Онегин оскорбил
Nov. 19th, 2023 02:29 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaЗачем Онегин оскорбил Зарецкого
Гаспаров Б. М. Пять опер и симфония: Слово и музыка в русской культуре / Пер. с англ. С. Ильина. М.: Изд. дом «Классика-XXI», 2009. 320 с.
"ограничусь этой общей оценкой и небольшой выдержкой – из разбора сцены дуэли в «Онегине». Замечу, что в тех исследованиях, которые мне (впрочем, не пушкинисту) до сих пор приходилось читать, указание на то, что Онегин намеренно оскорбил Зарецкого*, сопровождается разъяснением смысла оскорбления (чем оскорбил), но не его цели (зачем оскорбил). Анализ цели обнаруживается в рекомендуемой книге Бориса Гаспарова (с. 127–131):
...Иногда противники мирились даже не выходя на поле, иногда им дозволялось встать одному против другого и принять требуемые ритуалом позы, а уж затем объявлялось, что дело решается миром. Превосходный пример дает дуэль, состоявшаяся у Пушкина в 1818 [1819. – М. Б.] году с близким лицейским другом, поэтом Вильгельмом Кюхельбекером. <…> Столь счастливое разрешение ссоры между друзьями было возможным потому, что их окружали люди, в таком разрешении заинтересованные. <…> В случае же Онегина и Ленского присутствовала одна, но страшная ошибка – выбор Ленским своего секунданта. <…> Зарецкий не предпринимает даже символической попытки примирить врагов <…> В таких обстоятельствах Онегин, как и любой из его современников, мог сделать лишь очень не многое. А между тем под поверхностью представленной нам картины кроется факт несомненный: кое-что он сделать все-таки попытался, и попытку эту можно назвать отчаянной. Он явился на место дуэли со своим слугой, месье Гильо, которого и представил как своего секунданта. И это было грубейшим нарушением правил. <…> Представить Зарецкому слугу как его ровню и вынудить этих двоих обсуждать условия дуэли означало нанести первому смертельное оскорбление, которое ставило его в положение смехотворное. На случай же, если Зарецкий сочтет это оскорбление непреднамеренным, – Онегин ведь не знал никого из соседей-помещиков и не мог попросить одного из них стать его секундантом, – Евгений еще и подчеркнул его на первый взгляд небрежными, а на деле тщательно продуманными словами:
«Мой секундант? – сказал Евгений, –
Вот он: мой друг, monsieur Guillot
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – Начнем, пожалуй,
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.
Рассказ ведется так быстро, стихи текут столь плавно, что нам трудно остановиться и задуматься о том, что здесь, на самом деле, было сказано, оценить каждую интонацию, каждый жест и каждую паузу. <…> Онегин, приведя с собой слугу и отрекомендовав его как честного, по крайней мере, малого, нанес Зарецкому обдуманное и несомненное оскорбление, сопровождавшееся еще и угрожающим жестом: «Я не предвижу возражений» – то есть, если у вас имеются какие-то возражения, милости прошу, высказывайтесь. Относительно того, какой глубины оскорбление ему наносят, Зарецкий при его-то опыте, ни малейших иллюзий не питал; прикушенная губа свидетельствует о его гневе и нерешительности. Если бы при этой сцене присутствовал свидетель, способный понять, что здесь происходит, у Зарецкого не осталось бы иного выбора как только признать себя оскорбленным и потребовать удовлетворения. А открытое столкновение с Зарецким попросту сорвало бы дуэль с Ленским, изменив неотвратимый ход дальнейших событий. При этом Онегин вовсе не уклонялся от опасности – напротив, Зарецкий был противником потенциально более опасным, чем Ленский, – однако предпринятое им могло избавить его от необходимости убить друга или пасть от дружеской руки. И снова неопытность Ленского – та же роковая наивность, которая заставила Татьяну написать письмо Онегину, – случиться этому не позволила. Расчет Зарецкого оказался верным – оскорбление, нанесенное в присутствии Ленского, было равносильно оскорблению, нанесенному в отсутствие каких бы то ни было свидетелей. И, человек совершенно бесчестный, он предпочел проглотить оскорбление и принять слугу, как равного себе, но не рисковать открытой стычкой. Отчаянная попытка Онегина оказалась тщетной. Мы можем ощутить длину паузы, по завершении которой он осторожно осведомляется: «Что ж, начинать?»
Позволю себе напомнить об ином, чем у Гаспарова, истолковании мимики Зарецкого (в комментарии Лотмана): «Упоминание о том, что Гильо „малый честный“, было прямым оскорблением Зарецкого, поскольку подразумевало противопоставление в этом отношении одного секунданта другому. Именно поэтому „Зарецкий губу закусил“».
Однако на языке Пушкина «закусить губу» означает воздержаться не столько от проявления эмоций, сколько от опасного высказывания**. Иначе говоря, в оценке этой мимики прав, на мой взгляд, Гаспаров: секундант не только оскорблен, но и напуган. И тут у Гаспарова имеется авторитетный единомышленник – Лермонтов, внимательный читатель дуэльной главы «Онегина»***. В «Княжне Мери» он воспользовался разработанным у Пушкина образом бесчестного секунданта, виновника смерти «романтика» от руки протагониста, и заставил его «закусить губу» именно от страха:
– Хорошо! – сказал я капитану, – если так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях...
Он замялся.
https://m-bezrodnyj.livejournal.com/343746.html
Гаспаров Б. М. Пять опер и симфония: Слово и музыка в русской культуре / Пер. с англ. С. Ильина. М.: Изд. дом «Классика-XXI», 2009. 320 с.
"ограничусь этой общей оценкой и небольшой выдержкой – из разбора сцены дуэли в «Онегине». Замечу, что в тех исследованиях, которые мне (впрочем, не пушкинисту) до сих пор приходилось читать, указание на то, что Онегин намеренно оскорбил Зарецкого*, сопровождается разъяснением смысла оскорбления (чем оскорбил), но не его цели (зачем оскорбил). Анализ цели обнаруживается в рекомендуемой книге Бориса Гаспарова (с. 127–131):
...Иногда противники мирились даже не выходя на поле, иногда им дозволялось встать одному против другого и принять требуемые ритуалом позы, а уж затем объявлялось, что дело решается миром. Превосходный пример дает дуэль, состоявшаяся у Пушкина в 1818 [1819. – М. Б.] году с близким лицейским другом, поэтом Вильгельмом Кюхельбекером. <…> Столь счастливое разрешение ссоры между друзьями было возможным потому, что их окружали люди, в таком разрешении заинтересованные. <…> В случае же Онегина и Ленского присутствовала одна, но страшная ошибка – выбор Ленским своего секунданта. <…> Зарецкий не предпринимает даже символической попытки примирить врагов <…> В таких обстоятельствах Онегин, как и любой из его современников, мог сделать лишь очень не многое. А между тем под поверхностью представленной нам картины кроется факт несомненный: кое-что он сделать все-таки попытался, и попытку эту можно назвать отчаянной. Он явился на место дуэли со своим слугой, месье Гильо, которого и представил как своего секунданта. И это было грубейшим нарушением правил. <…> Представить Зарецкому слугу как его ровню и вынудить этих двоих обсуждать условия дуэли означало нанести первому смертельное оскорбление, которое ставило его в положение смехотворное. На случай же, если Зарецкий сочтет это оскорбление непреднамеренным, – Онегин ведь не знал никого из соседей-помещиков и не мог попросить одного из них стать его секундантом, – Евгений еще и подчеркнул его на первый взгляд небрежными, а на деле тщательно продуманными словами:
«Мой секундант? – сказал Евгений, –
Вот он: мой друг, monsieur Guillot
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – Начнем, пожалуй,
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.
Рассказ ведется так быстро, стихи текут столь плавно, что нам трудно остановиться и задуматься о том, что здесь, на самом деле, было сказано, оценить каждую интонацию, каждый жест и каждую паузу. <…> Онегин, приведя с собой слугу и отрекомендовав его как честного, по крайней мере, малого, нанес Зарецкому обдуманное и несомненное оскорбление, сопровождавшееся еще и угрожающим жестом: «Я не предвижу возражений» – то есть, если у вас имеются какие-то возражения, милости прошу, высказывайтесь. Относительно того, какой глубины оскорбление ему наносят, Зарецкий при его-то опыте, ни малейших иллюзий не питал; прикушенная губа свидетельствует о его гневе и нерешительности. Если бы при этой сцене присутствовал свидетель, способный понять, что здесь происходит, у Зарецкого не осталось бы иного выбора как только признать себя оскорбленным и потребовать удовлетворения. А открытое столкновение с Зарецким попросту сорвало бы дуэль с Ленским, изменив неотвратимый ход дальнейших событий. При этом Онегин вовсе не уклонялся от опасности – напротив, Зарецкий был противником потенциально более опасным, чем Ленский, – однако предпринятое им могло избавить его от необходимости убить друга или пасть от дружеской руки. И снова неопытность Ленского – та же роковая наивность, которая заставила Татьяну написать письмо Онегину, – случиться этому не позволила. Расчет Зарецкого оказался верным – оскорбление, нанесенное в присутствии Ленского, было равносильно оскорблению, нанесенному в отсутствие каких бы то ни было свидетелей. И, человек совершенно бесчестный, он предпочел проглотить оскорбление и принять слугу, как равного себе, но не рисковать открытой стычкой. Отчаянная попытка Онегина оказалась тщетной. Мы можем ощутить длину паузы, по завершении которой он осторожно осведомляется: «Что ж, начинать?»
Позволю себе напомнить об ином, чем у Гаспарова, истолковании мимики Зарецкого (в комментарии Лотмана): «Упоминание о том, что Гильо „малый честный“, было прямым оскорблением Зарецкого, поскольку подразумевало противопоставление в этом отношении одного секунданта другому. Именно поэтому „Зарецкий губу закусил“».
Однако на языке Пушкина «закусить губу» означает воздержаться не столько от проявления эмоций, сколько от опасного высказывания**. Иначе говоря, в оценке этой мимики прав, на мой взгляд, Гаспаров: секундант не только оскорблен, но и напуган. И тут у Гаспарова имеется авторитетный единомышленник – Лермонтов, внимательный читатель дуэльной главы «Онегина»***. В «Княжне Мери» он воспользовался разработанным у Пушкина образом бесчестного секунданта, виновника смерти «романтика» от руки протагониста, и заставил его «закусить губу» именно от страха:
– Хорошо! – сказал я капитану, – если так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях...
Он замялся.
https://m-bezrodnyj.livejournal.com/343746.html
