у нее и ее отца. Обрывающийся
на этом русский текст сопровождается в рукописи кратким
изложением на французском языке предположительно ре
альной истории Марьи Шонинг, взятой из французского со
брания уголовных дел18. Из пушкинского конспекта мы у з
наем, что Марья, доведенная до крайней нужды и
2 89
оскорбленная в полиции, где ее приняли за проститутку,
решилась на самоубийство, но была спасена своей бывшей
служанкой Анной. Она стала жить у Анны, которая была
замужем за инвалидом и у которой было двое детей. Ка
кое-то время жизнь шла нормально, две женщины кормили
Гарлина и детей, но потом случилась трагедия: находить
работу женщинам становилось все труднее, Анна заболела,
Гарлин умер, и дети оказались на пороге голодной смерти.
Марья решила пожертвовать собой и Анной, чтобы осиро
тевших детей взяли в приют. С этой целью она сделала
ложное признание в полиции, будто родила ребенка, а потом
вместе с Анной убила его и похоронила. Анна, поняв за
мысел Марьи, подтвердила ее рассказ. Обеих приговорили
к смерти; Марья перед казнью пыталась отказаться от са
мооговора, но было у ж е поздно: Анну обезглавили, а Марья
умерла от ужаса, еще не дойдя до плахи палача.

[belkafoto.livejournal.com]

Стихи, в которых собственно и развивается тема, при
вносят еще одно изменение. В прежних редакциях Клео
патра принималась такой, какой она была, без каких-либо
объяснений, теперь ж е мотивы ее поступков анализируются.
Друг Алексея Ивановича начинает свое стихотворение с
риторических вопросов: почему Клеопатра беспокойна, по
2 9 5
чему она не удовлетворена, когда обладает властью, богат
ством, когда ею восхищаются и она может испытать любые
чувственные наслаждения, какие только пожелает? (В чер
новом варианте говорится даж е о мужском гареме, в ко
тором „стыдливо страстные" юноши ждут ее приказаний;
VIII, 995). Ответ, предлагаемый автором, таков: „Утомлена,
пресыщена, / Больна бесчувствием она..." (VIII, 423). Ее
ненасытность наводит на мысль, что она принадлежит эпохе
поздней, клонящейся к закату Римской империи, что она
жертва упадка нравов, связанного с определенным истори
ческим периодом. Парадоксальным образом далекая царица
из сказки становится объектом исторического анализа.
Как и предполагал Алексей Иванович, его слушател

[belkafoto.livejournal.com]

Анна Ахматова высказала предположение о том, что фи
нальный диалог между Вольской и Алексеем Ивановичем
поразительным образом драматически заключает повесть, а
потому мы должны рассматривать „Мы проводили вечер на
даче..." как завершенное произведение. Какие еще детали,
продолжает свою мысль Ахматова, могли бы мы пожелать:
уж конечно не описание ночи любовных утех или после
дующего самоубийства „счастливца“?32 Однако следует воз
разить: нет никакой уверенности в том, что Пушкин пред
полагал дать мелодраматическую развязку с самоубийством
как следствием связи Алексея Ивановича с Вольской. Не
случайно Пушкин рассыпал в тексте намеки на другой воз
можный исход. Поскольку нам сказали, что мужчина может
просто не сдержать слова, оставив свою даму в дурах (что
было бы концовкой в духе фарса), мы должны узнать на
верняка, окажется или нет Алексей Иванович таким муж
2 9 7
чиною. Поскольку нам также сказали, что женщина, любя
щая мужчину, пощадила бы его (подобный возможный исход
по отношению к самой юной жертве царицы был заложен
даж е в текст „Клеопатры" 1828 г.), у нас возникает ж е
лание узнать, окажется или нет Вольская такой женщиной.
Если бы она решила освободить его от данного им слова,
то все могло бы иметь комический исход. Таким образом,
у нас есть по крайней мере три возможных развязки33, а
поскольку текст не содержит никаких определенных ука
заний на то, в каком направлении будут развиваться события,
мы не можем считать повесть завершенной. Можно даж е
утверждать, что беседа в салоне до того момента, когда
Алексей Иванович делает свое предложение Вольской, не
только оставляет открытым вопрос об исходе их возможной
связи, но явно содержит указания на то, что события будут
развиваться в неожиданном для него направлении. Один
исследователь к месту заметил, что история о Клеопатре,
возможно, должна была сыграть в этой повести такую ж е
роль, что и анекдот о трех выигрывающих картах в „Пи
ковой даме": она должна была дать толчок развитию собы
тий, а в итоге совершенно сбила героя с толку34

[belkafoto.livejournal.com]

В научной литературе называлось несколько возможных
прототипов образа импровизатора. Поэтом, чьи импровиза
ции производили на Пушкина самое сильное впечатление,
был Адам Мицкевич. В апреле 1828 г. в номере Демугова
трактира, где жил тогда Пушкин, состоялось одно из самых
блестящих выступлений польского поэта37. По свидетельст
ву очевидца, после одной импровизации Мицкевича Пушкин
восклицал: „Quel génie, quel feu sacré, que suis-je après de
lui!“*38 Однако некоторые детали выступления итальянского
импровизатора в „Египетских ночах" взяты, видимо, из дру
гого источника: из импровизаций молодого немца Максими
лиана Лангеншварца, который выступал в Петербурге в ап
реле и октябре 183 2 г.39 Вполне возможно, Пушкин слышал
также и о Томмасо Сгриччи, самом известном в Западной
Европе импровизаторе того времени, которому однажды во
время выступления была предложена тема „Смерть Клео
патры" и который, как и пушкинский итальянец, славился
своей жадностью40, Далее, сцена прихода импровизатора к
Чарскому, когда тот пишет стихи, могла быть навеяна по
сещением некоего Александра Ваттемара, странствующего
актера, мима и чревовещателя, который пришел искать по
кровительства в неудобное для Пушкина время41. И нако
нец, склонность романтиков к изображению импровизаций,
* Какой генийI какой священный огонь! что я рядом с ним? (Фр