развязными шагами больших ног

[arbeka]

((Рассказ "Три рубля" был написан в 1944.
Бунину стукнуло 74. Уже не мальчик, как говорится.

В тексте мне слышится какая-то фальшивая нота.
Возможно, бросается в глаза неудачное сочетание "реальной эротики"
и придуманной сентиментальности.

Хотелось бы отметить пассивное поведение лирического героя,
активна девственная дева.
И, такая штука.
"Гимназистка" обучена минимуму:
знает сумму, которую должна требовать,
знает, сколько дать на чай половому, помнит, что дверь надо закрыть.
(Вопрос гигиены стыдливо замалчивается.)
..........
Почему дева выбрала такой способ самообеспечения,
а не пошла, к примеру, в церковь,
остается непонятным.

Главная идея: как славно жилось!
Всего за 3 целковых можно было целую целку купить.))
...............
"Я выглянул: кроме самовара, полоскательницы, стакана и тарелки с.
булкой, на подносе была еще чашка.
- А чашка зачем? - спросил я.
Коридорный ответил, заиграв глазами:
- Там вас одна барышня спрашивает, Борис Петрович.
- Какая барышня?
Коридорный пожал плечом и манерно усмехнулся.
- Понятно какая. Очень просила впустить, обещала рубль на чай, если
хорошо заработает. Видела, как вы подъехали...
- Из уличных, значит?
- Ясное дело. Таких у нас никогда незаметно было: приезжие обыкновенно
за барышнями к Анне Матвеевне посылают, а тут вдруг какая-то сама входит.
Ростом замечательная и вроде гимназистки.
Я подумал о скучном вечере, который предстоял мне, и сказал:
- Это забавно. Впусти ее.
Коридорный радостно исчез. Я стал заваривать чай, но в дверь тотчас
постучали, и я с удивлением увидал, как, не дожидаясь ответа, в комнату
развязными шагами больших ног в старых холщовых туфлях вошла рослая девушка
в коричневом гимназическом платье и соломенной шляпке с пучком искусственных
васильков сбоку.
- Вот шла и забрела на огонек к вам, - с попыткой иронической усмешки
сказала она, отводя в сторону темные глаза.
Все это было совсем не похоже на то, что я ожидал, я слегка растерялся
и ответил не в меру весело:
- Очень приятно. Снимайте шляпку и присаживайтесь чай пить.
За окнами вспыхнуло уже фиолетово и совсем широко, гром прокатился
где-то близко и предостерегающе, в комнату пахнуло ветром, и я поспешил
затворить окна, обрадовавшись возможности скрыть свое смущение. Когда я
обернулся, она сидела на диване, сняв шляпку и закидывая назад стриженые
волосы продолговатой загорелой рукой. Волосы у нее были густые, каштановые,
лицо несколько широкоскулое, в веснушках, губы полные и сиреневые, глаза
темные и серьезные. Я хотел шутливо извиниться, что я без пиджака, но она
сухо посмотрела на меня и спросила:
- Сколько вы можете заплатить?
Я опять ответил с деланной беспечностью:
- Успеем еще сговорится! Выпьем прежде чайку.
- Нет, - сказала она, хмурясь, - я должна знать условия. Я меньше трех
рублей не беру.
- Три так три, - сказал я с той же глупой беспечностью.
- Вы шутите? - спросила она строго.
- Нисколько, - ответил я, думая: "Напою се чаем, дам три рубля и
выпровожу с богом".
Она вздохнула и, закрыв глаза, откинула голову на отвал дивана. Я
подумал, глядя на ее бескровные, сиреневые губы, что она, верно, голодна,
подал ей чашку чаю и тарелку с булкой, сел на диван тронул ее за руку:
- Кушайте, пожалуйста.
Она открыла глаза и молча стала пить и есть. Я пристально смотрел на ее
загорелые руки и строго опущенные темные ресницы, думая, что дело все больше
принимает нелепый оборот, и спросил:
- Вы здешняя?
Она помотала головой, запивая булку:
- Нет, дальняя...
И опять замолчала. Потом стряхнула с колен крошки и вдруг встала, не
глядя на меня:
- Я пойду раздеваться.
Это было неожиданнее всего, я хотел что-то сказать, но она повелительно
перебила меня:
- Затворите дверь на ключ и опустите шторы на окнах. И пошла за
перегородку.
Я с бессознательной покорностью и поспешностью опустил шторы, за
которыми продолжали все шире сверкать молнии, будто стараясь поглубже
заглянуть в комнату, и все настойчивее катились сотрясающиеся гулы, повернул
в прихожей дверной ключ, не понимая, зачем я все это делаю, и уже хотел было
войти к ней с притворным смехом, перевести все в шутку или соврать, что у
меня страшно разболелась голова, но она громко сказала из-за перегородки:
- Идите...
И я опять бессознательно повиновался, вошел за перегородку и увидел ее
уже в постели: она лежала, натянув одеяло до подбородка, дико смотрела на
меня совершенно почерневшими глазами и сжимала постукивающие зубы. И в
беспамятстве растерянности и страсти я дернул одеяло из ее рук, раскрыв все
ее тело в одной коротенькой заношенной сорочке. Она едва успела поймать
голой рукой деревянную грушу над изголовьем и потушить свет...
..................
"Книга «Тёмные аллеи» (1943—1946), над которой писатель работал в предвоенные и военные годы, вызвала неоднозначную реакцию среди коллег и читателей Бунина. Если поэт Глеб Струве назвал произведения, включённые в сборник, «лучшими рассказами о любви-страсти в русской литературе», то Марк Алданов сообщил автору о письмах, поступавших в редакцию «Нового журнала», который напечатал несколько новелл. По словам Алданова, подписчики издания возмущались избытком эротических сцен, а некий учёный прислал письмо с вопросом: «Ну как же можно? У меня жена»[201]. В сборник, название которого было подсказано писателю строчками Николая Огарёва «Кругом шиповник алый цвел, / Стояли тёмных лип аллеи», вошли рассказы «Руся», «Поздний час», «Холодная осень», «Муза», «Барышня Клара», «Железная шерсть» и другие.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: 18+ (https://www.livejournal.com/category/18+?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.