Том 2

[arbeka]

Брусиловский прорыв. Том 2

/из Вики/

Алексе́й Алексе́евич Бруси́лов (19 [31] августа 1853, Тифлис — 17 марта 1926, Москва) — русский и советский

Вторая супруга — Надежда Владимировна Брусилова-Желиховская (1864—1938), дочь писательницы Веры Желиховской. Оставила обширную переписку с супругом и мемуары, опубликованные в эмиграции[4].

Брусилов оставил после себя мемуары под названием «Мои воспоминания», посвящённые преимущественно своей службе в русской армии и Советской России. Первую их часть, охватывающую период до 1917 года, он завершил в 1922 году, издана она была в 1929 году. Над второй частью он работал до последних дней жизни и они остались неоконченными. Вдова Н. В. Брусилова-Желиховская покинула Советскую Россию в 1930 году, при этом вывезла весь архив А. А. Брусилова и рукопись воспоминаний, которые были переданы ею в Русский заграничный исторический архив (РЗИА) в Праге в 1932 году[20]. Он затрагивает описание его жизни после Октябрьской революции и носит резкий антибольшевистский характер. Эта часть воспоминаний была продиктована Брусиловым жене на лечении в Карловых Варах в 1925 году. По завещанию, подлежала обнародованию только после смерти автора.

После 1945 года рукопись второго тома была передана в СССР. Резко отрицательная оценка большевистского режима во втором томе привела к тому, что в 1948 году в СССР было прекращено издание сборника «А. А. Брусилов» и его имя изъято из путеводителя Центрального государственного военного архива:
После 1945 года рукопись второго тома была передана в СССР. Резко отрицательная оценка большевистского режима во втором томе привела к тому, что в 1948 году в СССР было прекращено издание сборника «А. А. Брусилов» и его имя изъято из путеводителя Центрального государственного военного архива:

В рукописи «Воспоминаний», которую мы получили в архив, написанной рукой жены Брусилова (Н. Брусиловой) и подписанной собственноручно А. Брусиловым в период пребывания его и жены в Карлсбаде в 1925 году, содержатся резкие выпады против большевистской партии, лично против В. И. Ленина и других руководителей партии (Дзержинский), против Советской власти и советского народа, не оставляющие сомнения в двурушничестве генерала Брусилова и его контрреволюционных взглядах, не покидавших его до самой смерти.
— Начальник ЦГВИА СССР майор Шляпников[21]

В 1989—1990 годах в «Военно-историческом журнале» опубликованы фрагменты второго тома воспоминаний А. А. Брусилова[25], а затем вышло в свет и полное издание воспоминаний А. А. Брусилова, включающее 2-й том.

Петербургский историк А. В. Смолин проделал тщательный анализ публикаций о военачальнике, сделав вывод об их идеологической ангажированности и указав на необходимость серьезного источниковедческого анализа второй части его воспоминаний. Он указал на массу несоответствий фактов и оценок, отраженных в мемуарах генерала и в документах. Комплексный критический анализ уже опубликованных сведений о Брусилове, его воспоминаний с привлечением новых архивных данных помогут создать полноценные работы о полководце, считает Смолин[1].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

https://cyberleninka.ru/article/n/portret-zheny-a-a-brusilova-n-v-brusilova-na-rodine-i-v-emigratsii/viewer

[belkafoto.livejournal.com]

В уборной я вытащил из конверта письмо. Прекрасная бу-
мага, в левом углу выдавлена печать, также выдавлено изобра-
жение прекрасного замка. Ниже на машинке по-французски на-
писано, перевожу дословно: «Мадам Авенариус, я счастлива
Вам сообщить, что Вы скоро увидите своего сына. Мария*».
* Румынская королева Мария. Каждое утро в белом платье сестры ми-
лосердия она встречала на ясском вокзале эшелоны с ранеными
и больными тифом солдатами. Иногда в вагонах, куда она заходила,
никто не шевелился — все были уже мертвы. Дни и ночи Мария, ко-
торую стали называть «матерью раненых», проводила в военных
госпиталях и вместе с медсёстрами самоотверженно ухаживала за
ранеными. Вопреки предписаниям врачей королева не пользова-
лась гигиеническими резиновыми перчатками и не боялась обни-
мать солдат, находившихся на пороге смерти. Когда же ей пытались
делать замечания, Мария насмешливо парировала: «А вы не нахо-
дите, что им приятнее целовать мои обнажённые руки?»

[belkafoto.livejournal.com]

Женщин били по лицу и грудям плетью. Потом делались пере-
рывы. Запыхавшиеся, усталые, пили бутылками пиво, мешая его с
водкой. Поднимали с полу упавшую очередную жертву, давали ему
напиться, дружелюбно похлопывая его по плечу, предлагали ему 247
скорей сказать, что он знает об убийце. Это продолжалось почти
до рассвета, когда обессиленные допросчики разошлись
и я, не менее обессиленный, забылся тяжёлым сном.
На другой день перед обедом за мной пришёл какой-то чи-
новник, завёл в какую-то другую канцелярию, где меня ждал пе-
реводчик. Он приветливо, радуясь за меня, указывает на пакет
с моими бумагами. Сверху лежит королевское письмо, и на нём
же решительным почерком написано: «Дело прекратить. Выдать
разрешение на жительство по всей Румынии».
Передающий жмёт мне руку, переводчик желает мне всего хо-
рошего. Что про меня сказать? Я был так потрясён всем пережи-
тым, что наверно, мог только улыбаться, благодарить за пожелания.
Да, ореол королевы, живущий в уме и сердце генерала, в руках ко-
торого находится судьба всех жителей Бессарбии, решил [мою
судьбу] вопреки всем проискам сигуранцы одним росчерком пера.
Мне оставалось только быть бесконечно благодарным до гро-
бовой доски маме, которая спасла меня от ужасных бедствий
и, по всей вероятности, смерти в мои молодые годы. А ещё ска-
зать себе, что я родился в счастливой рубашке.

[belkafoto.livejournal.com]

Попытка не пытка. Слыхал он о Крамарже* и, вырвав пер-
вую страницу из одной у него имеющейся семейной хроники,
* Крамаржа называли «отцом русской эмиграции». В октябре 1919-го
Карел Петрович ездил к Деникину в Таганрог, за что впоследствии
подвергался острой критике со стороны своих политических оп-
понентов. Потеряв пост премьера в 1919 году, он всё ещё пользо-
вался большим политическим весом, будучи членом парламента
и лидером Народно-демократической партии. Он оказался первым
премьером страны и последним русофилом.

[belkafoto.livejournal.com]

В Чехословакии.
Прага. Ноябрь 1923-март 1926
Хмурым осенним днём в конце ноября 1923 года, я приехал
на Вильсонов вокзал в Прагу. Не думал я и не гадал в то время,
что проживу здесь пятьдесят шесть лет, а может быть, по воле
Всевышнего, и больше.
Тавочка и Котя мне писали, что я их найду в «Студенческом
доме». Там свободное время проводили кроме чешских студен-
тов и русские, пробравшиеся в Чехословакию из бывших рус- ^57
ских земель, оказавшихся теперь за пределами СССР: Бессара-
бии, Русской Польши, Латвии, Литвы, Эстонии. Союз «возвра-
щенцев», т. е. русской молодёжи, решившей вернуться в СССР
по окончании учения, нашёл здесь приют. «Щирые» украинцы,
представители независимой от России Украины, встречались
здесь на каждом шагу. Правительство Чехословакии, демокра-
тическое не только на словах, но и на деле, было лояльно ко
всем группировкам молодёжи былой императорской России.
Отдельно держалась в других общежитиях и организациях самая
многочисленная группа русских эмигрантов, ещё недавно со-
стоявших в рядах Белой армии и оставивших свою родину под
натиском сильнейшего противника.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я в третий
раз посетил полицейское управление, то принявший меня чи-
новник вызвал к себе полицейского и приказал:
— Выведите этого пана за пределы Праги.
Полицейский посадил меня в трамвай, и мы поехали.
— Вы русский? А я в России три года жил, и хорошо мне там
жилось. С австрийской армии я перебежал к русским, работал
у богатого крестьянина—хороший человек был. Потом поступил
в чехословацкий легион, немного воевал с большевиками,
а потом через Владивосток вернулся домой.
Много в этом духе по-русски рассказывал полицейский. Когда
мы приехали на последнюю остановку трамвая, прошли с ним
ещё шагов пятьсот по дороге.
Ноябрь 1923-март 1926
— Данное мне приказание я исполнил, здесь граница города
Праги, я вас вывел за границу Праги.
Он вынул записную книжку, что-то там написал, вырвал ли-
сток и дал мне.
— Вот вам на обратный трамвайный билет до Праги. В Праге
завтра пойдите в полицейское управление, где вы сегодня были,
найдите чиновника, имя которого я здесь написал. Он был моим
командиром в легионе. Очень хороший человек. Скажите, что
я вас к нему послал. Вот моё имя. Он вам всё устроит.
На другой день я имел разрешение на временное прожива-
ние, кажется, на год. Вскоре после этого, проходя по Сокольской
улице, увидел надпись «Русский ресторан Москва». На дверях
меню: «Борщ». Зашёл, занял место. Подходит официантка, рус-
ская. Заказываю борщ.
— Вы, случайно, не из тех русских студ

[belkafoto.livejournal.com]

На другой день я имел разрешение на временное прожива-
ние, кажется, на год. Вскоре после этого, проходя по Сокольской
улице, увидел надпись «Русский ресторан Москва». На дверях
меню: «Борщ». Зашёл, занял место. Подходит официантка, рус-
ская. Заказываю борщ.
— Вы, случайно, не из тех русских студентов, которым не уда-
лось получить стипендию?
Я сказал, что она угадала.
— Так видите там большой стол? Там сидят ваши коллеги.
У нас студенты без стипендии получают борщ и хлеба сколько
влезет — бесплатно. Пересаживайтесь туда. 259
Пересел и попал в компанию таких же неудачников, как я,
приехавших, главным образом, из Болгарии и Сербии уже после
закрытия приёма в чешские школы. Все были участники Белого
движения. Сейчас же нашёлся общий язык, общие знакомые.
Почти все бесприютные, спали на шкафах в небольшом старом
общежитии «Страшница». Пошёл с ними туда и там же заноче-
вал, тоже на шкафу. Теперь я был не один.

[belkafoto.livejournal.com]

Прагу я ещё не знал. Не было времени познакомиться с весё-
лой беспечной жизнью русских студентов, получавших стипен-
дию. Потом, правда, я узнал, что стипендия гарантировала казав-
шуюся благополучной жизнь лишь тем, кто умел себя держать
в руках, систематически занимался, сдавал вовремя экзамены (усло-
вие получения стипендии) и забыл безалаберную жизнь военных
лет. Кажется, только 50% поступивших в чешские школы русских
студентов окончили их и получили аттестаты. Остальные рассея-
лись по свету, унося приятные воспоминания о беззаботной жизни
в Праге. Конкурсные экзамены были назначены на последнюю не-
делю перед Рождеством. Я их выдержал с отличием, первым.
Но оказалось, что для нас, путейцев, необходимо было
пройти лекарский осмотр по медицинским требованиям чеш-
ских железных дорог. Я чувствовал себя неплохо и отнёсся
к этому спокойно. При осмотре русскому молодому военному
врачу что-то не понравилось при выслушивании сердца.

[belkafoto.livejournal.com]

Я чувствовал себя неплохо и отнёсся
к этому спокойно. При осмотре русскому молодому военному
врачу что-то не понравилось при выслушивании сердца.
Ноябрь 1923-март 1926
— А ну-ка, несколько раз повторите приседание.
Я добросовестно десять раз без передышки присел. Этим ос-
мотр кончился. На другой день пришли мы в школу за результа-
тами. В школе в должности надзирателя был старик-генерал Се-
мёнов. Когда я вошёл, он знакомил студентов с результатами ме-
дицинского осмотра.
— Все, кроме одного, прошли, а один несчастный сердце
имеет никуда, дай Бог, чтобы ещё год прожил.
Нас было сорок человек, мне и в голову не могло прийти, что
этим несчастным мог быть я. Потом вышел директор училища
и прочитал имена принятых студентов. Меня среди них не было.
Стало не по себе. Я пошёл за директором в его кабинет. Спросил:
— Почему я не принят?
— Не прошли при медицинском осмотре.
С этого дня прошло пятьдесят шесть лет. Сердце до сих пор
служит мне хорошо. А мне давали один год жизни. Каким осто-
лопом должен был быть осматривающий доктор! Забегу вперёд.
Не помню — следующим летом или ещё через год, проходя по
улицам Праги, я увидел визитку: «Доктор Крашенинников».

[belkafoto.livejournal.com]

Вспомню и П.М. Трофимова, русского уроженца Пскова.
В Первую мировую войну он служил в полку, которым командо-
вал доблестный полковник Дроздовский. Полк стоял в Румынии,
когда подписывали похабный Брест-Литовский мир. Приказ о ра-
зоружении полк не принял, а походным порядком двинулся на
Дон и влился в Добровольческую армию, образовав впоследствии
Дроздовскую дивизию. Павел Михайлович командовал в ней ба-
тальоном. Прекрасный человек, волевой, с врождённой интел-
лигентностью, бескомпромиссный, со здоровым честолюбием
и ораторскими способностями. Кроме училища он посещал лек-
ции юридического факультета, участвовал в общественной жизни
русской пражской эмиграции. Окончив училище, он хорошо себя
зарекомендовал на службе в Братиславе. Тогда в Париже, в окру-
жении великого князя Николая Николаевича (верховного глав-
нокомандующего русской армией, снискавшего любовь и уваже-
ние солдат и офицеров), собрался круг русских патриотов, не по-
желавших смириться с поражением Белой армии и решивших
продолжать борьбу иными путями, организацией террористиче-
ских отрядов и засылкой их в Советскую Россию.
Взялись за дело, которое совершенно не соответствовало их 263
прежней деятельности, было чуждо их моральным качествам,
всему их внутреннему «я». Финансовую поддержку они получали
от бывших союзников. В Париже устраивались съезды, и от рус-
ских членов этого кружка в Праге был послан в Париж Павел Ми-
хайлович. Своими пламенными речами он обратил на себя вни-
мание, сам увлёкся, уверовал в этот новый способ борьбы с по-
бедителями. По внутреннему душевному складу террористиче-
ские акты ему были чужды, но, признав их приемлемыми, решил
помогать по-своему.
В кружках советской властью насаждалось много провокато-
ров, которых в разношерстной русской эмиграции было немало.
Посылаемые в Советский Союз группы и единицы часто рас-
крывались. Было ясно, что на их путях были [заранее] расстав-
лены ловушки. Трофимов взял на себя проверку этих путей.
У него не было ни малейшего опыта конспирации, для этой ра-
боты он не годился. Наверно, он сам это понимал и пошёл сам,
никого не вмешивая. В одно из первых его [проникновений]
в пределы СССР он был пойман, судим и расстрелян. Мир его
праху, был то честный, храбрый русский человек.

[belkafoto.livejournal.com]

Буян был Глувчинский, неуживчивый, часто менял службу, но
работник добросовестный и с головой. Перед вступлением совет-
ских войск в Братиславу он исчез. Жена его, уроженка Брати-
славы, не хотела расставаться с родиной. А он жену очень любил:
была она его единственным верным товарищем. Глувчинский пе-
решёл в зону, занятую американцами. Первые полгода появлялся
у жены в Братиславе, тайно переходя границу. А потом исчез сов-
сем. Попался на границе, а он был не из тех, кто добровольно сда-
ётся. Так, или русские, или американцы его пристрелили

[belkafoto.livejournal.com]

Но в среду словаков, державшихся очень замкнуто и, я бы
сказал, с известным высокомерием («мы здесь хозяева»), мне
не удалось попасть. Друзей-чехов я имел достаточно на службе,
но и с ними не находил общего языка, как они не находили ни-
чего общего со словаками. Ведь прошлое у них было совер-
шенно разное.
Так прошла первая зима и весна в Микулаше — безалаберно,
никудышно. Уезжая из Братиславы в Микулаш, я представлял себе
всё иначе. Не скрываю, что тогда лелеял мысль, что в словацкой
среде, более близкой по языку и нравам к нам, русским, я скорее
найду подругу жизни. Ведь мне уже было тридцать лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Поехал, и с яичками. Дома застал только отца. Он с сослу-
живцем встречали за рюмочкой праздник. Когда сослуживец
ушёл, я, выпивший с ними тоже несколько рюмочек, услышал от
отца:
— Жена решила, что не отдаст за вас дочку. Во-первых, по-
тому, что легкомысленный, а во-вторых, а это главное, что вы по-
стоянно твердили, что смотрите на жизнь в нашей республике
как на что-то временное, а будущую жизнь представляете дома,
в России. Расстаться с дочерью она не намерена!
Да, я твердил, что здесь я чувствую себя чужим, что все мысли
у меня летят на родину в Россию, — это правда. Кто из нас так не
думал? Во всяком случае, большинство. Что я не давал отчёта,
когда я говорил это матери невесты, — тоже правда. На языке
292 было то, что в голове. Но понять мать я смог только потом. Тогда
я мог только рвать и метать.
Я уехал на другое утро. Дома собрал все письма, карточки Зла-
тицы, присланный бумажник и отослал ей; кажется, написал
лишь одно слово «Прощайте».
Переживал случившееся ужасно тяжело. Больше полгода
я жил лишь одной мечтой, одной думой — не так, может быть,
о Златице, как о новой семейной жизни, о доме, о будущих детях.
Этими мечтами я делился с знакомыми жёнами легионеров,
приискивал уж и квартирку, мысленно обставил её необходи-
мыми вещами. Я уже жил новой, придуманной мной жизнью. Эта
новая, выдуманная жизнь вошла в мою плоть и кровь. И всё это
рухнуло.
Первой реакцией стало, что я избегал проходить мимо дома,
в котором собирался вить своё гнездышко (так я называл свой бу-
дущий домик). Стал избегать и знакомых, с которыми обсуждал бу-
дущий семейный уют. Одновременно с этим я послал в Братиславу
извещение, что расторгаю свой договор относительно моей
службы, но через три месяца, как это требует договор. Скоро
после этого приехал из Братиславы мой непосредственный на-

[belkafoto.livejournal.com]

Жил в то время в Мартине Владимир Иванович Ершов, сын
богатейшего промышленника-москвича, старше меня года на два.
Он по окончании института восточных языков (владел персид-
ским, арабским) служил краткое время в Персии, потом попал
в Константинополь, затем в Брно и, наконец, — в Мартин. Не-
заурядный человек с большими способностями, огромной па-
мятью и фантазией. Он очень сдружился с Вилом Жингором, стал
постепенно самой видной особой в Мартинском народном вос-
стании, обходя все деревни окрестности, насаждая дух сопротив-
ления немцам, а потом организуя заготовку продуктов для будущи

[belkafoto.livejournal.com]

Автомобиль мой стоял в гараже у задней стенки, а вся передняя
часть гаража была занята метровицей (т. е. неразрезанным и не-
порубанным деревом для отопления). В открытые двери гаража
было видно лишь дерево — так автомобиль уцелел от немцев
и гардистов.
Когда во дворе обосновалась хозяйственная часть, замок сло-
мали, начали выбрасывать на двор дерево, необходимое им для
походной кухни. Показался автомобиль. Выкатили его, в первую
ночь были сняты все четыре колеса, и автомобиль сидел на осях
в грязи. Каждую ночь отвинчивали что-то или просто отламы-
вали. Начали с часов, а потом — что кому нравилось. Исчезли:
карбюратор, аккумулятор, коробка скоростей. Привести его в по-
рядок уже не удалось, хотя я истратил на это много денег.
Автомобиль был нужен для работы, пробовал я потом на нём
ездить, но толку было мало. Со Словенска были увезены почти
все автомобили (в Чехии их собралось много), так я купил себе
опять мотоцикл.
Пожалуй, нечего больше писать о пребывании советских
войск в Мартине. Никого не арестовывали, никого не увезли.
Объяснялось это тем, что у нас в Мартине не было отдела НКВД, 329
а только политическое отделение пограничных войск.
В других городах, например, в Ружомберке обстановка была
для русских гораздо хуже — НКВД «проредило» там русскую ко-
лонию. Коснусь ещё одного случая, характерного для того вре-
мени и заставившего меня и Яру опять не одну ночь не сомкнуть
глаз.
Скворцов побывал у меня после его вызова к политруку.
Остался им доволен. Больше никого не тревожили. А через не-
сколько дней зовут меня опять туда же. Встретил тот же капитан.
Но уж не так любезно.
— Перечисляя русских мартинчан, вы забыли назвать ещё од-
ного, а именно Беляева.
Действительно, Беляева я не вспомнил. Он жил лишь полгода
в Мартине, эвакуированный из Кошиц. В русскую