Чаянье недостижимое

[arbeka]

Пишет kalakazo (kalakazo)
2006-01-31 01:24:00

Обретение
Обретение Дома всегда оставалось недостижимым чаянием.
И чем больше
с годами
я обрастаю недвижимостью,
тем более выстуженными оказываются мои ночлежки.

Уже на второй день моего пребывания в городе:
"О Петербургъ, и я бегалъ въ твоiхъ просшпектахъ " –
меня начинает тошнить
от стилизованного под Art Nouveau моего "кабинета",
от вида из моих окон на замызганные барельефы дома,
построенного Чевакинским
на месте петровской Тайной канцелярии,
где в подвалах
строители уже в семидесятых годах осьмнадцатаго столетия
все еще находили
посаженные на цепь и свернувшиеся калачиком
скелеты гостей боярина Ромодановского;
от хлюпающей жижи под ногами,
от театральной публики,
по вечерам курящей у моего подъезда;
от актерок, бегущих на метро
с букетами цветов в ядовито цветном целлофане
с банками варенья от благодарных поклонниц;
от также ядовито подсвеченного Спаса на Крови,
от шлюх у гостиницы "Europe";
от "бомонда",
ночью опять курящего под моими окнами,
с наркотическими интонациями в выкриках:
"Максик! Ну, иди сю-юда! " –
и в пятом часу утра
разъезжающегося на лимузинах после тусовок и скачек.
Потому из городской ночлежки
уже на третий день я бегу в ночлежку загородную,
тоже с ледяным подражанием модерну,
но там есть лес.
Только в лесу я становлюсь самим собою.
После нескольких минут оцепенения
вдруг открываются зарницы той Живой Жизни,
ради которых и стоит еще жить.

Comments

Пишет kalakazo (kalakazo) 2006-02-01 07:35:00

[belkafoto.livejournal.com]

Памяти
Сегодня день памяти Владислава Стржельчика.
В этот день на Литераторских мостках на столиках и
скамейках соседних могил
раскладывают бутерброды и
пьют теплую водку.
Породистый,
вальяжный
бабник, с польскими корнями в крови,
чей донжуанский список был гораздо больше пушкинского,
и куда, до сих пор, с удовольствием
себя помещают бывшие инструкторши и секретари(тарши)
горкомов-обкомов партии и комсомола.
Всю жизнь он играл
царей, королей, императоров, властителей всей земли,
ученых, аристократов ушедшего времени
и был, очевидно, именно потому
причиной бесконечного обожания для номенклатурных чиновниц.
В жизни был, конечно, полной противоположностью тому,
кем бывал на сцене,
он много ерничал и много пошлил:
" Ты знаешь, "народные" на дороге не валяются!"
Благодаря хотя и показному, но все таки аристократизму,
актерская его карьера складывалась неудачно,
ибо не ему,
а другим выпала удача и счастье сыграть
Ленина,
Дзержинского,
Менжинского,
Леонида Ильича в "Малой земле"
секретарей райкомов,
сталеваров и
плотников, ибо
только за этот вид лицедейства давали тогда
Ленинские и Государственные,
одаряли квартирами с видом на Петропавловку.
В "Книге Прощаний" Станислав Рассадин
передает свой диалог с Владимиром Рецептором:
" Стриж играет Фамусова так, точно он изучал ту эпоху,
проштудировав всех грибоеведов".
"Как же, – парировал актер-интеллектуал Рецептор, –
он и в пьесе вычитал только свою роль".
Среди актеров редко можно встретить личность,
но, очевидно, что он ею всё-таки был.
Хотя и был он бледной тенью тех трагиков,
которые на одно-два поколения были его старше,
может быть, и не прочитав за свою жизнь ни одной книги,
он все равно заставлял плакать.
Его жизнь на сцене была насквозь театральной,
и то, как он там
любил,
страдал и
умирал,
была примером того, как нужно любить и умирать в живой жизни.
Он ушел, когда уже как пять лет не было на этом свете Гоги,
то бишь Товстоногова,
ушедшего, до зависти, хорошо -
в машине,
внезапно и
на ходу.
БДТ девяностых агонизировал и не подавался никакой реанимации.
Играть, а для актера, следовательно, быть,
в постановках Чхеидзе
не имело совсем никакого смысла.
Умирал он от загадочной болезни – от рака мозга:
она была мучительной,
чудовищной по мере страданий,
которые суждено ему было испытать,
и уход его был – освобождением.
За полгода до конца
в больнице он уже никого не хотел видеть,
что запомниться таким, каким его знали раньше.
В гробу, в фойе БДТ,
он лежал и казалось,
что вместе с ним умер театр моего детства,
и было почему-то ясно, что после его ухода
у нас будет уже другой театр,
в каком
и говорить,
и двигаться по сцене,
и жестикулировать,
любить и
умирать нынешние
Настасьи Филиповны и
Маргариты
у нас будут также,
как это делают товарки с Апраксиного рынка.