Вы писки

[arbeka]

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0100.shtml

"В русском языке князь был не силен."

"Бродя по улицам, мне, наконец, пришел в голову один приятель, которого
общественное положение ставило в возможность узнать, в чем дело, а может, и
помочь. Он жил страшно далеко, на даче за Воронцовским полем; я сел на
первого извозчика и поскакал к нему. Это был час седьмой утра. (179)

Года за полтора перед тем познакомились мы с В., это был своего рода
лев в Москве. Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер,
вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе
выпущенных; ссылки он не испытал, но слава осталась при нем. Он служил и
имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с
свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали
по-французски.
В русском языке князь был не силен."

((Похоже, извозчики были, что сейчас такси. Найти можно было в любое время и поехать почти куда угодно.
Насколько это было выгодно для "бомбилы" и для "клиента"?))
..................
«Было́е и ду́мы» — автобиографическая хроника Александра Ивановича Герцена, по форме близкая к роману. Представляет беспримерную в русской литературе панораму отечественной и европейской жизни середины XIX века. Произведение признано вершиной литературного творчества Герцена и одним из ключевых произведений русской литературы XIX века.

Написана в 1852—1868 годах, посвящена Н. П. Огарёву.
..........
Алекса́ндр Ива́нович Ге́рцен ( 1812, Москва — 1870 Париж

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В 1838 году во Владимире Герцен женился на своей двоюродной сестре Наталье Александровне Захарьиной; до отъезда из России у них родилось 6 детей, из которых до взрослого возраста дожили двое:

Александр (1839—1906), известный физиолог, профессор Лозаннского университета.
Иван (13.02.1841—18.02.1841)[23], умер через 5 дней после рождения.
Наталья (декабрь 1841), умерла через 2 дня после рождения.
Николай (1843—1851), был от рождения глухим, при помощи швейцарского педагога И. Шпильмана научился говорить и писать, погиб при кораблекрушении.
Наталья (Тата, 14.12.1844—1936), историограф семьи и хранитель архива Герцена.
Елизавета (1845—1846), умерла через 11 месяцев после рождения.

В эмиграции в Париже Наталья влюбилась в друга Герцена Георга Гервега. Она призналась Герцену, что «неудовлетворённость, что-то оставшееся незанятым, заброшенным, искало иной симпатии и нашло её в дружбе с Гервегом» и что она мечтает о «браке втроём», причём скорее духовном, нежели чисто плотском. В Ницце Герцен с женой и Гервег со своей женой Эммой, а также их дети жили в одном доме, образовав «коммуну», не предполагавшую интимных отношений вне пар. Тем не менее Наталья Герцен стала любовницей Гервега, что скрывала от мужа (хотя Гервег открылся своей жене). Узнав правду, Герцен потребовал отъезда Гервегов из Ниццы, но Гервег стал шантажировать его угрозой самоубийства. Спустя некоторое время Гервеги всё же уехали. В международном революционном сообществе Герцена осуждали за то, что он подверг жену «моральному принуждению» и воспрепятствовал её счастью с любовником.

В 1850 году жена Наталья родила дочь Ольгу (1850—1953), которая 23 года спустя, в 1873 году, вышла замуж за французского историка Габриэля Моно (1844—1912). По некоторым данным, Герцен сомневался в своём отцовстве, но никогда не заявлял об этом публично и признал ребёнка своим.

Летом 1851 супруги Герцены примирились, однако семью ждала новая трагедия. 16 ноября 1851 года около Гиерского архипелага в результате столкновения с другим кораблём затонул пароход «Город Грасс», на котором плыли в Ниццу мать Герцена Луиза Ивановна и его глухой от рождения сын Николай со своим воспитателем Иоганном Шпильманом; они погибли, и их тела никогда не были найдены. Подробнее об этой морской катастрофе см. в работе[24].

В 1852 году жена Наталья родила сына Владимира и через два дня умерла, сын также вскоре умер[25][26].

С 1857 года Герцен стал сожительствовать с женой Николая Огарёва Натальей Алексеевной Огарёвой-Тучковой, она воспитывала его детей. У них родилась дочь Елизавета (1858—1875) и близнецы Елена и Алексей (1861—1864, умерли от дифтерита). Совместные дети Герцена и Огарёвой-Тучковой официально считались детьми Огарёва.

В 1869 году Наталья Тучкова официально получила фамилию Герцена, которую носила вплоть до возвращения в Россию в 1876 году, после смерти Герцена.
Лиза Огарёва-Герцен, 1870-е годы.

Елизавета Огарёва-Герцен, семнадцатилетняя дочь Герцена и Огарёвой-Тучковой, покончила жизнь самоубийством из-за неразделённой любви к сорокачетырёхлетнему французу Шарлю Летурно во Флоренции в декабре 1875 года. Самоубийство имело резонанс, о нём писал Достоевский в очерке «Два самоубийства»[27].

Потомство детей Герцена — Александра и Ольги — очень многочисленно, потомки писателя живут в России, Швейцарии, Франции, США[28].

Ната́лья Алекса́ндровна Заха́рьина

[belkafoto.livejournal.com]

Ната́лья Алекса́ндровна Заха́рьина, в замужестве — Герцен (22 октября [3 ноября] 1817, Москва[1] — 2 [14] мая 1852, Ницца[2]) — двоюродная сестра и жена Александра Ивановича Герцена (с 1838 года), мать его детей. Один из центральных образов его мемуарного произведения «Былое и думы». Оставила большое эпистолярное наследие, дневник и план автобиографии.

Никола́й Плато́нович Огарёв (24 ноября [6 декабря] 1813, Санкт-Петербург — 31 мая [12 июня] 1877, Гринвич)

Наталья Алексеевна Тучкова-Огарёва (2 (14) июля 1829, с. Яхонтово Инсарского уезда Пензенской губернии — 30 декабря 1913 (12 января 1914), с. Старое Акшино Инсарского уезда Пензенской губернии) — российская мемуаристка.

Камердинер инстинктом понял это

[belkafoto.livejournal.com]

Не знаю, долго ли
я сидел, погруженный в горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то
странным одушевлением позвал меня с террасы.
- Что такое? - спросил я.
- Да пожалуйте сюда, взгляните.
Я вышел, не желая его обидеть, на террасу - и обомлел. Целый полукруг
домов пылал, точно будто все они загорелись в одно время. Пожар разрастался
с невероятной скоростью.
Я остался на террасе. Камердинер смотрел с каким-то нервным
удовольствием на пожар, приговаривая: "Славно забирает, вот и этот дом
направо загорится, непременно загорится".
Пожар имеет в себе что-то революционное, он смеется над собственностью,
нивелирует состояния. Камердинер инстинктом понял это.

глава «Кружение сердца»

[belkafoto.livejournal.com]

Написанию предшествовал тяжёлая полоса в жизни Герцена: рушились не только его революционные воззрения, но и семья[2].

Успех первых глав (про юношескую клятву на Воробьёвых горах, университетские годы и т. д.) был необычайный[3].

Отдельные главы писались с разрывом в несколько лет и публиковались в «Полярной звезде», главным образом в 1852—1855 года, хотя дописывать и пересматривать свою главную книгу[4] Герцен продолжал практически до конца жизни (до 1868 года).

Уже посмертно увидела свет самая, пожалуй, откровенная и знаменитая глава «Кружение сердца» об отношениях Герцена и его жены с парой Гервегов[4].

[belkafoto.livejournal.com]

Часть первая «Детская и университет» (1812—1834) — жизнь в доме отца
Часть вторая «Тюрьма и ссылка» (1834—1838) — дело об оскорблении его величества
Часть третья «Владимир-на-Клязьме» (1838—1839) — история любви Герцена и Натальи Александровны Захарьиной
Часть четвёртая «Москва, Петербург и Новгород» (1840—1847) — о западничестве и славянофильстве
Часть пятая «Париж — Италия — Париж (1847—1852): Перед революцией и после неё» — первые годы, проведенные Герценом в Европе, в том числе во время «весны народов»
Часть шестая «Англия (1852—1864)» — период жизни писателя в Лондоне после смерти жены
Часть седьмая «Русская эмиграция» — очерки о М. Бакунине и В. Печерине
Часть восьмая (1865—1868) — впечатления А. Герцена от путешествия по Европе
Часть девятая «Старые письма» — письма от Белинского, Чаадаева, Грановского и пр.

[belkafoto.livejournal.com]

Художественные особенности и значение

Для большинства читателей эта автобиография остаётся главной книгой Герцена. Её привлекательность главным образом в её свободе и очевидной искренности. Не то, чтобы в ней вовсе не было позы, — Герцен слишком француз и слишком романтик, чтобы обойтись без позы. Герцен — один из последних великих русских писателей, выросших на французском языке, и ничуть не боится честного и неприкрытого галлицизма. Это язык человека, который одинаково свободно говорит на многих языках. Но это именно его, герценовский язык, и он обладает совершенно стихийной жизненной силой. В нём очарование свободы и непосредственности, это текучая и богатая речь страстного, блестящего собеседника.

Герцен — великий портретист-импрессионист, и его впечатления (фр. impressions) об отце и других родных, о московских идеалистах и вождях европейской революции незабываемо-живые. Легкость его прикосновения, скользящего, без всякого нажима, сообщает этим портретам на диво убедительную подвижность. Не менее замечательны те пассажи книги, где он подводит под свой рассказ широкую историческую базу; в первых частях, повествующих о его жизни до ссылки, содержится самый широкий, самый правдивый и самый проницательный обзор русской социальной и культурной истории первой половины девятнадцатого столетия. Это великая историческая классика[4].
— Д. С. Мирский. История русской литературы

Нам такая программа не нужна»[источник не указан

[belkafoto.livejournal.com]

«Былое и думы» — советский семнадцатисерийный телеспектакль 1973 года, экранизация одноимённой книги А. И. Герцена.

Первые 3 серии были сняты главной редакцией Четвёртой программы ЦТ в конце 1960-х годов. После прихода Лапина к руководству ЦТ производство было приостановлено:

«Это программа для интеллигенции. А интеллигенция и без телевидения находит свои источники информации. Нам такая программа не нужна»[источник не указан 1386 дней]

В результате четвёртая программа в 1970 году была закрыта. Спектакль в итоге был доснят, но на другом канале.

Показ
В период перестройки спектакль «пропал» из России, и позже появился в Канадском сегменте интернета на платном сайте, и только оттуда его вернули отечественному зрителю.

[belkafoto.livejournal.com]

Михаил Федорович Орлов был один из основателей знаменитого Союза
благоденствия, и если он не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата,
пользующегося особой дружбой Николая и который первый прискакал с своей
конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря. Орлов был послан в свои
деревни, через несколько лет ему позволено было поселиться в Москве. В
продолжение уединенной жизни своей в деревне он занимался политической
экономией и химией., Первый раз, когда я его встретил, он толковал о новой
химической номенклатуре. У всех энергических людей, поздно начинающих
заниматься какой-нибудь наукой, является поползновение переставлять мебель и
распоряжаться по-своему. Номенклатура его была сложнее общепринятой
французской. Мне хотелось обратить его внимание, и я, вроде captatio
benevolentiae 4 стал до(182)казывать ему, что номенклатура его хороша, но
что" прежняя лучше.
Орлов поспорил - потом согласился.
Мое кокетство удалось, мы с тех пор были с ним в близких сношениях. Он
видел во мне восходящую возможность, я видел в нем ветерана наших мнении,
друга наших героев, благородное явление в нашей жизни.
Бедный Орлов был похож на льва в клетке. Везде стукался он в решетку,
нигде не было ему ни простора, ни дела, а жажда деятельности его снедала.
После падения Франции я не раз встречал людей этого рода, людей,
разлагаемых потребностью политической деятельности и не имеющих возможности
найтиться в четырех стенах кабинета или в семейной жизни. Они не умеют быть
одни; в одиночестве на них нападает хандра, они становятся капризны,
ссорятся с последними друзьями, видят везде интриги против себя и сами
интригуют, чтоб раскрыть все эти несуществующие козни.

[belkafoto.livejournal.com]

Он был очень хорош собой; высокая фигура его, благородная осанка,
красивые мужественные черты, совершенно обнаженный череп, и все это вместе,
стройно соединенное, сообщали его наружности неотразимую привлекательность.
Его бюст - pendant 6 бюсту А. П. Ермолова, которому его насупленный,
четвероугольный лоб, шалаш седых волос и взгляд, пронизывающий даль,
придавали ту красоту вождя, состаревшегося в битвах, в которую влюбилась
Мария Кочубей в Мазепе.

[belkafoto.livejournal.com]

Обед был большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского, брата
жены Орлова. Раевский был тоже в опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н.
Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под
Бородиным возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал
ему об Огареве и спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь сделать?
Лицо Раевского подернулось облаком, но это было не выражение плаксивого
самосохранения, которое я видел утром, а какая-то смесь горьких воспоминаний
и отвращения.
- Тут нет места хотеть или не хотеть, - отвечал он, - только я
сомневаюсь, чтоб Орлов мог много сделать; после обеда пройдите в кабинет, я
его приведу к (184) вам. Так вот, - прибавил он, помолчав, - и ваш черед
пришел; этот омут всех утянет.
Расспросивши меня, Орлов написал письмо к князю Голицыну, прося его
свиданья.
- Князь, - сказал он мне, - порядочный человек; если он ничего не
сделает, то скажет по крайней мере правду.
Я на другой день поехал за ответом. Князь Голицын сказал, что Огарев
арестован по высочайшему повелению, что назначена следственная комиссия и
что матерьяльным поводом был какой-то пир 24 июня, на котором пели
возмутительные песни. Я ничего не мог понять. В этот день были именины моего
отца; я весь день был дома, и Огарев был у нас.
С тяжелым сердцем оставил я Орлова; и ему было нехорошо; когда я ему
подал руку, он встал, обнял меня, крепко прижал к широкой своей груди и
поцеловал.
Точно будто он чувствовал, что мы расстаемся надолго.
Я его видел с тех пор один раз, ровно через шесть лет. Он угасал.
Болезненное выражение, задумчивость и какая-то новая угловатость лица
поразили меня; он был печален, чувствовал свое разрушение, знал расстройство
дел - и не видел выхода. Месяца через два он умер; кровь свернулась в его
жилах.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько слов глубокой симпатии, сказанные семнадцатилетней девушкой,
которую я считал ребенком,; воскресили меня.
Первый раз в моем рассказе является женский образ... и, собственно,
один женский образ является во всей моей жизни.
Мимолетные, юные, весенние увлечения, волновавшие душу, побледнели,
исчезли перед ним, как туманные картины; новых, других не пришло.
Мы встретились на кладбище. Она стояла, опершись на надгробный
памятник, и говорила об Огареве, и грусть моя улеглась.
- До завтра, - сказала она и подала мне руку, улыбаясь сквозь слезы.
- До завтра, - ответил я.., и долго смотрел вслед за исчезавшим образом
ее.
Это было девятнадцатого июля 1834.

[belkafoto.livejournal.com]

«Арабе́ски» — сборник сочинений Николая Васильевича Гоголя в двух частях, составленный автором. Опубликован в первой половине января 1835 года (цензурное разрешение — 10 ноября 1834 года)[1]. Сборник очень разнообразен по содержанию, отсюда название: «арабески» — особый тип орнамента из геометрических фигур, стилизованных листьев, цветов, элементов животных, возникший в подражание арабскому стилю. Сборник объединял в себе статьи по летописи, географии, художеству, также несколько художественных произведений[2].

ТИФОИДНАЯ ГОРЯЧКА

[belkafoto.livejournal.com]

ТИФОИДНАЯ ГОРЯЧКА

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Зимой 1848 была больна моя маленькая дочь. Она долго разнемогалась,
потом сделалась небольшая лихорадка и, казалось, прошла; Райе, известный
доктор, советовал ее прокатить, несмотря на зимний день. Погода была
прекрасная, но не теплая. Когда ее привезли домой, она была необыкновенно
бледна, просила есть и, не дождавшись бульона, уснула возле нас на диване;
про(461)шло несколько часов, сон продолжался. Фогт, брат натуралиста,
студент медицины, случился у нас. "Посмотрите, - сказал он, - на ребенка,
ведь это вовсе не естественный сон". Мертвая, слегка синеватая бледность
лица испугала меня, я положил руку на лоб - лоб был совершенно холодный. Я
бросился сам к Райе, по счастью застал его дома и привез с собой. Малютка не
просыпалась; Райе приподнял ее, сильно потрес и заставил меня громко звать
ее по имени... она раскрыла глаза, сказала слова два и снова заснула тем же
сном, тяжелым, мертвым, дыхание едва-едва было заметно, она в этом
состоянии, с небольшими переменами, оставалась несколько дней, без пищи и
почти без питья; губы почернели, ногти сделались синие, на теле показались
пятны, - это была тифоидная горячка. Райе почти ничего не делал, ждал,
следил за болезнью и не слишком обнадеживал.
Вид ребенка был страшен, я ждал с часа на час кончины. Бледная и
молчащая, сидела моя жена день и ночь у кроватки; глаза ее покрылись тем
жемчужным отливом, которым высказывается усталь, страдание, истощение сил и
неестественное напряжение нерв. Раз, часу во втором ночи, мне показалось,
что Тата не дышит; я смотрел на нее, скрывая ужас; жена моя догадалась.
- У меня кружится в голове, - сказала она мне, - дай воды.
Когда я подал стакан, она была без чувств. И. Т<ургенев>, приходивший
делить мрачные часы наши, побежал в аптеку за аммониаком, я стоял неподвижно
между двумя; обмершими телами, смотрел на них и ничего не делал. Горничная
терла руки, мочила виски моей жене. Через несколько минут она пришла в себя.

[belkafoto.livejournal.com]

Тот, кто раз на своих руках держал младенца и чувствовал, как он
холодел, тяжелел, становился каменным;
кто слышал последний стон, которым тщедушный организм умоляет о пощаде,
о спасении, просится остаться на свете; кто видел на своем столе красивый
гробик, обитый розовым атласом, и беленькое платьице с кружевами, так
отличающееся от желтого личика, - тог при каждой детской болезни будет
думать: "Отчего же не быть и другому гробику вот на этом столе?"
Несчастие - самая плохая школа!

[belkafoto.livejournal.com]

Прошло с четверть часа. Кто-то тихо положил мне руку на плечо, - это был
Довиат, молодой энтузиаст, проповедовавший в Германии a la Ruge какой-то
своего рода неокатолицизм и уехавший в 1847 в Америку.
Он был бледен, черты его расстроены, длинные волосы в беспорядке; на
нем было дорожное платье.
- Боже мой! - сказал он, - как мы с вами встречаемся.
- Когда вы приехали?
- Сегодня. Узнав, в New-Yorke о февральской революции, о всем, что
делается в Европе, я на скорую руку продал все, что мог, собрал деньги и
бросился на пароход, полный надежд и с веселым сердцем. Вчера в Гавре я
узнал о последних событиях, но моего воображения недоставало, чтоб
представить себе это...
Мы оба еще раз посмотрели, и у обоих глаза были полны слез.
- Ни дня, ни одного дня в проклятом городе! - сказал взволнованный
Довиат и был в самом деле похож на юного пророчествующего левита. - Вон
отсюда! Вон! Прощайте - еду в Германию!
Он уехал и попался в прусскую тюрьму, где просидел лет шесть.

[belkafoto.livejournal.com]

...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека... С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.

[belkafoto.livejournal.com]

За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.