была акушеркой

[arbeka]

По профессии была акушеркой

заставить меня и мужа тратиться на них

"Еще в юношеские годы в Николаеве Лев Бронштейн познакомился с Александрой Львовной Соколовской, которая стала его первой женой.

Она проходила по делу о «Южнорусском рабочем союзе» и вместе с ним была приговорена к ссылке в Сибирь. В 1899 году в Бутырской тюрьме в Москве они обвенчались. Правда, родители Левы были противниками этого брака. В государственном архиве Одесской обл. сохранилось прошение матери арестованного Анеты Бронштейн к прокурору Одесской судебной палаты, в котором она просила не допускать брака ее сына с Александрой Соколовской: «...ввиду громадной разницы в летах (ему - двадцать; ей - двадцать восемь), близкое знакомство сына с этим семейством имело своим последствием нынешнее его положение, вследствие, очевидно, дурного направления и наклонностей этой семьи (Соколовских), а по сему брак с такой особой может окончательно погубить его. Не могу при этом не прибавить и того, что родители Соколовской - люди бедные и что брак этот рассчитан скорее на то, чтобы этим путем заставить меня и мужа тратиться на них...»
..................
Алекса́ндра Льво́вна Соколо́вская (1872, Верхнеднепровск, Екатеринославская губерния — 29 апреля 1938, Москва) — русская революционерка-марксистка, жена Льва Троцкого.
Александра Соколовская жила в Ленинграде и работала завучем в Петришуле до своего ареста 11 декабря 1934 года (по другим данным персональный пенсионер). Продолжала переписываться с бывшим мужем, изгнанным из СССР. Приговорена ОС НКВД 10 февраля 1935 года к 5 годам ссылки в с. Демьянское Омской обл. Постановлением ОС НКВД от 01.07.1936 года приговорена к 5 годам ИТЛ; направлена в Севвостлаг НКВД[3]. В колымском трудовом лагере её видела Надежда Иоффе, дочь Адольфа Иоффе.

В мае 1937 года была этапирована в Алма-Ату, выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в г. Алма-Ата осуждена 8 марта 1938 года и приговорена к расстрелу, расстреляна в тот же день в Алма-Ате[4][5][6]. Согласно базе данных «Мемориала» (Ленинградский мартиролог) в 1938 году приговорена к высшей мере наказания[7]. По утверждению В. Нетребского, смертный приговор не был приведён в исполнение и Соколовская дожила до хрущевской «оттепели»: в 1961 году КГБ сняло её «с оперативного учёта ввиду преклонного возраста»[8]. Реабилитирована 7 марта 1990 года.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Great Purge and death

In January 1933, her older daughter, Zinaida, who had been allowed to go abroad to join her father, committed suicide. On learning of her death, Sokolovskaya wrote Trotsky a letter reproaching him for his coldness. "All this comes from your character, from the fact that you find it so difficult to show your feelings ... you, her father, could have saved her."[8] She took over care of Zinaida's daughter, but early in 1935 she was arrested, following the assassination of Sergei Kirov. She was last seen in a Kolyma labor camp by Nadezhda Joffe, Adolph Joffe's daughter.[1] She was shot probably on 29 April 1938. According to the historian V. Netrebsky, her death sentence was not carried out and Sokolovskaya lived recursively until the Khrushchev thaw, though few historians agree with this assessment.[9]

[belkafoto.livejournal.com]

Были у меня в школе и друзья. Это Миша Смирнов, сосед по дому, Валерий Максимов и Юрий Беспалов - одноклассники, были и другие друзья, но заходить к ним в гости я воздерживался, хорошо понимая, что представляю серьезную опасность для их родителей. Последние три года перед войной лето, как правило, я проводил на даче у брата моей матери, Митрофана Васильевича Кепанова, в Хлебникове. Он был главным инженером завода «Электросвет» и, не смотря на то, что получил рекомендацию в партию от моего отца, а так же, что его сестра была арестована - остался цел, сохранил свою должность и членство в партии до самой своей смерти.

сберкнижку на 10000 рублей

[belkafoto.livejournal.com]

Как мы жили с бабушкой, на что существовали? Как я уже говорил, бабушка была на иждивении своего мужа Соколова Владимира Александровича и никогда в государственных учреждениях не работала. После смерти дедушки она получала какие то крохи, на которые не только жить было нельзя, но даже существовать. Однако моя мать, предчувствуя арест, отнесла ей сберкнижку на 10000 рублей, которая была оформлена на предъявителя, кроме того, ей удалось перед арестом перенести в комнату своей матери кое-что из домашнего хрусталя и фарфоровую посуду. На это мы жили с бабушкой до ухода моего на фронт.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1940 году я получал свой первый паспорт. В домоуправлении паспортистка спросила, есть ли у меня свидетельство о рождении. Дома после долгих поисков бабушка нашла мою метрику, и я отнес ее в паспортный стол. Пожилая женщина долго рассматривала этот документ и, к своему удивлению, кроме всего прочего, увидела подпись Тухачевского среди заявителей о рождении ребенка. «Тот самый?» - спросила она. Я утвердительно кивнул головой. «По метрике ты Бронштейн, и можешь взять фамилию своей бабушки, и я советую тебе это сделать», - сочувственно сказала она. «Нет, кем я родился, тем и останусь», - гордо ответил я. В моем ответе сквозила бравада, правда я уже тогда знал, что от своей судьбы уйти никому нельзя и мне это тоже вряд ли удастся. Однако робкие попытки все же я делал. Во всех анкетах, которые мне пришлось заполнить до 1948 года, а также в, моей фронтовой красноармейской книжке значилось: мать - Соколова Матрена Федоровна живет в Москве. Отец - умер в 1937 году.

Первые дни войны ее всерьез не воспринимали

[belkafoto.livejournal.com]

Окончание школы совпало с началом войны. В ночь с 22 на 23 июня 1941 проснулся от грохота на улице. Вспышки взрывов, снарядов сверкали на небе, в сумасшедшей пляске метались лучи прожекторов, было страшно, но непонятно и интересно. В окно было слышно, как цокали по асфальту осколки зенитных снарядов, и это продолжалось около часа. Потом все успокоилось, я включил радио, оно молчало. Утром все говорили, что была учебная тревога, но это было ложью. Первые дни войны ее всерьез не воспринимали, еще день, два может быть неделя и мы разобьем немцев и погоним их в Германию. Москва жила обычной жизнью, только очереди в военкоматы - как бы успеть на войну и проявить себя там, а то она быстро кончится, да выпуски ничего не говорящих сообщений в газетах создавали какое-то тревожное чувство.

[belkafoto.livejournal.com]

а утром, дав в руки лопаты, отправили рыть противотанковые рвы.

Впервые я познал тяжелый физический труд. С утра до позднего вечера мы копали землю и выбрасывали ее наверх. И уже на вторые сутки никто из нас не мог держать лопату в руках. Выданные рукавицы уже не помогали, и темп нашей работы резко спал. Вечером на водянистые мозоли накладывались лопухи, и завязывались всяким тряпками. Рядом с нами работали студенты Первого Московского Медицинского института, все - от первокурсников до выпускников, которые и взялись нас лечить. В памяти остались глубокие рвы с конусообразными бортами уходящие вдаль по полю. Разнообразили жизнь пролетавшие над нами самолеты, преимущественно немецкие, а их разведывательный двухфюзеляжный самолет, прозванный «рамой», периодически обследовал нашу работу, буквально, зависая над головой. К концу июля - началу августа стала слышна канонада, которая с каждым днем приближалась к нам. Ночью на горизонте полыхали зарева взрывов. Наше военное начальство, руководившее работами, собрало бригадиров и объявило им, что нужно уходить. Двигаться следует в сторону Сухиничей, где будут готовить эшелон для нашей отправки. Мы шли пешком почти неделю, постепенно уменьшаясь численностью, часть людей незаметно рассеивалась, а оставшиеся пришли на место ко времени отправления поезда, но почти в половинном составе. Говорили, что это был последний эшелон, отправленный из Сухиничей в Москву.

16 октября 1941

[belkafoto.livejournal.com]

Москва нас встретила бумажными крестами и плотными шторами на окнах, продовольственными карточками и бомбежкой. Занятия в институте начались как обычно 1 сентября. Но 16 октября 1941 года вся жизнь в Москве была нарушена. Утром по радио (радиотрансляционные точки в квартирах вообще не выключались на случай тревоги)

35

сообщили, немцы прорвали нашу оборону на западном Волоколамском направлении. Москву охватила паника, на улицах куда-то пропали автомашины. Люди с рюкзаками и чемоданами шли в разных направлениях. Милиции тоже не было. Из здания НКВД на Лубянке шел пепел от сжигаемых бумаг, покрывая мостовую прилегающих к нему улиц и переулков. В институте была растерянность, и никто не знал, что делать. Говорили, что немцы взяли Можайск, Клин, Солнечногорск, Крюково и как будто входят уже в Химки. Распространился слух, что на окраинах Москвы грабят магазины. На третий день этой паники (19 октября) вышло постановление Государственного комитета обороны страны о введении в Москве осадного положения и о расстреле на месте диверсантов, шпионов, мародеров и распространителей слухов, мгновенно положившее конец панике и стабилизировавшее обстановку. К этому времени авиационная бомбежка Москвы усилилась, и мы научились бороться с зажигательными бомбами и привыкли жить в затемненной, на голодном пайке Москве.

В ноябре месяце часть нашего института - старшие курсы и группа преподавателей эвакуировалась в Уфу. Впоследствии там был организован уже свой отдельный нефтяной институт. Однако основное большинство из эвакуированных после стабилизации положения на фронте и наступления наших войск, отбросивших немецкие войска на Запад, вернулось в Москву.

Зиму 1941-1942 годов учиться было очень трудно. Аудитории почти не отапливались и даже чернила замерзали. Было холодно на улице, в институте и дома.

[belkafoto.livejournal.com]

За

36

окнами захлопали зенитки. И тут же раздался рев пикирующего бомбардировщика. «Сейчас долбанет», - мелькнула мысль. Свиста бомб я не услышал, только почувствовал, что меня подымает в воздух, и потерял сознание. Когда очнулся, то попытался встать, но ударился о что-то твердое и остался лежать, решив, что дом, наверное, разрушен, а я погребен под его развалинами. Постепенно возвращалась четкое сознание и уменьшалась боль в ушах, стал шевелить сначала ногой, потом руками. «Целый», - удивился я и уперся ладонями в доску, мешавшую мне подняться. И тут понял, что прикрыт упавшим книжным шкафом. С трудом поднявшись, я оглянулся: в комнате развал, кругом крошки кирпича, стекла, извести; сорваны занавески, разбит буфет, книжный шкаф и дверь в кухню; осколки бомбы изрешетили стену, потолок, подо мною лежал Цезарь весь в крови. Стряхнув с какого-то одеяла мусор, я взял собаку на руки и положил на одеяло, а сам, слегка пошатываясь, пошел на улицу. При выходе встретил солдат ПВО, прибывших на место взрыва. Увидев меня, они что-то стали говорить, я плохо слышал и ничего не понял. Потом они засуетились, принесли носилки и стали меня на них укладывать. Еще бы: перед ними был человек весь в пыли и известке, с оторванным воротником пальто и покрытый кровью. «Он в шоке», - подумали они, вынося меня на улицу. Я долго кричал, что я совершенно здоров, только оглох и немного оглушен, а кровь на мне не моя, а собачья. После довольно долгих препирательств они отпустили меня, и я пошел в бомбоубежище, наводя на встречных страх, а на бабушку с тетей ужас. Когда утром поднялся в дом, то увидел, что дом с честью выдержал взрыв стокилограммовых бомб, упавших цепочкой от нашего окна, находящегося на втором этаже, до следующего дома. Метровые его стены не дали никаких трещин, только квадратное окно, выходящее на улицу, стало овальным. Погибло много людей, пережидавших тревогу в подворотнях соседних домов, и случайных прохожих. Мой Цезарь погиб, так и не дождавшись меня. Потом его труп долго лежал на горе щебня, который выгребли из дома. А у жителей соседних домов ходила легенда о том, как парень остался жив, а собака, лежавшая у его ног, погибла.

[belkafoto.livejournal.com]

В сентябре мы вернулись в институт. У нас на курсе большие потери. Все мои одногодки и старше меня, но ранее не призванные в армию по различным причинам, получили повестки, и ушли воевать. В нашей группе осталось человек шестнадцать, преимущественно девчонок и

38

инвалидов, вернувшихся после ранения в alma mater. Мой школьный друг Валерий Максимов, поступивший в этот же институт, потому что туда поступил я, и проходивший «водную» практику со мной вместе на теплоходе «Гражданка», принял решение вернуться на теплоход - оттуда не призывают в армию. Съездил в Химки и договорился об этом с капитаном. Свое решение он объяснил мне так: «Там трудно, но там не убивают». «Может ты и прав», - ответил я, хотя в душе я не согласился с ним. Несмотря ни на что в душе я был патриотом и считал, что война с фашизмом - святое дело, и наш долг участвовать этой войне, если конечно призовут.

В ноябре 1942 года я получил повестку, где было указано, что мне следует прибыть тогда-то и туда-то, иметь при себе смену белья, кружку, ложку и дневной запас продовольствия, что еще - уже не помню. Кроме меня, повестку получили еще человек шесть, но на разное время и в различные военкоматы.

направляли с семилетним образованием

[belkafoto.livejournal.com]

Чем руководствовались в том время военкоматы, направляя новобранцев по различным частям: кого в пехоту или артиллерию, в танкисты или автомобилисты и т.д. - для меня все это осталось секретом до времени. Должно же учитываться образование, но почему тогда в пехоте солдатами служили люди, имеющие высшее образование и научные степени, а в военные училища, готовившие "скороспелых" младших лейтенантов, направляли с семилетним образованием. Правда, на войне все возможно, война и есть война, у нее свои законы.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне доставалось больше других. Меня невзлюбил, а скорее всего, приревновал к своей жене, командир нашего взвода лейтенант Гypoв. Жена у него окончила десятилетку и сидела дома, ничего не делая. Детей у них не было. Узнав, что во взводе у мужа служит студент, ей захотелось пообщаться с "интеллигентным человеком". По распоряжению лейтенанта меня иногда отпускали к нему домой, где мы с ней читали стихи, говорили о литературе и жизни и ничего более. Что произошло у лейтенанта с женой, мне неизвестно, но кончились мои посещения его дома, а в разговоре его с нашими сержантами он сказал, что с удовольствием оторвал бы мне голову. Сержанты подсмеивались надо мной, а я не вылезал из нарядов и бесконечного ночного мытья полов в казарме.

[belkafoto.livejournal.com]

Новый 138-й Отдельный автотранспортный батальон резерва Верховного главного командования формировался в одной из школ, расположенных в Нижних Котлах. Это была южная окраина Москвы, находящаяся теперь в районе станции метро Нагатинская на Варшавском шоссе. Мы получили новое с иголочки обмундирование и впервые надели кирзовые сапоги, которые после ботинок с обмотками показались нам самой модной обувью. Потом объявили, кто в какой роте, взводе и отделении находится. Никто из сержантов нашего выпуска не был назначен на должность, все стали водителями, в том числе и я. Нам, по-видимому, по молодости не доверяли. В южном речном порту стояли наготове новые студебеккеры, прекрасные машины, еще не известные в нашей стране, мы с любопытством и затаенным страхом стали их обкатывать. Лично меня обуял просто ужас, что все шесть колес этой машины нельзя было размонтировать, не выбив специального стопорного кольца, которое было неразъемное. Мне мерещилось, как я буду с ними маяться в боевой обстановке, так как даже здесь на месте справиться с этим не мог. И кому только пришло в голову комплектовать части, уходящие на фронт молодыми парнями, почти мальчишками, не побывавшими под огнем и, как правило, сидевшими за рулем только во время обучения. Командиры взводов тоже были молодыми офицерами, только что прибывшими из училища, и практически не отличались от нас. Да и вид у нас был соответствующий. Для боль-

42

шинства из нас новые шинели оказались велики, и рукава пришлое заворачивать, а полы подтыкать под ремень, зимние шапки сползали на глаза и требовали ушивки, а в сапоги пришлось заталкивать бумагу. Но все равно мы гордились нашими новыми автомобилями, своей частью, правда, не известно еще на что способною. Название Отдельный автотранспортный батальон говорило о его самостоятельности, а резерв главного командования - о его прямом подчинении ставке и возможности его переброски с одного направления на другое, в зависимости от обстановки на фронте.

Наконец, после организационной суматохи, батальон выстроился в колонну и с необходимыми интервалами двинулся через Москву, правда, не все и не так как положено по уставу. У одних - машина почему-то не заводилась, и они крутили стартером до тех пор, пока не садился аккумулятор, у других - не хватало глазомера для такой машины, и они задевали за все углы, мимо которых проезжали. Очень часто случайно выключался демультипликатор, позволяющий изменять тягловые усилия машины и все, не знавшие особенности иномарок, терялись, так как машина останавливалась и никак не желала ехать дальше. А у меня прямо на Серпуховской площади задымился ручной тормоз, который я забыл опустить. Я тоже растерялся, стал его тушить огнетушителем. После этого он перестал работать и впоследствии сыграл со мною злую шутку, когда возникла необходимость им тормозить. В конце концов, из сравнительно стройной автоколонны автомашин, шедших поротно, образовалась сплошная каша, в которой разобраться было очень трудно. Следует сказать, что одно автомобильное отделение состоит из тринадцати автомашин, а взвод - из двух отделений, рота - из двух-трех взводов и одной ремонтной летучки, батальоны из трех рот, служб обеспечения и ремонта. Всего в батальоне насчитывалось свыше двухсот автомашин, включая бензовозы, ремонтные летучки, санитарные машины и другие. И вот все это перемешалось. Командиры потеряли своих подчиненных, а те не знали, куда ехать среди узких московских улиц и переулков. Я видел, как две небольшие колонны шли навстречу друг другу, останавливаясь на каждом перекрестке и расспрашивая пешеходов. Мне было легче, так как я был москвичом, хорошо знал Замоскворечье и здесь учился, а в машине у меня находился наш лейтенант Харкевич, имевший, хотя и смутные сведения о месте сосредоточения батальона при выезде из Москвы, но дававший какие-то ориентиры для движения в границах города.

[belkafoto.livejournal.com]

А пока было все хорошо, и война проходила где-то рядом, а не здесь. Старший лейтенант, мирно дремавший в машине, вдруг вздрогнул и стал напряженно смотреть вперед и на небо. "Стой! - закричал он, - быстро вон из машины", - и сам, открыв дверь, кубарем скатился в кювет. Остановив машину, я вылез на дорогу и стал озираться. Прямо на нас, вдоль дороги, приближались три точки. "В кювет, ослы!" — кричал старший лейтенант водителям, подходившим сзади автомашин. Точки приближались, становились самолетами, летевшими треугольником. На фоне уже темнеющего неба, а было три часа пополудни, хорошо было видно огни работающих пулеметов. Ноги стали ватными, и как в кошмарном сне, медленно, как мне тогда казалось, побежал через кювет в открытое поле. Сбоку поднялись фонтанчики снега с землей. Я остановился и

44

тупо уставился на это место, плохо соображая, что это могло быть. Самолеты с воем пронеслись над головой и тогда я упал. Развернувшись, они сделали большой круг, и пошли туда, где находилась головная часть нашей колонны. Вскоре там раздались взрывы и заклубились столбы черного дыма. Поднявшись, я побрел к дороге, где стояла моя и еще около десяти других автомашин. Издали они казались целыми, но, подойдя поближе, стало ясно, что все они прошиты пулями кpyпнокалиберного самолетного пулемета. В машине, стоявшей позади моей, опрокинув голову на спинку сиденья, с открытыми глазами сидел мертвый сержант Филинов, окончивший со мной учебную роту. Пуля, пройдя через лобовое стекло, пробила грудь и ушла наружу через сиденье и кабину. Пулевое отверстие мне показалось огромным, никогда бы не подумал, что одна пуля крупнокалиберного пулемета может так разворотить грудь человека. Смерть хорошо знакомого человека сильно потрясла меня, и мне потребовалось более часа, чтоб сесть в свою машину и тронуться в дальнейший путь, оставив убитых и раненых, а так же сломанные машины на попечение прибывших медиков и ремонтников. Однако вскоре пришлось снова остановиться и увидеть то, что оставила после себя бомбежка первой роты нашего батальона. Участок дороги, начиная от маленького ручья и мостика через него до верхней террасы, протяженностью около километра был изрыт воронками, чернеющими рваными ранами на фоне белого снега. Пятнадцать машин были искорежены, перевернуты, часть из них сгорела! На дороге, обочине, в кюветах, а также в поле возвышались серые незаметные бугорки - тела убитых, причем на дороге тела были разорваны взрывами бомб, а за ее пределами поработали пулеметы. Здесь мы потеряли семнадцать новеньких студебеккеров, девять человек убитыми и двадцать ранеными. Я впервые увидел столько крови, страшных и обезображенных трупов. Смотреть на это было страшно, а поднимать и нести трупы в наспех вырытые братские могилы почти невозможно. Требовалось громадное усилие воли, чтобы без привычки выполнить такую работу и не грохнуться в обморок. Так я начал приобщаться к войне и получать ее первые уроки.

[belkafoto.livejournal.com]

Запомнился случай со мной, когда разгрузившись у передовой, и двигаясь в тыл по заснеженному полю, я стукнулся в лоб с фронтовой «полуторкой» или как их называли тогда "прощай-родина", у которых вместо дверей, был застегивающийся брезент. Мощный бампер студе-

46

беккера снес у нее радиатор и еще что-то. Объехать ее я, конечно, мог - у меня вездеход, но растерялся, а шофер полуторки болтался в наезженной колее и выбраться из нее не имел возможности. Здоровенный мужик, матерясь последними словами, вытащил меня из машины и "врезал" в ухо. От неожиданности я упал в снег. Подняв меня за ворот он сказал, что забирает мою машину, а свою дарит мне, и полез в кабину, однако тронуться с места он не смог. Дергая ручку тормоза и сильно газуя, он не догадывался, что коробка скоростей была выключена, и рычаг включения мостов стоял в нейтральном положении. Как на хорошей улице сзади и спереди подъезжали новые машины, разъехаться тоже не могли, так как наши ЗИСы и ГАЗы застревали на целине, образуя пробки. В довершение всего над нами повисла «рама», а значит, скоро прилетят и штурмовики. Моим спасителем оказался капитан, приехавший на "виллисе". Размахивая пистолетом, он приказал мне лезть в машину и на своем студебеккере пробивать колею для объезда. По проложенной мною дороге машины тронулись в путь, а на горизонте в это время уже появились юнкерсы.

[belkafoto.livejournal.com]

Этот визг нарастал, приближался и заставлял вдавливаться в землю. И я упал в кювет дороги, закрыв голову руками. Вторая волна самолетов накрыла станцию, опять этот страшный визг непонятно откуда идущий и поэтому вызывающий дикий ужас. По улице метались местные жители и наши солдаты, расквартированные в домах. Потом на станции стали рваться снаряды, они взрывались со страшной силой, по-видимому, вагон за вагоном, а в промежутках между взрывами все заполнялось трескотней трассирующих патронов, веером разлетающихся в разные стороны на фоне темнеющего неба. Район слободы, прилегающий к вокзалу, заволокло дымом, и из этого дыма бежали обезумевшие люди, а вслед за ними поползли раненые солдаты из санитарного поезда, чудом оставшиеся в живых, все в белом нательном белье с кровяными разводами на нем и с безумными глазами. Помню железнодорожника в замасленной телогрейке и таких же ватных штанах, он бежал, согнувшись и, подпрыгивая, держась за ногу, и все время кричал что-то непонятное. Преодолев страх, я вылез из кювета и подошел к нему. Осколок бомбы прошел через ляжку, и кирзовый сапог был полон крови. Слабо соображая, что делать я достал индивидуальный пакет, вскрыл его и наложил одну подушку на дырку в штанах сверху, а вторую с другой стороны, а потом замотал все это бинтом. Он успокоился, перестал кричать и запрыгал дальше уже молча. Мне казалось, что время остановилось, а самолеты волна за волной все шли и шли, и конца этому, казалось, не будет. Взрывы раздавались со всех сторон, горели дома, ярко освещая все вокруг, и я метался по улице, не зная, что делать. Неожиданно раздался короткий свист бомбы и взрыв, который отбросил меня в противоположный кювет. Бомба разорвалась в огороде, разметав небольшой дом штаба, и как потом узнал, буквально сплющив щель, где находились капитан и старший сержант. И тогда я не выдержал, поднялся и побежал в направлении к городу, который не бомбили, да и бомбить там было нечего: он и так был разрушен. На следующий день московское радио, а потом и газеты сообщили, что при налете на Курск участвовало свыше 500 самолетов противника, и впервые были использованы, для устрашения, пустые бочки с просверленными дырками, издающие при падении этот дикий визг, так напугавший всех нас.

50

Мы потеряли при этом налете треть всего состава автомашин и более семидесяти человек убитых и раненых. Через неделю наш 138-й автомобильный батальон РВГК был расформирован, а личный состав и сохранившийся автотранспорт перераспределен по различным частям только что организованного Центрального фронта, командующим которого стал Константин Константинович Рокоссовский. Меня с большой группой солдат-водителей и с машинами направили в 786 отдельный автотранспортный батальон, подчиненный этому фронту, но перед этим мне было присвоено звание сержанта.

[belkafoto.livejournal.com]

Около десяти дней мы пробыли в Москве, пока оформляли автомашину в авторемонтный завод, находящийся на Ордынке, и почти семь дней из них я занимался строевой подготовкой в различных комендатурах города Москвы, патрули которых забирали меня на улицах за другие мелкие нарушения. То честь забывал отдать какому-то офицеру, то белый подшивной воротничок гимнастерки оказывал грязным, а иногда просто был небрежно заправлен. Наказание бы одно - строевая муштра в течение полутора-двух часов, после чего тебя отпускали до следующего патруля. Мои товарищи, махнув на все рукой, просидели все время дома, не выходя на улицу почти до самого отъезда, даже для офицеров не было снисхождения, только их забирали офицерские патрули, которых в Москве тоже было предостаточно.

[belkafoto.livejournal.com]

Прибыв в этом маленький районный городок вечером 6 июня, я со своими шестью машинами никак не ожидал, что днем предпримут такую яростную атаку на него. 7 июня утром они силами несколько десятков танков и более двух батальонов пехоты ворвались в город и заняли его северную часть. Пришлось всем нам оставить свои автомашины, присоединиться к бойцам 570 артиллерийского полка РВГК, таскать снаряды к орудиям и автоматным огнем отбиваться от наседавших атак немцев. Все наши пятеро автомобилистов и я остались живы, а вот машин на ходу осталось только три.

Получив письменную благодарность от командира полка, где он заверил в том, что мы по его приказу воевали у него, я со своей командой на трех автомашинах вернулся в свою часть, и стали ожидать наград. Но они почему-то не приходили, как и множеству другим рядовым солдатам, имевшим на них право, где-то потерявшись в больших и малых штабах, оседали в первую очередь у офицерского состава.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце августа 1943 года войска Центрального фронта перешли в наступление и после двухдневных боев взяли город Севск, а дальше им продвинуться не удалось. На левом фланге фронта

55

операция осуществлялась более успешно, и был освобожден первый украинский город Глухов. Я помню маленькую деревеньку на границе Украины, Курской и Брянской областей, где как говорится "один петух на три губернии кричит", здесь кто-то прибил на мосту через маленькую речушку, разделяющую Россию от Украины фанерку с надписью: "Граница Украины".

[belkafoto.livejournal.com]

Где-то в октябре меня вызвали в штаб полка и присвоили звание старшего сержанта, чем я был страшно горд, кроме того, сообщили, что мне выпала большая удача, почти немыслимая для фронтовика: отправка в тыл для заготовки овощей и хлеба для нашего фронта. Мне рассказали, что пришел приказ штаба фронта о формировании отдельного автомобильного подразделения для этой цели, состоящего из тридца-

56

ти двух автомашин и сорока водителей, а я назначался помощник командира этого отдельного усиленного взвода. Может возникнуть вопрос, какой урожай можно собрать на бывших оккупированных территориях, только что освобожденных и сильно разоренных. Действительно, при немцах официально колхозов не было, но они требовали и жестко следили, чтобы порядок был прежним - коллективная работа при посеве, уборке урожая и хранение его в общественных амбарах. А земля как была колхозная, так и осталась. Собранный урожай увозился немецкими войсками. Теперь пришли наши, и вывозить урожай будем уже мы. Укомплектовывали нашу колонну, другого названия я не могу придумать, как правило, опытными водителями с фронта, уже в возрасте, направляя их к нам как бы для отдыха в санаторий. Правда, были и другие, от которых командиры хотели избавиться, но таких было немного. Из трех сержантов я знал только одного, и все они были старше меня, поэтому я чувствовал себя не совсем уютно. Машины выделили старые, прошедшие огонь и воду, в основном из ремонта и самое главное разномастные. Здесь были форды, ЗИСы, полуторки и даже два сильно помятых студебеккера. Хлопот было с ними уйма, они не заводились или глохли при выезде из части и их снова тащили на ремонт, то у них отваливался незакрепленный кардан, или отворачивались гайки колеса по сбитой резьбе, а также пропадал свет и так далее и тому подобное. Наконец все было сделано, и к нам прибыл наш командир. Это был старший лейтенант лет сорока, в красивой форме со знаками танкиста на погонах, с благородной сединой в волосах, фамилию я, к сожалению, не помню. Сначала он мне понравился, но потом удивил, поставив меня во главе идущей на Курск нашей колонны, что явно являлось нарушением устава: командир должен быть всегда впереди.

Каким я был в 1943 году, в свои неполные 19 лет?

стал различать качество самогона

[belkafoto.livejournal.com]

В то время Курская область была большая, в нее входила территория, впоследствии выделенная в самостоятельную Белгородскую область, граничившую с юга с Харьковской областью Украины, соответственно, и районных центров было намного больше. Представители уполномоченного по заготовкам были в каждом районе, и автомашины были нужны всем. Согласно наряда, уполномоченного по Курской области, я отправлял в районы необходимое количество автомашин на определенный срок, выписывая на имя старшего над ними командировочное предписание, подписанное полковником. Эти командировочные, уже подписанные и заверенные печатью, хранились у меня, и какого-либо учета их не было. Всегда в работе было 25-27 автомашин,

58

а пять в ремонте. В самом Курске работало постоянно от 10 до 12 автомашин, а остальные в районах. Несмотря на то, что машины были сильно изношены, шоферы редко обращались к нам с просьбой об их ремонте, предпочитая ремонтировать их сами. И это было понятно: шофер жизненно заинтересован был в том, чтобы машина ездила. Пока машина двигалась, он был сыт, на сухом пайке долго не проживешь, да и норма его уже была не фронтовая, а тыловая. Пример раз в 2-3 недели я с автомехаником, а чаще один объезжал районы, где работали наши люди и машины. Приезжая туда, мы проверяли состояние автомашин, наличие горючего, продовольствия, определял и объемы дальнейших работ и, если это было нужно, я продлевал командировку. Для этой цели у меня были с собой незаполненные командировочные предписания. Встречали меня всегда хорошо. Водители были заинтересованы как можно дольше оставаться на одном месте, так как обычно быстро находили какую-нибудь женщину с жильем, привыкали к почти домашней жизни и не спешили вернуться в Курск на полуказарменное положение. А представители уполномоченных по заготовкам в районах всегда нуждались в дополнительных автомашинах и продлении их работы на более длительные сроки. Поэтому приглашения на различные обеды и ужины я получал почти ежедневно и уже к новому 1944 году стал различать качество самогона, которым меня угощали, и в душе росла уверенность в своей значимости. Я возмужал, пропала моя подчеркнутая военная дисциплина, упростились отношения к жизни и к людям. Как-то находясь в командировке районе станции Волоконовка, где наши работали по вывозке зерна с элеватора на Ново-Ивановскую мельницу и потом муку на станцию для погрузки в вагоны, я обратил внимание на остановившийся здесь поезд Москва-Харьков, который раз в сутки стал курсировать между этими городами. Почему бы мне ни съездить в Харьков? Я там никогда не был, а вернусь на следующий день - мелькнула мысль. На следующий день я ее осуществил. Открыв незапертую дверь подошедшего поезда, вошел в вагон, битком заполненный офицерами и солдатами, возвращавшимися из отпуска, госпиталей или командировок. Никто мною не заинтересовался. В день моего прибытия в Харьков здесь осуществлялась публичная казнь пяти человек, связанных с работой на душегубке - закрытой машине, у которой выхлопная труба была выведена внутрь кузова, и отработанные газы вызывали смерть людей. Среди осужденных были немцы и двое их местных помощников. Казнь потрясла меня своей обыденностью. Привезли пять человек, поставили на пол кузова грузовиков с открытыми бортами, накинули петлю на шею, машина отъехала - и все - нет людей. В полностью

59

разрушенном войной городе больше смотреть было нечего, я решил вернуться назад тем же поездом, которым и приехал сюда, и меньше, чем через сутки после своего отъезда был уже в Волоконовке, а на следующий день в Курске.

только командующий фронтом

[belkafoto.livejournal.com]

Успешное завершение моей "самоволки" в Харьков постепенно приводило меня к мысли о возможности повторить этот эксперимент, но уже в Москву. И вот в конце января, начале февраля 1944 года я выехал в командировку в город Белгород. Завершив все необходимые там дела, я отправил свою машину назад в Курск, передав шоферу, что немного задержусь и приеду уже поездом. Выписав себе командировку в Москву на неделю, сел в поезд и тронулся в путь. Я не знал, что командировку в Москву может выписывать только командующий фронтом и никакой уполномоченный штаба фронта делать это не имеет права. В поезде, как обычно заполненном различным военным людом, говорили, что Москва буквально нашпигована патрулями, которые придираются к разным мелочам, особенно к фронтовикам, не привыкшим к строгим правилам ношения формы и цепляющим на себя различное оружие, не положенное ни по чину, ни по содержанию, например, трофейные немецкие пистолеты. Мне это уже в какой-то мере было известно, а в своем командировочном предписании я был совершенно уверен.

[belkafoto.livejournal.com]

Спустившись по ступенькам вниз, я обнаружил многих людей сидящих или лежащих на цементном полу. Было холодно, а подвал не отапливался. Привыкнув к полумраку, я стал рассматривать своих соседей. Народ был там самый разный: уютно расположившись на полу, посапывая, спал летчик в меховом комбинезоне, унтах и пилотском шлеме на голове. Как он потом говорил мне, что попал сюда за просроченный на пять дней отпуск. Были здесь и "бывалые" люди, одетые во что попало, они умели добывать огонь с помощью доски и ваты, знали все порядки и снабжали всех вновь прибывших ценной информацией. Были здесь и просто какие-то бродяги, предпочитающие молчать и не вступающие в контакт, а также люди, нарушившие по той иной причине передвижение в прифронтовой зоне. Я был относительно спокоен: штаб полка находился в каких-то двух километрах от моего заключения, достаточно позвонить и все выяснится. Единственное, что меня волновало, это то, что наступает праздник, а в часть я, по-видимому, не попаду. Правда, "бывалые" люди говорили, что эти два километра могут оказаться длиною многих лет, а то и жизни. Прошел день, потом второй, прошел и праздник, начались допросы. С допросов приводили людей избитыми: у кого синяк под глазом, у другого разбит нос, а одного принесли на руках и спустили к нам в подвал. Рассказывали, что допрос ведет капитан, а сзади стоит младший лейтенант, который бьет, притом обычно неожиданно. Где-то на четвертый день моего пребывания в подвале наступила очередь и моих допросов. В комнате, где были допросы, за письменным столом сидел капитан. Посмотрев на меня, он молча указал на стул. Стоявший у двери человек подошел сзади и стал за спиной стула. Я поднял глаза и увидел, что это младший лейтенант, без портупеи, в простой солдатской гимнастерке.

62

"С какой целью перешли линию фронта?" - спокойно спросил капитан. Я этого никак не ожидал и растерялся. Бессвязно стал объяснять, что никакой линии фронта не переходил, что моя часть здесь рядом, а я направляюсь в батальон, а со штабом полка можно в любую минуту связаться. И снова тот же вопрос: "Говорите правду, а то будет хуже, с какой целью перешли линию фронта?" Младший лейтенант положил свою руку на мое плечо, и я инстинктивно поднял плечо, наклонил голову, ожидая удара. "Какое задание получили от немцев и от кого конкретно?" - следует опять вопрос. Я не в состоянии осмыслить ерунду и если задача теряет логическую цепь фактов и переходит в бессмыслицу, теряюсь и не знаю, как ее решить и что отвечать. Так было много раз, так было и теперь. Как доказать, что линию фронта не переходил, никаких заданий от немцев не получал, а факты – вот они, пожалуйста. Снова и снова я рассказывал, где служил, кто были мои командиры, как передвигалась моя часть, да вот рядом штаб полка и проверять нечего. И опять вопрос, где я спрятал радиостанцию, адреса моих агентов и кто содействовал переходу через линию фронта. По-видимому, вид у меня был не только растерянный, но и глупый, и капитан прекратил допрос, не прибегая к помощи младшего лейтенанта. Отправляя меня в подвал, он предупредил, что следующий допрос будет значительно тяжелее, и мне следует подумать об этом. Через сутки меня снова вызвали из подвала и привели в комнату для допросов, где находился капитан и двое автоматчиков. "Вот с ними ты пойдешь в свою часть, и если ее нет, тебе лучше не возвращаться — сказал капитан и, обращаясь к автоматчикам, добавил: "При первой попытке к бегству - стрелять без предупреждения". И мы пошли, в голову лезла всякая чушь: а вдруг штаб полка передислоцировался и мне — "каюк", или в штабе не окажется людей, знающих меня, ну и многое другое. Перейдя мост через речку Сож, сержант, старший из конвоиров, спросил, куда теперь идти. Я показал направление и добавил: "Теперь уже близко". Пройдя квартал, они снова остановились и спросили: "Где же твоя часть?" "Почти рядом", - ответил я, и мы снова шли. Так повторялось еще дважды и мне каждый раз приходилось доказывать, что почти пришли, и осталось совсем, совсем немного, я их уговорил, я не помню. Знаю, что шли они неохотно, через сотню шагов останавливаясь, спрашивая - где? Наконец, вот этот дом, где расположен штаб и часовой при входе. Меня сдали под расписку, и теперь уже я остался ждать машины из батальона.

[belkafoto.livejournal.com]

Перед этим наши и армейские автомашины перевезли огромное количество грузов. Достаточно сказать, что для перевозки только одного боевого комплекта снарядов и мин для сухопутных частей этих фронтов требовалось 13500 железнодорожных вагонов. А ведь к началу боев предстояло накопить не один, а четыре боекомплекта. Можно представить, сколько требовалось автомобилей для доставки их к линии фронта и на передовую.

Население нас не любило

[belkafoto.livejournal.com]

Перед началом летнего наступления наш полк разделили. Один батальон закрепили за армией, проводящий наступление на Бобруйск, Минск, Барановичи, другой был придан конно-механизированной группе Плиева, идущей по тылам противника, а наш батальон под командованием капитана Ямкового отправили в части, наступающие на города западной Украины: Сарны, Ковель, Ровно и Луцк. И здесь мы попали совершенно в другой мир. Население нас не любило, не люби-

64

ли они и немцев, но нас больше. Первое время после освобождения того или иного населенного пункта было все спокойно. Потом передовые части шли вперед, а тылы подвергались нападению "бандеровцев". И мы поняли, что такое партизанская война. Каждый куст на дороге представлял опасность, а лес неприятельскую территорию. Передвижение по дорогам стало возможным только в сопровождении сильной охраны, и она не всегда помогала. Мы теряли людей и машины, а бороться с мобильными отрядами повстанцев было очень трудно. Днем это был мирный селянин, ничем не отличающийся от других, а ночью он брал винтовку или автомат и убивал.

Первое время у бандеровцев были крупные подразделения, и мне однажды пришлось с ними встретиться. Двигаясь по шоссе в районе Ровно в составе своего отделения и в сопровождении взвода солдат, нас внезапно обстреляли из минометов и автоматов. Бандеровцы вышли из леса, намериваясь, по-видимому, перейти шоссе со своим обозом. Нам всем пришлось покинуть машины, залечь в кювет и, взяв автоматы, отражать атаку и отбить ее. Забрав своих убитых и раненых, они снова ушли в лес, из которого вышли.

Жизнь солдат в своем собственном тылу стала неспокойной и опасной. С боевыми частями Красной Армии "бандеровцы" предпочитали в бой не ввязываться, а если и вступали, то с мелкими подразделениями. Доставалось от них в основном тыловым частям, органам советской власти и войскам НКВД, которых они люто ненавидели. Мы теряли часовых, без шума снятых со своих постов в ночное время, взрывались склады горючего, уничтожались автомашины, если им представлялась такая возможность. В большие города они не входили и работали там подпольно, а сельская местность была практически в полной их власти.

[belkafoto.livejournal.com]

Первым городом, в который мне пришлось войти на территории Польши, был Хелм, а потом Люблин. Здесь впервые увидел только что освобожденный нами немецкий концлагерь Майданек, и впоследствии мог сравнить его с нашими советскими лагерями. Это была значительная территория, огороженная колючей проволокой, с чистень-

66

кими бараками забитыми еле живыми людьми - скелетами и горами человеческого пепла.

[belkafoto.livejournal.com]

Наш автополк расположился в лесу, на польской территории, под городом Луков. Вырыв землянки и укрытия для машин, мы обустраивались, как могли. В это время у меня возникли первые осложнения с командиром батальона, капитаном Ямковым. К нам стали поступать пополнения, в том числе призывники 1926 года рождения, и среди них три девушки-связистки. Они-то и послужили причиной конфликта. Три девушки на более чем пятьсот мужчин да еще в лесу, это бесконечно мало. Около них постоянно толпились мужчины разных рангов: от офицеров и сержантов до солдат. Не остался равнодушен к ним и наш комбат. Пригласив их к себе в балок и угостив консервами и водкой, он стал приставать к одной из них. Возмущенные они пришли ко мне, как комсоргу батальона, и все рассказали, а я в свою очередь доложил об этом замполиту и парторгу батальона. Какой у них был разговор с комбатом, я не знаю, но он вызвал меня и сделал "разнос", предупредив о том, чтобы я не совал свой нос в его дела, и при случае он все это припомнит. Такой случай вскоре представился.

[belkafoto.livejournal.com]

Поминутно хватаясь за руль, чтобы выровнять ход машины, я попросил его остановиться, надеясь на то, что пока схожу в кусты, он может быть заснет. Однако, когда я вылез из кабины, он включил скорость, дал газ и уехал. Пришлось до Картуз-Березы километров десять идти пешком. В город я вошел уже ночью и сразу же увидел сбитый телеграфный столб и перевернутый кузов, сорванный со стремянок. Самой машины, бензина и продовольствия уже не было. Дойдя до моста через речку Ясельда, где находился пост дорожной комендатуры, я спросил у девушки-регулировщицы, проходила ли здесь автомашина без кузова. "Да, - ответили она - такая машина прошла, чуть не свалилась в речку, на предложение остановиться шофер не реагировал, мы сообщили коменданту, и он выехал, вдогонку, на "виллисе". Бензин и продовольствие забрал наш старшина, правда часть бензина вытекла". Переночевав у девчат, я утром на попутке добрался до своего взвода. Лейтенант отнесся к происшествию спокойно и предложил мне с ним поехать в комендатуру за машиной. Машину нам отдали, а Садового - нет. "Составим акт дорожного происшествия и его вместе с водителем отправим в вашу часть", - сказал комендант. А через две недели меня вызвали в полк. Там мне передали, что Садовой объяснил в батальоне, как было дело: "вел машину старший сержант, он врезался в столб, а потом от страха сбежал, а я был пьян и остался в машине и ничего не помню".

Через два дня собрали комсомольское собрание батальона, выступил командир батальона и рассказал версию Садового, добавив, что он ему верит, и поэтому Бронштейн не достоин быть комсоргом, и следует рассмотреть его пригодность быть помощником командира взвода. Я был потрясен и не знал, как оправдаться. Мои попытки объясниться пресекались председательствующим замполитом старшим лейтенантом Василенко. В глазах у меня потемнело, и в них запрыгали какие-то "зайчики". В голову ударила кровь, и я ничего не соображая, вскочив в землянку, где располагался наш взвод, схватил трофейный автомат и бросился наружу. Увидев комбата, я направился к нему, дав очередь вверх. Он оглянулся и, увидев меня, бросился бежать через кусты, а

68

сбоку у него болталась кобура с пистолетом, о котором он и забыл. Дав еще очередь вверх для острастки, я успокоился и, поняв, что сделал глупость, пошел в свою роту к старшине. Там сдал автомат, а старшина дал стакан водки.

Утром за мной пришел наряд и отвел на полковую гауптвахту. А через три дня меня вызвали на заседание бюро комсомола полка, где исключили из комсомола, а приказом командира полка я лишался водительских прав и отправлялся в стрелковую часть. Звание старшего сержанта мне оставили.

В сопровождении старшины роты меня отправили в распределитель, а оттуда в десятую стрелковую дивизию. Дивизия находилась на формировании в ближайшем тылу фронта и постоянно пополнялась людьми и вооружением. Привыкший к вольностям, царившим во фронтовых автомобильных частях, я был поражен дисциплиной, которая соблюдалась здесь и жестким расписанием занятий. Практически весь день был занят боевой подготовкой, правда мне делали определенную "поблажку", а старшина роты даже сказал, что я, возможно, скоро буду командиром взвода, так как офицеров у них не хватает, а сейчас ко мне присматриваются.

[belkafoto.livejournal.com]

Подойдя к машине, я осмотрел ее, она была цела. Солдаты, сняв с убитого часы, и вытряхнув из его карманов всякую мелочь, побежали дальше.

Убитый офицер был молод и красив, приятный аромат дорогих духов исходил от его одежды, и мое нервное возбуждение сменилось грустью. Выстрелы затихли. Я, понимая, что теперь никто не тронет машину, пошел вдоль колонны, разыскивая своих. Вся просека была заполнена ранеными и убитыми немцами, из кабин свисали трупы шоферов. Убитых наших солдат здесь было немного, зато в лесу они встречались буквально на каждом шагу. Санитары уже укладывали раненых в автомашины и наши "студебеккеры", которые временно для этой цели были конфискованы. Серьезных потерь в группе у нас не

72

было - только трое легко раненных, а в трофеях оказалось одиннадцать исправных легковых автомашин различных марок, годных для перегона своим ходом. Уже на следующий день, среди не убранных еще трупов, избегая встречи с нами, трудились польские мародеры, нагружая свои повозки немецким барахлом.

можно было позвонить в Берлин

[belkafoto.livejournal.com]

Запомнился один эпизод, когда небольшой наш отряд, где находился я, состоящий из пятнадцати автомашин с солдатами и трех орудий, въехал в какой-то городок и остановился в его центре. Здесь работали магазины, ходили автобусы, на перекрестках стояли полицейские, а на улице было много народу, и из телефонов-автоматов, стоящих на улице, можно было позвонить в Берлин. Мы ошалело смотрели на все это. Солдаты стали спрыгивать с автомашин, и город мгновенно опустел. Улицы покрылись белыми простынями, вывешенными из окон, балконов и даже на дверях подъездов. Так, не встречая серьезного сопротивления, мы проскочили до реки Одер, севернее города-крепости Кюстрин, и даже захватили плацдарм на западном берегу реки. Сам Кюстрин удалось взять лишь в марте, а плацдарм удерживали до апреля всей армией.

[belkafoto.livejournal.com]

и призывалось отомстить врагу. На

73

дорогах, уже в восточной Германии, после прохода передовых частей устанавливались щиты с надписью: "Вот оно, логово зверя! Добьем его!" В беседах с солдатами, проводимых политработниками, говорилось, что немецкому населению нельзя доверять, что это скрытый враг. В феврале, население, проживающие в 25-и километровой прифронтовой зоне, стало поголовно высылаться в более глубокий тыл наших войск, давая на сборы 30 минут. В городах и селениях оставались дома со всем их имуществом, которое разграблялось, а оставшаяся в селениях еще и различная живность, использовалась воинскими частями для питания своих солдат. Лишенные своих домов, по дорогам бродили большие группы женщин, пряча более молодых среди своей толпы. Правда, это не всегда помогало и насилие над женщинами стало распространенным явлением. Особенно этим грешили тыловые части, у которых для этого было больше возможностей. Наконец, командование фронтом спохватилось и где-то в конце марта или начале апреля издало приказ, в котором за насилие над местным населением виновные подлежат суду военного трибунала с наказанием вплоть до расстрела. И это помогло, случаи насилия стали редкими, а в Берлинской операции они практически не наблюдались.

[belkafoto.livejournal.com]

Стоял апрель, и распускались листья на деревьях. Мы готовились к наступлению на Берлин. В нашей роте служил старшина Сажин (его имени не помню), родом из Тувы, а в штабе полка была связистка Люба. И он страстно влюбился в нее. Ответной взаимности он добивался долго, в жесткой конкуренции с офицерами полка, и, наконец, она ему ответила тоже любовью. Все было бы хорошо, но пришел приказ отправить всех женщин в тыловые части, подальше от передовой и предстоящего наступления. Узнав об этом приказе, Сажин с Любой и автоматом заперся в одном из домов, требуя оставить ее здесь и никуда не отправлять. Более двух суток велись переговоры, и о чем договорились мне неизвестно, но он, наконец, позволил ее забрать. Сопровождать Любу в другую часть поручили мне, а по возвращении я рассказал ему, куда я ее отвез и как туда добраться. Прошло не более трех суток, и Сажин пропал. Немедленно организовали поисковую группу и выехали в ту часть, где находилась Люба, но там выяснилось, что она также сбежала и где сейчас находится неизвестно. Почти две недели велись поиски дезертиров по воинским частям, на всякий случай направили запросы по их месту

74

жительства. Но все оказалось безрезультатным, а 16 апреля наши войска пошли в наступление, и было уже не до них.

[belkafoto.livejournal.com]

Зеловские высоты представляют собой серию небольших холмов с достаточно крутыми в сторону реки склонами. Танковые подразделения нашей армии не смогли с ходу взобраться на них и несли большие потери. Остановилась и пехота. Для оказания помощи и форсирования наступления командование 1-го Белорусского фронта ввело в бой две танковые армии, и только тогда днем 17 апреля была взломана и вторая линия обороны немцев. Мне пришлось, двигаясь вслед за наступающей пехотой, везти артиллерийские снаряды для орудий сопровождения. На поле боя страшно было смотреть. Буквально на каждом шагу стояли подбитые или догоравшие танки, и как показалось мне, в воздухе распространялся запах жареного мяса. Кругом лежали трупы убитых солдат, и требовалось быть очень внимательными, чтобы не наезжать на них. За четыре дня непрерывных боев наши части продвинулись на тридцать километров и подошли к окраинам Берлина, а мы практически бессменно, неся потери от бесчисленного количества мин, установленных не только на дорогах, но и в открытом поле, подвозили людские резервы, боеприпасы и питание для солдат.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне запомнился не очень большой четырехэтажный дом, в подвальном помещении которого находился винный склад. Стрелять из пушек по нему не стали и несмотря на интенсивный огонь оборонявшихся, захватив с ходу первый этаж, задержались там. Узнав об этом, солдаты, оставшиеся на улице, ведя огонь из автомата по окнам дома, отправили своих представителей с котелками и другой подручной посудой в подвал. Я тоже, схватив пустую канистру из-под бензина, бросился туда же. На лестнице в подвал была толчея. Солдаты, кто с чем, и даже с касками в руках наполняли свою посуду различным вином, не разбираясь в его марке, пили и бросались на второй этаж, где возобновился бой. В самом бетонированном подвале вина было по щиколотку. Оно текло из огромных бочек, прострелянных автоматной очередью. Валялись груды битых бутылок. Наполнив канистру и захватив несколько бутылок марочного вина, мне удалось благополучно добраться до автомашины, где водитель с нетерпением ожидал результата этого похода. Вечером мы, со всеми вместе, устроили небольшой праздник, и нас не смущал небольшой запах и привкус бензина в вине.

[belkafoto.livejournal.com]

Бои в Берлине, начиная с прорыва кольца его внутренней обороны и кончая капитуляцией, продолжались более десяти дней, и нас удивляло безнадежное упорство немецких солдат и офицеров, проявленное при его обороне. Они сражались до конца, сдавались только по приказу, как бы сами они не относились к Гитлеру, и в этом очень походили на наших солдат.

Дивизии 5-й ударной армии закончили войну на Александр-плацу и взятием ратуши, а также имперской канцелярии, где в бункере находился Гитлер. Командующий 'этой армией генерал-полковник Н.Э. Берзарин был назначен первым комендантом Берлина.

День Победы я встретил в небольшом дачном поселке Питерсхагене, находящимся в 25-ти километров от Берлина, где после вывода из Берлина расположился наш полк. Здесь в моем отделении произошло ЧП, повлекшее за собой трагические последствия. Страдая расстройством желудка, я не смог возглавить очередной выезд на работу по разнарядке автомобильного управления фронта. Следовало отвезти какое-то оборудование на одну из товарных станций в пригородах Берлина. В связи с моей болезнью, колонну возглавил автомеханик отделения сержант Саша Любимов. Прибыв к месту разгрузки на стан-

76

цию, водители обнаружили на путях цистерну, наполненную спиртом. Вскрыли ее и конечно выпили. Спирт оказался метиловым. Троих водителей не смогли спасти и они погибли. Еще четверых с различной тяжестью отравления отправили в госпиталь. Только сам сержант и еще двое водителей спирт не пили и остались здоровыми. Любимова отдали под суд военного трибунала, отвезли в Берлин, и больше о нем ничего не было известно. В полку меня называли счастливчиком, родившимся "в рубашке", вовремя заболевшим поносом.

В конце мая, совершенно неожиданно, меня и водителя с легковой машины откомандировали в распоряжение штаба фронта, расположенного тогда в одном из районов Берлина - Карлсхорсте, где был подписан акт о капитуляции Германии. Зачем и что будем там делать, никто толком не объяснил, и особенно не унывая, мы с комфортом на легковой автомашине выехали в Берлин. Найдя автомобильное управление фронта, доложили о своем прибытии. "Вы и ваш водитель поступаете в распоряжение руководителя группы офицеров связи фронта, подполковника Майстренко", - объяснили мне, а потом рассказали, как его найти. Подполковник оказался полным и довольно высоким мужчиной средних лет, находящимся все время в движении. Посмотрев мое направление и документы, находящиеся в конверте, он перестал ходить по комнате и сказал: "Хотя вы не офицер, но нам подходите и зачисляетесь в мою группу", а потом объяснил мои новые обязанности. От каждой армии и других отдельных соединений фронта выделяется один младший офицер, осуществляющий фельдъегерские функции, то есть доставку важных секретных документов и приказов, которые нельзя передать ни по телефону, ни по рации, а только из рук в руки. Вот таким почтальоном от 5-й ударной армии предстояло быть мне. Все члены группы, состоящей из 13 человек - от младшего лейтенанта до старшего - и теперь еще одного старшего сержанта, громко назывались офицерами связи.

[belkafoto.livejournal.com]

Следует сказать, что еще в июне Верховный Совет страны принял закон о демобилизации лиц старшего возраста. Кроме их, под этот закон попадали солдаты и сержанты, имеющие законченное высшее и среднее техническое образование, учителя, железнодорожники, а также бывшие студенты высших учебных заведений второго и более старших курсов, не закончивших образование в связи с призывом в армию. Одновременно из армии уходили офицеры, являвшиеся специалистами народного хозяйства или имевшие ускоренную военную подготовку, и кто-то еще. Демобилизация началась в июле и проходила поэтапно, начиная с самых старших возрастов. Одновременно постепенно начался вывод наших войск из Германии, где оставались только части, входящие в оккупационную группу. Правда, всех этих деталей я тогда не знал. Старики увольняются, и дай, бог, им счастья, а что касается меня, то - поживем и увидим.

[belkafoto.livejournal.com]

Деталей, конечно, никто не знал, и, понятно, все будет решаться на месте, а меня приглашает к себе командир полка подполковник Майборода. Своего командира я знал хорошо. Он часто заезжал в автомобильное управление по делам, а со мной встречался только по необходимости, например, оформляя в свою собственность новую спортивную легковую автомашину, документы на которую пришлось готовить мне как внештатному сотруднику ВАИ.

Зато потом сытая жизнь

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда подполковник рассказал мне вкратце о законе по демобилизации и добавил, что и меня скоро ожидает демобилизация, но он думает, что мое место в армии, и поэтому считает целесообразным направить в 1-е Автомобильное военное училище, находящееся в городе Рязани. После недолгого раздумья я согласился. Действительно, что ожидало меня в Москве? Голодная жизнь и неизвестность о дальнейшей судьбе. А здесь все как будто будет расписано. Все же заслуженный человек, участник войны, знающий воинскую службу и автомашины, кроме того, имеющий права на их вождение. При этом раскладе боль-

81

ших трудностей в получении офицерского звания у меня, скорее всего, не будет. Мое происхождение? Здесь имелись, конечно, вопросы, но я надеялся, что они затерялись на дорогах войны. Зато потом сытая жизнь в военном гарнизоне, где меня никто не знает, и возможно уже не найдут. И вот, получив командировочное предписание и направление в училище, я выехал в Москву, взяв с собой единственный трофей - домашнюю кинопроекционную установку, у которой движение кадров осуществлялось от ручного привода. К ней был набор немецких узкоформатных фильмов, среди которых фильм о Берлинской олимпиаде, где кроме спортсменов и их побед, главным действующим лицом являлся Гитлер.

[belkafoto.livejournal.com]

Было ли тогда такое явление, как принято теперь называть, дедовщина? На фронте - нет. Там вместе одновременно служили разновозрастные солдаты: от "стариков", которым было за 45 лет и пацанов, едва достигших 18-летнего возраста. Их всех объединяло ожидание опасности, стремление к сплочению и взаимовыручке. Правда, в каждой роте были свои старослужащие, не по возрасту, а по времени пребывания в части, срок службы которых на одном месте, был иногда более года. Их привилегии, на которые никто не покушался, всегда были - более безопасное место работы, например, на ремонте автомашин или в хозяйстве, а также возможность подобрать себе лучшее обмундирование, получить лишний котелок каши или чарку водки. Правда, всегда существовала солидарность сержантского состава, особенно находящихся на должности, причем на передовой меньше, а в тыловых и запасных частях их сплоченность, в независимости от отношений друг к другу, удивляла не только солдат, но и бывалых офицеров, иногда принимая уродливые формы, как, например, в учебных школах.

В училище роты формировались по курсовому признаку, и все приходили одновременно. Но в мое время существовал "клан" фронтовиков, определяющих жизнь курсантов, тем более, что сержантский состав назначался из их числа. Расскажу об одном случае, виновником которого явился я.

К нам в роту прибыли два вновь принятых курсанта из Москвы. Приехали они на легковой автомашине и сам начальник училища, генерал-майор Герикер, вышел их встречать. Явились они в роту уже в форме, ладно подогнанной по фигуре, с копной не стриженых волос. Все курсанты в роте были обработаны под машинку, кроме меня, которому разрешили носить очень короткую прическу. Их появление в роте вызвало у курсантов шок. Помощник командира взвода, в который их направили, тут же пришел ко мне. "Старшина, что будем делать? - спросил он, поглаживая рукой по своей голой голове. - Ребята возмущены, детям генералов можно, а нам нет?". "Ладно, - ответил

83

я - будем стричь, но сначала нужно найти машинку". Старшина роты в училище хозяйством не занимается. Он сам является курсантом, и отвечает только за дисциплину, соблюдение уставных правил поведения, а также за расписание дня и уроков. Иногда проводит ротные строевые занятия и еще решает различные вопросы, связанные с жизнью курсанта в казарме. Ему подчиняется весь сержантский состав роты, и поэтому за машинкой я пошел к помощнику старшины, который был вольнонаемным и решал все хозяйственные вопросы в роте. Машинки для стрижки волос у него не оказалось, но он пообещал мне на следующий день найти ее. Генеральские дети оказались совсем неуправляемые. При подъеме спрашивали, куда такая спешка, и после отбоя хотели почитать, в строю ходить не хотели, а если и шли, то всегда не в ногу со всеми. На следующий день мы им насильно выстригли полосу посередине головы, а они обозвали нас сворой псов, которые жаждут крови и бросаются на всех. Наш командир батальона полковник Кириленко, которому они пожаловались, вызвал меня и сказал, что сделано все правильно, и не может быть разницы между сыном генерала и кухарки, но, по-видимому, следовало все это выполнить в более цивилизованной форме. Один из этих парней через две недели уехал домой, а другой остался и вскоре стал, как и все, прекрасным курсантом. Однако я хорошо понимал, что сделали все это мы как-то не так: нельзя было унижать людей, но как сделать иначе не знали.

[belkafoto.livejournal.com]

Жизнь стала интересной, но очень голодной. Я получал стипендию, что-то около пятисот рублей и продуктовую карточку для служащих, а бабушка, ранее нигде не работавшая, девяносто рублей и карточку иждивенки. Почти все вещи, что оставались еще от матери, были проданы. И мне пришлось пожертвовать своим велосипедом, отправив его тоже на рынок.

Мы с бабушкой съедали весь хлеб, полученный за два дня, за одни сутки, а купить с рук или в коммерческом магазине не могли, там буханка черного хлеба стоила свыше 100 рублей, а таких денег у нас не было. Всего остального, что полагалось по карточкам хватало тоже на очень короткий срок, а зарабатывать деньги побочно ни я, ни бабушка не умели.

Еще в декабре 1945 года вернулась из заключения мама. В Москву ее, конечно, не пустили, и она поселилась, сняв комнату, в городе Александрове. Там же она поступила на работу почтальоном. С ее приездом наше материальное положение еще более осложнилось. Ей надо было не только питаться, но и платить за комнату. Правда, помогали ей, чем могли ее друзья, которые не только не отвернулись от нее, но и регулярно встречались с ней, иногда даже оставляли у себя ночевать. Это связано было с постоянными милицейскими ночными облавами у нас дома и только тогда, когда она оставалась ночевать. Не помогло даже, что мы, освободив большой немецкий сундук, прятали ее туда. Милиция приходила и сразу его открывала. Ее оттуда извлекали и отводили в милицию, где она проводила остаток ночи, а утром отправляли назад в Александров, строго предупредив о возможных серьезных последствиях ее приезда в Москву. Но мама опять приезжала, ее снова извлекали из сундука и отправляли назад. Ясно было, что информация о ее приезде поступала только от близких людей, знавших, что она останется в Москве ночевать, то есть проживающих с нами в одной квартире. Этим человеком мог быть только один - Мария Ивановна Гордеева, моя бывшая няня. Косвенное подтверждение я получил от своего друга Миши Смирнова, который поступил в 1947 году работать в милицию, получив сразу офицерское звание. Он осторожно намекнул, чтобы я опасался Маруси, не раскрыв причины, и чего мне бояться. Не смотря на все это, хороших отношений с Марусей я не порвал.

[belkafoto.livejournal.com]

Тут, наверное, следует рассказать о механизме получения крупных денег руководителями магазина, который был на удивление прост. Заведующий фруктовым отделом магазина на грузовой автомашине приезжали на «весовую» товарной станции, где находился вагон, доверху набитый виноградом. Завотделом уединялась с весовщиком и, по-видимому, давала ему взятку. Потом составлялся акт, и срывали пломбу с вагона. Я с рабочим начинал выгрузку винограда на весы, а потом и погрузку его в машину. В результате взвешивания обнаруживалась недостача в размере двух-трех тонн на вагон винограда, которая списывалась на усушку, утруску и утечку. Так как при вскрытии вагона пломба была цела, никто ответственности не нес, ни железная дорога, ни магазин. "Лишний" виноград реализовывался на лотках, минуя кассовые аппараты магазине. Другой способ махинаций заключался в завышении объема низких сортов за счет более качественных путем подкупа экспертов Мосгорторгинспекции. Разница в стоимости этой пересортицы шла в карманы лиц, участвующих в этой афере, и распределялась согласно "табеля о рангах". Мне, конечно, ничего не доставалось, так как в штате магазина я не числился. Правда, всегда мог зайти на склад и из бочки, куда сбрасывался гнилой виноград, набрать соку, который уже начинал бродить и являлся достаточно хмельным

87

напитком. Мне и моим товарищам он заменял вино и водку, на покупку которых у нас денег не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя "левая" работа прекратилась после ареста в новогоднюю ночь на 1948 год всей администрации магазина, включая его директора Чхеидзе, знакомого матери и моего покровителя, двух заведующих отделов и главного бухгалтера за продажу товара по старым ценам и деньгам после вступления в силу закона о денежной реформе. С ними вместе полетели со своих постов ряд крупных чиновников правительства, в том числе и министр вкусовой промышленности. После этого, приглашения на работу в магазин я не получал.

приплатой нам 20 тыс.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1947 года мы обменяли свою комнату на Мясницкой на маленькую комнату 12-ти квадратных метров с приплатой нам 20 тыс. рублей в Скрябинском переулке, который выходил в Орлово-Давыдовский, в районе 1-й Мещанской улицы, теперь проспекта Мира, и какое-то время особенно не нуждались. Но все кончается, деньги были быстро израсходованы, и к новому 1948 году мы практически остались без средств.

[belkafoto.livejournal.com]

После отмены карточной системы и денежной реформы, казалось, произошло чудо. В московских магазинах появилось почти все, немного дороже, чем прежде, но зато без карточек, и это оказалось для меня с бабушкой особенно тяжело: купить можно, но денег нет. Продали все, что можно было продать, но это, конечно, тоже было мало. Бабушка стала медленно угасать. В апреле 1948 года ее забрали в больницу, где она умерла в возрасте 76-ти лет, причина смерти - острая дистрофия организма от постоянного недоедания или голода.

[belkafoto.livejournal.com]

Примерно через неделю после смерти бабушки у нас в коммунальной квартире в Скрябинском переулке, где я жил, раздался телефонный звонок, и мужской голос, не представившись, сказал: "Валерий, ваша мама заболела старой болезнью, если желаете узнать подробности, можете зайти по адресу..." и был назван номер дома и квартира, находящиеся в одном из переулков в районе улицы Чехова. В груди что-то оборвалось, и ноги сразу ослабли. Мне стало ясно: мать снова арестовали. Правда, обращение ко мне на Вы и имя "Валерий", которым в то время меня никто не называл, ограничиваясь коротким

88

"Лера", немного настораживало, но я все же на следующий день поехал по указанному адресу, но его не нашел. Конечно, переулок был и дом тоже, но не жилой, а занятый каким-то учреждением. Озадаченный вернулся домой, и только к вечеру "дошло", что, по-видимому, кто-то меня проверял, уточняя где живу, возможно, и как выгляжу, так как фотографии моей у органов безопасности, по-видимому, не было, а что я есть, стало известно после первого допроса матери.

[belkafoto.livejournal.com]

О чем я думал тогда? Странно, но страха не испытывал, хотя и был возбужден. По-видимому, подсознательно к аресту был готов уже давно, ясно сознавал, что в России я остался единственным живым мужчиной в семье и единственным в мире носителем родовой фамилии, поэтому был уверен, что теперь они воспользуются этим и уничтожат меня. И еще я представлял, что скажет девушка, с которой обещал встретиться сегодня, и не приду, а также, что подумает заведующий лабораторией Загормистр, когда я не принесу ему заполненные анкеты.